На языке лжи

В квартире висел сложный, многослойный аромат: горьковатая нота свежего кофе, доносившаяся из чашек, сливочно-землистый шлейф только что съеденного ризотто с грибами и трюфельным маслом, и что-то ещё — неосязаемое, но ощутимое. Запах предвкушения. Запах нераскрытой интриги, витавшей в воздухе с момента, как Диего многозначительно подмигнул за столом. Сам Диего, вытерев начисто последнюю тарелку и водрузив её на сушилку с видом человека, завершившего важный этап операции, обернулся к Стайлзу. Тот сидел на высоком барном стуле у кухонного острова, всё ещё выглядел немного заспанным, размягченным глубоким сном, но в его глазах уже появилась привычная собранность. Он чувствовал смену атмосферы. — Так, солнышко наше лесное, — начал Диего, снимая с рук полотенце и бросая его на столешницу. — Теорией подкрепились, практика ждёт. Пора, как говорится, раскрывать карты и объявлять козыри. А именно — наш недельный, священный, пятничный ритуал. Амелия, допивавшая свой стакан воды, громко вздохнула и закатила глаза так, будто собиралась рассмотреть собственный мозг. Однако это был ритуал и в её исполнении — протест был чисто формальным, декоративным. В самих уголках её губ, прикрытых стеклом, играла непослушная, предательская улыбка. — Учитывая твой тон, это звучит либо криминально, либо патологически нездорово, — заметил Стайлз, насторожившись. Его пальцы начали отстукивать нервную дрожь по матовой поверхности столешницы. — Я готов. Но хочу знать степень своего соучастия. — Ничего подобного! Это святое! — Диего воздел руки к небу, точнее, к потолочной люстре, как проповедник, обращающийся к пастве. Его тень на стене совершила гротескное па-де-де. — Правила просты и незыблемы, как устав монастыря, только веселее: каждую пятницу наша небольшая, но гордая компания обязана совершить нечто. Варианта два. Первый: нечто тупое до скрежета зубовного. Марафон дурацких романтических комедий девяностых. Поедание мороженого за тридцать долларов за порцию из фургончика в парке посреди ночи. Соревнование, кто дольше продержит на лбу ложку. — Он говорил быстро, энергично, жестикулируя. — Второй вариант: нечто безумное. Мотоциклы на пустынных трассах, спонтанные поездки за сотню миль ради одного конкретного вида, прыжки с парашютом, словом, всё, что заставляет адреналин петь в крови хоралом. — Диего сделал драматическую паузу, а затем его взгляд, тёплый и лукавый, переметнулся на Амелию. — А иногда, в особые, звёздные ночи, случается гениальное сочетание того и другого. Идеальный коктейль из идиотизма и восторга. Выбор зависит от общего… вайба. — И какой сегодня… вайб? — спросил Стайлз, медленно переводя взгляд с театрального Диего на Амелию. Он искал в её глазах подсказку, отмашку, намёк на то, стоит ли ему готовиться к побегу или к участию. Та покраснела так, что это стало заметно даже в мягком вечернем свете. Она отвела глаза, уткнувшись взглядом в причудливый узор морозных разводов на своём пустом стакане, будто там была зашифрована вся вселенная. Диего же расцвёл торжествующей ухмылкой, видя её смущение. — Сегодня вайб можно охарактеризовать как «оттянуться по полной, снять стокгольмский синдром после недели здравомыслия». Мы идём туда, где громко. Мы идём туда, где темно и тесно. Мы идём в клуб. — Он произнёс это слово с придыханием, как заклинание. — Не в какой-нибудь затхлый паб с липкими столами и пивом за три доллара, нет. А в тот самый. «Lilith». Место, куда без физиономии, уверенно смотрящей с двадцать первого года жизни, даже не подходят. Дверь там охраняют джентльмены размера XXL, с шеями шире моей головы и выражением лица, как у бульдога, размышляющего о тщете бытия. Стайлз медленно, очень медленно перевёл взгляд с сияющего Диего на сгорбленную, будто старающуюся стать невидимой, Амелию. Она сидела, склонив голову, и с фанатичным вниманием изучала мельчайшие детали узора на стекле, чувствуя на себе вес его взгляда, словно физическое давление. Он знал о ней многое. Знаком был с её ночными кошмарами, со шрамами на душе, с той стальной хваткой, которая помогала ей выживать. Но эта сторона её жизни в Сан-Франциско — сторона «принцессы», которой верховодит Диего, сторона клубов и фальшивых удостоверений, — она была для него терра инкогнита. Во время их долгих ночных разговоров, игры в бесконечные «20 вопросов» на дне рождения Лидии, эта тема как-то всегда ловко обходилась, отшучивалась, скользила в сторону. Теперь же он видел это ясно: здесь, в этом городе, за сотни миль от Бейкон-Хиллз, она была немного другой. Более раскованной. — Но есть одна небольшая, почти микроскопическая проблемка, — резко оборвал мысли Диего, с комичной внезапностью хлопнув себя ладонью по лбу. Лицо его изобразило наигранное, но убедительное озарение. — У тебя, мой друг, нет ключа от этого райского сада. Ни фейкового ай-ди, ни даже настоящего, но подходящего по возрасту. Ты, увы, как и мы, дитя несовершеннолетнее и юридически бесправное в вопросах ночных клубов премиум-класса. — Я… могу остаться, — начал было Стайлз, пожимая плечами, в его голосе звучала не готовность, а скорее осторожное зондирование почвы. Он ловил реакцию Ами. Но Диего уже не слушал. Его пальцы летали по экрану смартфона с быстротой опытного пианиста. — Молчи, твоя жертва не потребуется. Это решаемо. Это даже не проблема, а небольшая логистическая задачка. Нужно просто позвонить одному корешку, — Диего поднял палец вверх, а в его глазах вспыхнули огоньки азарта и предвкушения маленькой, но рискованной авантюры. Пока Диего, отойдя к окну, жестикулировал и вполголоса, но очень живо что-то обсуждал по телефону, в просторной гостиной повисла особая, плотная тишина. Амелия, наконец, преодолев неловкость, подняла глаза и встретилась взглядом со Стайлзом. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и изучал её с откровенным любопытством. В его тёмных, всегда немного усталых глазах читалось не просто удивление — там плескалась целая буря эмоций: лёгкое потрясение, озорная, почти восторженная насмешка, и что-то ещё, более глубокое — может, осознание, как мало он на самом деле знает об этой её жизни, отрезанной от Бейкон-Хиллз. — Что, Стилински, — тихо сказала она, разбивая молчание. Она перебирала в пальцах край салфетки, сворачивая её в тугую трубочку. — Думал, я тут только травяные чаи распиваю в компании когнитивно-поведенческого терапевта да скрупулёзно веду дневник душевных травм в стиле «пять причин, почему мне сегодня страшно»? — Признаюсь честно, нарисованный мною мысленный образ был более… аскетичным, — парировал он, и левый уголок его рта непослушно дрогнул, выдавая улыбку. — Что-то среднее между загадочной незнакомкой с грузом прошлого и отшельницей, медитирующей на звуки океана. А тут вдруг — фальшивые удостоверения, списки лучших клубов и, я подозреваю, знание наизусть бара всех окрестных бариста. Полный сюжетный поворот. — А что, тебя смущает эта лёгкая, пикантная криминальная жилка? — она приподняла одну бровь, входя в его игру. Их диалог всегда напоминал изящное фехтование: выпады, парирования, ни к чему не обязывающие колкости, за которыми всегда пряталось что-то большее — живой интерес, вызов, притяжение. — Я думала, ты ценишь нестандартный подход к жизни. — Меня? Да пожалуйста. Я же сын шерифа, — он сделал преувеличенно серьёзное, почти суровое лицо, скрестив руки на груди, но глаза его предательски смеялись, сверкая в полумраке. — Для меня это не «криминальная жилка», а профессиональный вызов. Я обязан изучить методы работы противника изнутри. Чисто в исследовательских целях. — Решено и подписано! — огласил Диего, врываясь обратно в их интимный круг общения, как ураган. Он щёлкнул замком телефона и засунул его в карман с видом полководца, разработавшего безупречный план. — Всё улажено. А пока… мне срочно требуется привести себя в божеский, нет, даже в демонически-привлекательный вид. — Он уже было направился к ванной комнате, размашисто выбрасывая ноги, но неожиданный вопрос Амелии заставил его остановиться, подаваясь интересу. — Стоп. — Она повернулась к Стилински, и её лицо внезапно стало серьёзным. Все игривые нотки разом исчезли. — Стайлз, а ты… ты Скотту звонил? В воздухе, казалось, что-то щёлкнуло, и температура в комнате упала на несколько градусов. Веселье испарилось, сменившись внезапной, леденящей реальностью. Все замерли. Лицо Стайлза вытянулось, на нём отразилось чистейшее, неподдельное «ой». — Чёрт. Чёрт-черт-черт. Где мой телефон? Он начал лихорадочно ощупывать карманы своих чужих, мягких штанов, но они были пусты. Диего, наблюдавший за этой пантомимой, беззвучно указал пальцем в сторону комнаты Рафаэля, его брови поползли к линии волос в немом вопросе. — Ты же оставил его там, на тумбочке, перед сном. Звонил отцу, помнишь? Стайлз рванул в комнату, как ошпаренный. Через несколько секунд он вернулся, сжимая в руке чёрный прямоугольник смартфона. Экран, который он нажал, озарился холодным, суровым светом, выхватив из полумрака его бледное лицо. На нём горело цифровое напоминание о реальности: 16 пропущенных вызовов. Все — от Скотта. И в этот самый миг, будто почувствовав, что жертва наконец-то на связи, устройство снова завибрировало и заиграло тот самый настойчивый, тревожный рингтон. Вибрация была такой сильной, что казалось, телефон вот-вот выпрыгнет у него из руки и убежит, гуляя по полу. Стайлз поднёс палец к губам, делая резкий, беззвучный знак «Т-с-с-с!», и, сделав глубокий, шумный вдох, принял вызов, поднеся трубку к уху. — Скотт, слушай, я могу объяснить… — Стайлз, чёрт возьми, ГДЕ ТЫ?! — из динамика вырвался голос, в котором смешались ярость, паника и огромное, неподдельное облегчение. Голос был громким, и Диего с Ами могли расслышать каждое слово. — Ты пропал с радаров! Я тебе звоню, стучусь во все мессенджеры — тишина! Дома ни тебя, ни твоего джипа! Я твоему отцу пытался дозвониться — у него смена! Я уже мысленно рисовал картину, как вызываю полицию и организую поисковую операцию с вертолётами, ты понимаешь?! — Я… я уснул, — забормотал Стайлз, его обычно быстрый и изворотливый мозг в состоянии паники выдал первое, самое нелепое, что пришло в голову. Глаза его бегали по комнате, ища хоть какую-то опору. — В лесу, в машине. Я… решил проехаться и… понимаешь, просто отключился. При слове «лесу» Диего, стоявший рядом и слушавший этот бредовый опус, резко закусил нижнюю губу. Его глаза стали размером с блюдца. Он отвернулся к стене, прижав ко лбу сжатый кулак, но его широкие плечи начали предательски подрагивать. Сдержать рвущийся наружу, истеричный, беззвучный смех было выше человеческих сил. Амелия, увидев, как его спина трясётся, а лицо, которое он на секунду повернул, стало багровым от напряжения, тоже не выдержала. Из её носа вырвался тихий, но совершенно отчётливый, похожий на писк мыши, смешок. Она тут же прикрыла рот ладонью, но её глаза, широко раскрытые и полные слёз от смеха, выдавали её с головой. В трубке воцарилась гробовая, леденящая тишина. Казалось, даже помехи на линии замерли, затаив дыхание. Эта пауза была красноречивее любых слов — тягучей, тяжёлой, как смола. — Стайлз, — голос Скотта прозвучал наконец, медленно, с неестественной, чересчур выверенной спокойностью, будто он с силой сдерживал что-то гораздо более громкое. — Сделай мне одолжение. Объясни. Почему я только что совершенно отчётливо услышал смешок — тот самый, с присвистом на вдохе, — своей сестры, которая, по всем планам и логике мироздания, должна находиться за четыреста миль отсюда, в Сан-Франциско, и звучать это должно из её собственного телефона, а не из твоего? Это был последний рубеж обороны. Все напряжение, копившееся в комнате, лопнуло, как мыльный пузырь, но вместо тишины его заполнил хаос. Амелия, не в силах больше сдерживаться, громко рассмеялась, закрыв лицо руками, но смех прорывался сквозь пальцы, звонкий и беззастенчивый. Диего, больше не пытаясь себя контролировать, захохотал, прислонившись лбом к прохладной стене и беззвучно колотя по ней ладонью. Даже Стайлз, сгорая от стыда и осознания полного провала своей авантюрной лжи, не смог сдержать короткого, нервного выдоха, который перерос в сдавленное, виноватое хихиканье. — Скотт, слушай, прости, я… это вышло максимально неловко, — пытался он объяснить, его слова пробивались сквозь спазмы смеха. — Мы… мы просто поспорили! Она не верила, что я могу вот так взять и приехать! Сказала, что я это только на словах! И я… я просто сел в машину в одиннадцать вечера и поехал! Без мысли, без плана! Честное слово, я не хотел тебя пугать, просто сорвался с катушек! Прости, что не позвал с собой, я… Из трубки послышался долгий, тяжелый, прочувствованный вздох. В нём было гораз больше облегчения, чем настоящего гнева. — Ладно. Ладно, чёрт с тобой. Главное, что ты не в канаве где-нибудь. В следующий раз, прежде чем совершать рыцарские подвиги, хотя бы смску кидай, идиот. Обидно, конечно. Все разъехались кто куда. Но у меня тут, знаешь ли, свои заботы. Работа. Потом его голос сменился, стал более сосредоточенным, деловым: — Ты сейчас на громкой связи? — Ага, — буркнул Стайлз, оглядывая своих товарищей по несчастью. — Переключи на обычный. И отдай трубку Амелии. Нам надо пару слов сказать без лишних ушей. Амелия, всё ещё утирая указательным пальцем подступившую слезу от смеха, взяла протянутый телефон. Она встретилась взглядом со Стайлзом — в его глазах читалось «спасай» — и жестом показала, что уходит говорить в спальню. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком, оставив в гостиной приглушённые звуки начинающегося вечера. Она присела на край кровати, прижала тёплый от чужой ладони корпус телефона к уху. — Да, командир? — Это что, часть твоей хитрой тактики? — спросил Скотт, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая до боли, старшая братская смесь заботы и подозрения. — Клянусь всеми святыми, я сама не ожидала такого сюжетного поворота, — честно ответила Ами, лёгкая улыбка всё ещё играла на её губах. — Видимо, его упрямство иногда работает быстрее, чем инстинкт самосохранения. Или тело у него действует оперативнее мозга. — В любом случае, — голос Скотта стал чуть строже, но уже без прежней паники, — я питаю наивную надежду, что вы там не будете творить полную, беспросветную дичь? — Всё зависит исключительно от твоего личного определения слова «дичь», — парировала Ами, глядя в тёмное окно, где зажигались первые огни. — Боже, Амс, — он простонал. — Всё будет в порядке, Скотт. Максимум, чего тебе стоит по-настоящему бояться, — так это того, что твоя сестра в конце концов начнёт встречаться с твоим лучшим другом. Вот это будет настоящая драма. — Бо-о-оже! — в трубке раздался стон, на этот раз совершенно искренний и полный ужаса. — Я не хочу об этом думать! И уж тем более — представлять! Мой мозг отказывается это обрабатывать! — Расслабься, — она тихо усмехнулась, рисуя пальцем узор на покрывале. — Это же всё ещё Стайлз. Ему понадобится ещё полгода только на то, чтобы решиться произнести что-то вслух. А потом ещё полгода — чтобы сделать хоть что-то. У нас вечность в запасе. Они поболтали ещё пару минут — о делах в Бейкон-Хиллс, о маме, о том, как пахнет город после вчерашнего дождя. Простые, связующие ниточки обычной жизни. Попрощались уже без прежнего напряжения. Когда Амелия вернулась в гостиную, обстановка изменилась. Диего, верный своему слову, уже отправил Стайлза отмываться с дороги и ото сна, и теперь сам, сидя на полу посреди комнаты, с видом алхимика перед таинственным зельем, рылся в содержимом большой чёрной спортивной сумки. Из неё он уже вытащил несколько предметов гардероба: рубашку в тёмную вертикальную полоску, пару идеально накрахмаленных чёрных джинсов, пояс с массивной пряжкой. Воздух медленно наполнялся ароматом дорогого кондиционера для белья и лёгкого, древесного парфюма. За стеной послышался ровный, убаюкивающий шум душа. Вечер, полный обещаний и тайн, неумолимо набирал обороты. — Лови, новая звезда подиума! — бросил он Стайлзу, едва тот переступил порог ванной, всё ещё накидывая на мокрые плечи тёмно-серое полотенце. Капли воды сверкали в его влажных волосах, как роса. — Нельзя же допустить, чтобы человек, совершивший подвиг, явился в храм ночных удовольствий в помятой дорожной футболке и штанах, пахнущих бензином и тоской. Это противоречит всем законам эстетики и моему личному чувству прекрасного. Так начался импровизированный показ мод в гостиной квартиры МакКоллов, больше похожий на таинственный ритуал посвящения. Диего, превратившийся из друга в требовательного стилиста, поочерёдно вручал Стайлзу предметы гардероба, извлечённые из сумки. Чёрные узкие джинсы, они казались провалами в пространстве. Тёмно-синюю рубашку из тонкого оксфорда, которую велел носить навыпуск. Просторный свитшот из мягчайшего хлопка с загадочным графическим принтом, изображавшим то ли созвездия, то ли схему метро несуществующего города. Стайлз покорно, с лёгким недоумением, но и с пробуждающимся интересом, менял наряды, поворачиваясь по команде. Каждый образ встречался пристальным, аналитическим взглядом Диего, сопровождаемым вердиктами: «Нет, это слишком „я студент-архитектор на защите диплома“. Скучно, предсказуемо». Или: «Слишком… мило. Ты выглядишь как герой подросткового сериала. Нам нужно что-то с зубами покрупнее». И всё это время на него смотрела Амелия. Её взгляд был другим — не критикующим, а изучающим, заинтересованным, как будто она видела не просто ткань на теле, а то, как одежда меняет самого человека, высвечивает новые грани. Остановились в итоге на, казалось бы, простом, но безошибочно выигрышном сочетании. Чёрные брюки свободного, но не бесформенного кроя, мягко ниспадающие по ногам, не стесняющие движений. И чёрная же рубашка из матовой, приятной на ощупь ткани, возможно, с небольшой долей вискозы, которая драпировалась легко и естественно. Расстёгнутая на две верхние пуговицы, она открывала ключицы и основание шеи, придавая лёгкую небрежность. Одежда сидела на его жилистой, поджарой фигуре идеально: подчёркивала ширину плеч, скрывая привычную, едва уловимую сутулость — следствие многих часов, проведённых за компьютером или в нервном ожидании. Он будто расправился, вытянулся в струну. — Вот, — с глубоким удовлетворением заключил Диего, отойдя на шаг и сложив руки на груди, как художник, отступающий от полотна. — Строго, но без пафоса и галстука. Таинственно, но без мрачной театральщины. Доступно для восприятия, но сохраняя интригу. Браво. Идеальный баланс. Амелия не сказала ни слова. Она просто смотрела, затаив дыхание где-то глубоко внутри. Смотрела, как мягкий материал ложится по рельефу его торса, как тень играет в складках ткани на сгибе локтя. Она видела, как преображается не просто силуэт, а сама его аура — из уставшего путника он превращался в кого-то собранного, потенциально опасного, уверенного в своём месте в этом вечере. Даже выражение его лица изменилось: исчезла остаточная растерянность, взгляд стал острее, в уголках губ затаилось нечто, напоминающее вызов. Он поймал её пристальный взгляд, задержал его на секунду дольше необходимого, и по его лицу расползлась та самая, знакомая, чуть кривая ухмылка. Он явно был доволен произведённым эффектом и тем, что этот эффект на неё подействовал. — Что, МакКол? Слова закончились? — поддел он, и в его тёмных, теперь подчеркнутых контрастом с одеждой глазах, вспыхнул тот самый озорной, живой огонёк, который она так хорошо знала и... ценила. — Заткнись уже, Стилински, — буркнула она, нарочито грубо, закатывая глаза к потолку в отчаянной попытке скрыть, как предательски горячая волна крови прилила к её щекам, окрасив их в нежный розовый цвет, заметный даже в полумраке комнаты. — Ты и так слишком доволен собой. Я пойду… наконец-то приведу себя в какой-никакой человеческий вид. Она скрылась в своей комнате, притворив дверь с более громким, чем требовалось, щелчком. За этой дверью в следующие двадцать пять минут происходила тихая метаморфоза. Слышались лишь приглушённые звуки открывающихся ящиков, шелест ткани, тихий гул фена. Это было время ожидания, нагнетания, приготовления к выходу на сцену вечера. И когда дверь наконец открылась снова, из неё вышла не та Амелия, что только что прятала смущённый взгляд за маской раздражения. Из неё вышла Принцесса. То самое алтер эго, которое знали и обожали в её сан-францисканской жизни. Каштановые волны, ещё недавно рассыпавшиеся по плечам, были теперь мастерски убраны в высокий, нарочито небрежный пучок на затылке. Каждая прядь будто занимала своё место по воле случая, но в этом хаосе была безупречная гармония. Из причёски выбивались несколько упрямых, пружинистых завитков, обрамлявших лицо — один касался щеки, другой вился у виска. Макияж был выполнен в классической, почти голливудской манере: безупречный тон, лёгкий румянец, и главный акцент — глаза. Они казались больше, глубже, подчёркнутые дымчатыми тенями и безупречно ровной, тонкой стрелкой, которая заканчивалась едва заметным, дерзким взлётом у внешнего уголка. Губы — натурального, почти прозрачного розового оттенка. Ничего кричащего, только изысканное мастерство, превращавшее её черты в произведение искусства. Но главным был наряд. На ней было чёрное платье-пиджак. Его крой был безупречен: он чётко очерчивал линию плеч, тонкую талию, и мягко облегал бёдра, прежде чем завершиться на несколько пальцев выше колена. Ткань, матовая и плотная, казалась одновременно сдержанной и бесконечно соблазнительной. Из-под подола виднелись чёрные кружевные колготки, рисунок которых напоминал паутину или морозные узоры. Завершали образ лаковые лодочки на стройном, но не чрезмерно высоком каблуке — они вытягивали линию ног, делая каждый её шаг отточенным и беззвучным. Она выглядела не просто «красиво» или «нарядно». Она выглядела божественно. Так, как будто сошла со страниц глянцевого журнала или с экрана чёрно-белого фильма, где каждый кадр — это поэма о стиле и женской силе. В гостиной, где Диего вполголоса что-то объяснял Стайлзу про особенности местной тусовки, воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Звук будто выкачали из комнаты. Оба замерли, словно перед ними возник не человек, а мираж, явление из другого измерения. Диего первым пришёл в себя — он медленно, с неподдельным, почти профессиональным восхищением, свистнул. Звук был протяжным и означал безоговорочную капитуляцию перед мастерством. Стайлз же не мог издать ни звука. Его взгляд, будто притянутый невидимым магнитом, медленно пополз снизу вверх: от острых носков лаковых туфель, скользнул по изящной линии ног в кружевной дымке, задержался на контрасте чёрной ткани платья и бледной кожи, на открытой линии ключиц, и наконец достиг лица. Он остановился на её губах, потом на стрелке, подчёркивающей разрез глаз, и на той самой непослушной пряди у виска. В горле у него пересохло, и он сглотнул, но это не помогло. Всё его обычно гиперактивное сознание на мгновение опустело, оставив лишь чистое, немое созерцание. Амелия, прекрасно ощущая на себе тяжесть этого двойного удара, не спешила. Она медленно, с королевским спокойствием, прошла через всю гостиную к входной двери, ловя их реакции краем глаза — будто периферийным зрением отмечая остолбеневшую фигуру Стайлза и сияющее лицо Диего. У самой двери она позволила себе маленькую, едва уловимую, но безоговорочно торжествующую улыбку. Уголки её губ дрогнули, и в глазах вспыхнули искорки того самого, знакомого им обоим озорства. — Что, парни, впервые живую богиню в радиусе трёх метров видите? — бросила она через плечо, голос её звучал низко, чуть хрипловато от сдерживаемых эмоций. Она наклонилась к тумбочке у зеркала, и это движение было таким же отточенным — спина прямая, изгиб тела плавный. Из тумбочки она извлекла небольшую лаковую сумочку на цепочке, которая идеально дополняла туфли. Выходя из квартиры, Диего, шедший первым и державший дверь, обернулся и окинул их обоих долгим, театрально-критическим взглядом. Его глаза блестели от восторга режиссёра, чья постановка превзошла все ожидания. — Знаете, а я только сейчас сообразил, — заявил он с деланной, преувеличенной невинностью, переводя взгляд с её безупречного чёрного силуэта на столь же безупречный, но в другой манере, силуэт Стайлза. — Вы отлично сочетаетесь. Прямо готовая пара для кадра. Чёрно-белое кино в стиле нуар. Он — загадочный незнакомец с тенью прошлого в глазах. Она — роковая красавица со стрелкой, способной убить. Осталось только дождаться, когда вы заведёте убийственно остроумный, полный намёков диалог на фоне стекающих по окну капель дождя и звуков саксофона из соседнего бара. Амелия толкнула его в плечо, но Диего оказался неумолим, как скала. Его азарт жизни уже разгорелся. — Стоять! Ни с места! — скомандовал он, расставив руки, словно перекрывая им путь к отступлению. — Принцесса, ты целую вечность ничего не выкладывала в инсту! Мир томится в неведении! Он должен увидеть, что ты не только жива, но и, как всегда, способна сводить с ума одним только взглядом. А раз у нас тут под рукой оказался ещё и живой декоративный незнакомец, то обязанность перед общественностью удваивается! Фотосессия! У моей Ауди! Немедленно! Он, словно пастух загнал к серебристому капоту уже заведённой машины. Мотор уже тихо урчал, а фары били двумя яркими, почти материальными лучами в сгущающиеся синие сумерки, выхватывая из темноты клубы пара от дыхания и блеск лака на её туфлях. Диего быстро настроил камеру на своём телефоне, отойдя на несколько шагов, и начал командовать с серьёзностью голливудского режиссёра: — Стайлз! Руку на её плечо! Не как будто ты кладёшь её на перила! Живо! Ами, смотри на него, а не в камеру, ты же не на паспорт! Давайте естественность, давайте химию! Их «естественность», как это часто и бывает, родилась не из лёгкости, а из первоначальной, комичной неловкости. Стайлз, послушно обняв её за плечи, почувствовал, как тонкая ткань её платья скользит под его пальцами, а её тело теплое и неожиданно хрупкое рядом. Она, фыркнув и не выдержав абсурдности ситуации, хихикнула и посмотрела на него, пробормотав что-то вроде: «Когда-нибудь я придумаю, как отомстить этому тирану». Он, чувствуя, как напряжение спадает, парировал, не отводя глаз: «Предлагаю начать со спущенных колёс. Уверен, у него есть враги». И в этот самый миг, когда их взгляды встретились, полные общего, понимающего веселья над ситуацией и друг над другом, щелкнул затвор. На получившемся снимке они не позировали. Они были. Оба смотрели друг на друга, застыв в самом разгаре смеха, который вот-вот должен был вырваться наружу. Фары автомобиля, находившегося сзади, создавали слепящий ореол вокруг их силуэтов, превращая их в тёмные, но живые фигуры на фоне сияния. Тени играли на их лицах, подчёркивая улыбки, смягчая черты. Они выглядели на этой фотографии… идеально. Амелия, заглянув через плечо Диего на экран, почувствовала, как жар разливается по её щекам с новой силой. Это было слишком… настоящее. Слишком откровенное. Но протестовать она не стала. Не смогла. Диего, ухмыляясь от уха до уха, с видом триумфатора мгновенно выложил снимок в её Instagram-истории, сопровождая дерзкой, но простой подписью: «Пятничный апгрейд. Vibe check: пройден». Она увидела, как уведомления о просмотрах начали сыпаться почти мгновенно, превращая этот интимный момент в публичное достояние. И всё же… она не стала удалять историю. Пусть видит весь этот шумный, любопытный мир. Пусть видят случайные подписчики и друзья из Сан-Франциско. Пусть видит Бейкон-Хиллс, — пронеслось у неё в голове с странным чувством вызова и лёгкости. Пусть увидят. Дорога в клуб пролетела в оглушительном хаосе. Диего выкрутил радио на полную, и салон заполнился мощными басами и знакомыми хитами, которые они орали хором, не стесняясь фальшивить. Стайлз, сначала сидевший на заднем сиденье рядом с Ами немного скованно, постепенно раскачался. Он отбивал ритм на колене, подпевал припевам, вступал в перепалку с Диего по поводу текстов песен. А когда Амелия, смеясь до слёз над какой-то абсурдной репликой Диего про «танцевальные движения белого человека», не глядя положила ему руку на колено, словно ища точку опоры в этом вихре веселья, он окончательно расслабился. Её прикосновение было простым, спонтанным. Но оно словно мягким разрядом прошло через ткань брюк, заземлило его, накрепко привязав к этому конкретному моменту, к вибрации сидений, к тёплому воздуху в машине, к её смеху рядом и к этому безумному, непредсказуемому приключению, в котором он теперь был не сторонним наблюдателем, а полноправным участником. На входе в клуб, представлявшее собой мрачное кирпичное здание без окон, в которое была врезана неоновая вывеска «Lilith» пульсирующим кроваво-красным светом, Диего уверенно кивнул вышибале. Тот, человек с телосложением медведя-гризли и лицом, выражавшим глубокую, философскую усталость от человечества, мельком, почти не глядя, скользнул взглядом по подсунутым ему фальшивым карточкам. Его толстый палец потрогала уголок удостоверения Ами — качественная, матовая ламинация не вызвала подозрений. Он безразлично махнул рукой: проходите. Диего действительно постарался на славу, и его связи, видимо, были нешуточными. Их накрыла с головой настоящая физическая волна звука. Она была не просто громкой — она была плотной, осязаемой субстанцией, которая вдавливалась в уши, вибрировала в грудной клетке, заставляла дрожать лёгкие. Темнота клуба была не абсолютной, её разрывали резкие, ослепительные вспышки стробоскопов, выхватывающие из мрака на мгновение скрюченные в танце силуэты, блеск пота на шеях, полуоткрытые рты. Воздух был густым от смеси духов, дыма и человеческого тепла, а пространство между телами казалось живым, пульсирующим и тесным. Гул сотен голосов, смех, крики и всепроникающий, гипнотический бит, от которого звенели зубы — всё это слилось в один мощный, дикий поток. Амелия на секунду инстинктивно вздрогнула, её плечи сжались, а пальцы непроизвольно впились в лаковую поверхность сумочки. Громкие, внезапные звуки всё ещё были для неё болезненным триггером, отголоском других, страшных рёвов. Но она зажмурилась, сделала глубокий, медленный вдох, чувствуя, как прохладный воздух смешивается с горячим клубным. Она выпрямила спину, откинула плечи назад и позволила губам растянуться в улыбку — не той, что была маской, а настоящей, решительной. Сегодня она не Амелия МакКолл, беженец из кошмара. Сегодня она просто девушка. Та самая, что с фальшивым ID проникла в запретное место, чтобы танцевать до упаду, кричать песни и чувствовать, как молодость бьёт в висках в такт музыке. Та, которую в этих стенах знали под именем Принцесса. Она оглянулась на Стайлза. Он застыл в полушаге от входа, словно наткнувшись на невидимый барьер. Его глаза, привыкшие сканировать обстановку на угрозы, метались по сторонам, пытаясь анализировать хаос, найти логику в мельтешении теней и вспышек. Плечи были подняты к ушам, напряжены до каменной твердости, а руки сжаты в кулаки у бёдер. Он выглядел не как гость в клубе, а как солдат, заброшенный на враждебную, шумную территорию и готовящийся к атаке со всех сторон. Диего, крикнув что-то неразборчивое про то, что пойдёт искать их компанию у резервации, ловко нырнул в толпу и растворился в ней, как русалка в волнах. Амелия, не раздумывая, шагнула к Стайлзу, перекрывая ему обзор толпы. Она взяла его за руку — её пальцы, прохладные и уверенные, обхватили его напряжённое запястье — и потянула за собой. Не в эпицентр танцпола, а в сторону, к длинной, изогнутой барной стойке, освещённой призрачным синим неоновым светом, который придавал лицам оттенок подводного мира. — Два «Негрони», пожалуйста! — крикнула она бармену, молодому парню с ирокезом и серьгой в брови, почти в ухо, чтобы её голос пробился сквозь стену звука. Заказав, она развернулась к Стайлзу, встав так близко, что между ними оставалось всего несколько сантиметров. Запах её духов — что-то тёплое, с нотками сандала и ванили — смешивался с его собственным, чистым, дорожным ароматом мыла. — Слушай меня, — начала она, не повышая голоса, но глядя прямо ему в глаза с такой интенсивностью, что, казалось, весь шум вокруг отступил. Её голос, низкий, хрипловатый от крика и эмоций, каким-то чудом пробивался сквозь какофонию, становясь якорем в этом море хаоса. — Это не Бейкон-Хиллс. Здесь нет альфа-оборотней, которые ждут твоей ошибки. Нет каннимы, охотящихся в темноте. Здесь нет никого, кто знает, кто мы на самом деле. Никому здесь нет дела до наших битв, наших потерь, нашего долга. Мы здесь — никто. Призраки. Просто два подростка с поддельными бумажками, которые чёртовски заслужили один-единственный вечер просто… быть. Быть собой. Не героями, не жертвами, не решателями проблем. Забудь всё. Отпусти контроль. Хотя бы до рассвета. Даже если не веришь, что сможешь — сделай вид. Для меня. Он смотрел на неё, и в его тёмных, широких глазах шла настоящая борьба. Привычная, въевшаяся в мышцы тревога, требовавшая постоянной готовности, сражалась с тёплым, настойчивым притяжением её слов, с искренним желанием в них поверить. Он видел её собственную победу над вздрогом, видел эту новую, стальную уверенность в её осанке. — Это… это не сработает, — прокричал он в ответ, но в его голосе уже была не уверенность, а сомнение. — Завтра всё вернётся. С прежней силой. Это просто побег. Иллюзия. — Нет. — она резко качнула головой, и та самая упрямая прядь окончательно выбилась из пучка, упав на щёку. — Оно не вернётся сильнее. Оно вернётся… точно таким же, каким и было. Но ты будешь знать, что можешь его отпустить. Что внутри тебя есть выключатель. Пусть даже временный. Пусть только на несколько часов. Ты сможешь дышать, не думая о каждом вдохе. Поверь мне. Он медленно, очень медленно выдохнул. Воздух вышел из его лёгких долгим, сдавленным стоном, будто он выпускал наружу что-то тяжёлое и колючее, что носил в груди. И по мере этого выдоха его плечи действительно опали, напряжение в челюсти ослабло, а кулаки разжались. Он не расслабился полностью — это было бы невозможно, — но каменная скорлупа вокруг него дала трещину. В этот момент бармен поставил перед ними два низких бокала для мартини. Внутри переливалась янтарно-красная жидкость, в которой плавал один крупный кубик льда, а тонкая долька апельсина, как маленький кораблик, касалась края. «Негрони». Горький, крепкий, взрослый. Амелия взяла свой бокал за тонкую ножку, и в её глазах, отражающих синий свет, вспыхнула искра — не просто веселья, а глубокого, личного воспоминания. Она повернулась к Стайлзу. — Ну что, Стилински, — сказала она, поднимая бокал между ними так, чтобы он оказался точно на линии, соединяющей их взгляды. — Выпьешь со мной? Ты же помнишь моё коронное, нерушимое правило на этот счёт? Уголки его губ, всё ещё бледных от напряжения, дрогнули и поползли вверх, образуя ту самую, знакомую, кривую ухмылку. — Выпивку — только с самыми симпатичными парнями в радиусе десяти миль? — прокричал он, и его голос впервые за вечер звучал не вызовом или тревогой, а почти привычным для них обоих поддразниванием. — Как хорошо, — она чуть склонила голову набок, и синий луч от подсветки стойки скользнул по её высокой скуле, высветив тонкую, почти фарфоровую кожу, — что мы уже решили, что ты подходишь под это описание, верно? Они чокнулись. Лёгкий, мелодичный звон хрусталя был крошечным, но ясным звуком в этом рёве. Их взгляды не отрывались друг от друга, пока бокалы соприкасались. Потом они одновременно сделали глоток. Горьковато-сладкий, обжигающий вкус джина, вермута и кампари разлился по языку — вкус взрослости, риска и изысканной свободы. Вокруг них бушевала музыка, толпа, жизнь в её самом громком и безрассудном проявлении. Но здесь, у синей барной стойки, под призрачным светом, образовался их маленький, хрупкий, но невероятно прочный островок. Островок, где на один вечер не было ни груза ответственности, ни тяжкого прошлого, ни тени будущего страха. Был только этот пристальный взгляд, этот горьковатый вкус свободы на губах и тихий, не нуждающийся в словах договор — быть сегодня просто двумя молодыми людьми. Двумя людьми, которым нравится быть рядом, которые смеются над одним и тем же, и которые, возможно, только здесь и сейчас могли позволить себе быть по-настоящему легкими. Один вечер. Полностью их. Без оглядки. Без долгов. Он только начинался, и его первый глоток был одновременно горьким и сладким, как само это обещание.