На языке лжи

Тяжёлая, массивная дверь в VIP-зону, обитая снаружи чёрной, мягкой, как бархат, тканью, захлопнулась за ними с глухим, почти бесшумным щелчком. И словно по волшебству, оглушительный рёв танцпола, давивший на барабанные перепонки, отступил, превратившись в далёкий, приглушённый гул. Здесь можно было дышать, не крича. Музыка теперь ощущалась не ушами, а всем телом — как низкочастотный бас, который проникал сквозь стены и пол, тихо вибрируя в костях. Сама комната была просторным, уединённым оазисом. Низкие, широкие диваны в тёмно-бордовой коже образовывали полукруг. Свет здесь был не слепящим, а каким-то бархатным: исходил от скрытых светильников в потолке и нескольких торшеров с тёмными абажурами, отбрасывающих мягкие круги на пол. В центре стоял огромный стол из тёмного дерева, буквально ломившийся от еды. Это был не просто набор закусок, а целый пир: деревянные доски, уставленные нарезками дорогих сыров с мраморными прожилками и орехами; чаши с сочными ягодами, виноградом и инжиром; серебряные подносы с мини-бургерами, крылышками в липко-сладком соусе, крошечными тарталетками. А в центре этого изобилия стояли бутылки — без всякой системы, демократично: матовая чёрная бутылка односолодового виски соседствовала с розовым игристым, а рядом скромно толпились банки газировки и тоника. За столом уже успела обосноваться компания. Четверо. Их было видно сразу, по той лёгкости, с которой они занимали пространство. Маттео восседал на центральном диване, откинувшись назад. Высокий, статный, с чертами, будто выточенными скульптором, он оживлённо что-то рассказывал, жестикулируя длинными, изящными пальцами. Его тёмные волосы были уложены с такой безупречной небрежностью, что на это наверняка ушло не меньше получаса. Рядом с ним, буквально прильнув к его плечу, сидела Хлоя. Её тёмные волосы были оживлены яркими розовыми прядями, выбивавшимися из-под берета. Она слушала Маттео, прикрыв глаза и улыбаясь чему-то своему. Напротив них, с деловым видом накладывая себе на тарелку крылышки и сыр, сидела Мила. Девушка спортивного сложения, в простой чёрной майке, обнажавшей сильные, подтянутые плечи. Её движения были точными и экономичными. Рядом с ней, словно вечный двигатель, жестикулировала Мариса — маленькая, живая, с короткой стрижкой и огромными выразительными глазами. Она то и дело вставляла свои реплики в рассказ Маттео, подправляя или дополняя детали. Дверь открылась, и внутрь ввалилась троица, нарушив уютную камерность момента. Диего шёл первым, сияя, как новогодняя ёлка, и разводя руками в приветственном жесте. — Народ! Встречайте живьём! Мы опоздали исключительно по уважительной причине — подбирали по пути беглого, но гениального придурка из другой вселенной! Все взоры — любопытные, оценивающие, заинтригованные — разом устремились на Стайлза, застывшего в дверях. Амелия, чувствуя, как под этим коллективным вниманием в щеках разливается тепло, сделала небольшой шаг вперёд, как бы слегка прикрывая его собой, представляя. — Ребята, это Стайлз. Стайлз, это… ну, собственно, все те самые люди, о которых я, возможно, чересчур много говорила. Или не говорила. Зависит от того, что ты запомнил. Диего, уже нашедший свой бокал и наливавший в него что-то янтарное из бутылки без этикетки, фыркнул, поднимая глаза к потолку. — Ребята, это самый легендарный, ахуенно упрямый придурок, который, проспорив с нашей Принцессой на пустом месте, взял, сел в свою развалюху-джип и проехал половину штата ночью, чтобы доказать, что он не просто трепло. Без смс, без звонков, без плана. Чистой воды поэзия на колёсах. В комнате на секунду повисла та самая, красноречивая тишина. Даже приглушённый бас из-за стены казался громче. Первым её нарушил Маттео. Он медленно, с явным одобрением, свистнул, оторвавшись от спинки дивана и пристальнее всматриваясь в Стайлза. — Серьёзно? Прямиком из Бейкон-Хиллс? Это же… — он мысленно прикинул расстояние, — далёковато. Очень. — На своём джипе? — уточнила Мила, отложив вилку и с неподдельным, профессиональным интересом оглядывая Стайлза с ног до головы, будто оценивая техническое состояние машины по водителю. — Уважение. И у него… все колёса ещё на месте после такого марш-броска? Первые минуты диалог давался с трудом. Стайлз стоял, слегка склонив голову, чувствуя себя не гостем, а лабораторным образцом под микроскопом оживлённого любопытства. Он отвечал кивками, отшучивался короткими, ничего не значащими фразами. Амелия видела, как его плечи снова слегка напряглись, а пальцы ищут что-то в кармане, чтобы занять себя. Но всё изменилось, когда Хлоя, поправив розовую прядь и улыбаясь загадочно, спросила своим мелодичным голосом: — Так что, правда, что у вас там, в вашем Бейкон-Хиллс, вообще творится какая-то дичь? Раз оттуда все так… сбегают время от времени? Вопрос повис в воздухе. И в Стайлзе что-то щёлкнуло. Не тревогой, а чем-то совсем другим. Амелия увидела, как знакомый, озорной огонёк, который она так ценила, вспыхнул в глубине его тёмных глаз. Уголки его губ дрогнули. — О, — сказал он, и его голос приобрёл ту самую, фирменную, чуть хрипловатую интонацию рассказчика, готового раскрыть великую тайну. Он сделал небольшой шаг вперёд, к столу, словно собирая вокруг себя внимание. — Вы даже представить себе не можете. Наши горные львы, которыми всех пугают, — это самое скучное, самое безобидное, что может с вами случиться в лесу. Местная фауна отдыхает. Там такое творится… — он сделал драматическую паузу, оглядев слушателей, — что скучать не приходится ни на секунду. Это как жить внутри перманентного, низкобюджетного, но очень настырного хоррора. Только представьте: вы идёте на ночное дежурство в библиотеку, делаете домашку по алгебре, а где-то рядом… — он понизил голос до конспирологического шёпота, — …происходит нечто абсолютно необъяснимое. И ты всегда где-то на периферии. Это не жизнь, а вечный квест на выживание с обязательными полугодовыми работами. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была другой — не настороженной, а заинтригованной. Потом Мариса фыркнула, а Маттео рассмеялся — громко, открыто. — Боже, — выдохнула Хлоя, её глаза расширились. — И ты всё ещё… в здравом уме? — Вопрос дискуссионный, — с полной серьёзностью парировал Стайлз, и на его лице расцвела та самая, кривая, самоироничная ухмылка. Лёд был сломан. Не общей вежливостью, а этой странной, тёмной шуткой, которая была ключом к его миру. И Амелия, наблюдая, как напряжение окончательно спадает с его плеч, почувствовала, как в её собственной груди распускается тёплый, тихий цветок облегчения. — И ты оттуда просто... сбежал? — переспросила Мариса, её бойкие глаза сверкали любопытством. Она подперла голову рукой, всем видом показывая, что готова слушать историю до рассвета. — «Сбежал» — это слишком громкое и окончательное слово, — парировал Стайлз, сделав глоток из бокала с чем-то темным, который кто-то ему сунул. Лёд позванивал о стекло, а Стилински даже не поморщился после глотка. — Это звучит так, будто я дезертир. Я скорее... осуществил стремительный тактический марш-бросок на дружественную территорию. — Он кивнул сначала в сторону Амелии, потом на Диего, который одобрительно поднял свой бокал. — С целью обмена стратегическим опытом в области выживания в условиях перманентного сюрреализма. А вот ваш Сан-Франциско... — он обвёл взглядом комнату, притворно-озадаченно приподняв бровь, — ...подозрительно, я бы даже сказал, тревожно спокоен. Никаких намёков на подземные культы или аномальную активность флоры. Я, честно говоря, чувствую себя немного дезориентированно. Не за кого даже волноваться. Пусто как-то. Его тон, эта смесь деловой серьёзности и откровенного абсурда, сработала идеально. В комнате грянул смех — не вежливый, а громкий, искренний. Маттео откинулся на спинку дивана, тряся головой, а Хлоя, хихикая, уткнулась лицом в его плечо. Стайлз постепенно втянулся в водоворот общения. Он больше не был образцом под стеклом, а стал рассказчиком, фокусом притяжения. Он парировал вопросы не односложно, а саркастичными, отточенными фразами, которые рождались где-то на стыке его параноидального ума и врождённого чувства юмора. Он рассказывал истории про Бейкон-Хиллс, которые балансировали на грани фантасмагории и кривой бытовухи: про школьные собрания, которые неожиданно прерывались из-за «незапланированной миграции редких видов летучих мышек»; про местную газету, где колонка светской хроники соседствовала с объявлениями о пропаже домашних животных с крайне специфическими описаниями («ищется хаски с глазами цвета расплавленного янтаря и странным шрамом в форме руны на левом боку»). Он превращал свой город в заповедник абсурда, приправленного канцелярским идиотизмом, и ребята ловили каждое его слово, то заливаясь смехом, то замирая в полу-недоверии, полу-восторге. Алкоголь лился рекой, точнее, неторопливым, но неиссякаемым ручьём. Бутылки на столе пустели, их место тут же занимали новые, принесённые официантом или самим Диего. Компания была живой, подвижной субстанцией. Маттео и Хлоя, словно единый организм, периодически уплывали в пульсирующую темноту танцпола, возвращаясь оттуда разгорячённые, с блёстками пота на висках. Мила, с видом профессионала, то и дело «проверяла периметр» — выходила в основное помещение клуба и возвращалась с короткими сводками: «У бара давка, но наш резерв стоит», или: «На левом фланге слишком много любителей латино, лучше пока тут». Диего же был вечным двигателем: он то исчезал, возвращаясь с подносом замысловатых шотов яркого цвета, то вёл оживлённые переговоры с официантом насчёт «чего-нибудь такого, от чего тётя из налоговой покажется милашкой», то пытался организовать что-то вроде караоке на испанском. И сквозь этот весёлый хаос тянулась невидимая, но прочная нить между Амелией и Стайлзом. Каждый раз, когда она вставала — поправить макияж, выйти на крошечный балкончик подышать воздухом, пропитанным музыкой и ночной прохладой, — взгляд Стайлза невольно, почти рефлекторно, следовал за ней. На его лице, только что расслабленном улыбкой, на мгновение проскальзывала тень — не паники, а той самой, привычной фоновой тревоги, сканирующей угрозы. Но она, будто чувствуя этот взгляд на своей спине, всегда оборачивалась у самой двери. И успевала — прежде чем скрыться из виду — бросить ему быстрый, успокаивающий взгляд. Едва заметное движение губ, складывающееся в слова «Я здесь», или маленькую, почти что тайную улыбку, которая говорила: «Всё в порядке. Я вернусь». Их связывала общая, скрытая от всех остальных, рана. Тёмная, чувствительная ткань психики, порванная в клочья и зашитая кое-как. И поэтому атмосфера клуба — эта давящая темнота, рёв, вырывающийся из динамиков, внезапные, ослепляющие вспышки стробоскопов, неожиданные прикосновения в толпе — била по обоим с одной и той же частотой. Они, как два настроенных на одну волну приёмника, ловили моменты, когда другому становилось тяжело. Видели, как плечи собеседника слегка вздрагивают от особенно резкого звука. Замечали, как взгляд на секунду замирает, теряя фокус, устремляясь вглубь каких-то невесёлых воспоминаний. Чувствовали, как дыхание на миг сбивается, когда кто-то неожиданно загораживает свет. И в эти микроскопические мгновения их взгляды встречались через шумную комнату. Не с сочувствием или жалостью, которые могли бы унизить. А с глубоким, безмолвным пониманием. Это молчаливое соучастие создавало между ними безопасный кокон, позволяя по крупицам, с осторожностью дикого зверя, отпускать контроль. Особенно после пары тех самых обжигающе-сладких шотов, преподнесённых Диего как «эликсир непотопляемой храбрости». И вот, в один из таких моментов, когда разговоры немного поутихли, а музыка снаружи набрала особенно настойчивый, ритмичный ход, Диего, уже изрядно разогретый и сияющий, как новогодняя гирлянда, вскочил на ноги. Он хлопнул в ладоши — громко, перекрывая гул голосов. — Так! Всем тюленям — подъём! — провозгласил он, размашистыми, загребущими движениями сгоняя всех с диванов, как пастух овец. — Мы тут засиделись, как совы на библиотечных стеллажах! Комната стала напоминать салон для медитаций, а должно быть — эпицентр землетрясения! Все вниз! На танцпол! История требует жертв, а мы требуем танца! Их небольшая, но шумная группа, как десантный отряд, высадившийся на берег чужой планеты, влилась в бурлящее, погранично-хаотичное море танцпола. Здесь уже не существовало отдельных тел — лишь единая, пульсирующая, залитая потом и пронизанная лазерными лучами биомасса. Здесь не было места сложным па или изящным движениям — выживала только примитивная, животная энергия. Прыжки на месте, от которых дрожали половицы. Неистовые, будто отбивающие такт от невидимых стен взмахи руками. Крики, вырывающиеся из глоток под знакомые, вбитые в подкорку припевы. Они отдавались этому полностью, без остатка, растворяя индивидуальность в гуле басов, становясь винтиками одного гигантского, дышащего организма. Стайлз и Амелия то теряли друг друга в этом водовороте, разлучаемые внезапным завихрением толпы или волной танцующих, то вновь находили, будто магнитные полюса. Хаос закручивал их, то сталкивая грудь в грудь так, что она чувствовала тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки, то разбрасывая на противоположные концы зала. Но с каждым новым воссоединением они задерживались рядом чуть дольше, чуть осознаннее. В один из таких моментов, когда знакомый ритм сменился на что-то медленнее и чувственнее, его руки нашли её. Он начал кружить её, не делая сложных шагов, просто вращаясь на месте, и она, поддавшись импульсу, запрокинула голову, смеясь тому абсурду и счастью, что пульсировало в её крови. Он не отпускал, даже когда бит снова ускорился, превратив медленный танец в просто близкое стояние среди толпы. Он не отпускал, пока одна из подруг — то ли Мариса с её хитрой улыбкой, то ли Хлоя с понимающим подмигиванием — не вклинивалась между ними и, смеясь, не утаскивала Амелию в свой девичий круг, где танцевали, держась за руки и крича слова песни. Но его взгляд, острый и тёмный, всегда, как компасная стрелка, возвращался к ней, выхватывая её силуэт из мельтешения. Так прошло, наверное, пара часов, а может, целая вечность — время здесь текло иначе, измеряясь не минутами, а количеством пропотевших футболок и охрипших голосов. Веки Амелии начали тяжелеть от накопившейся мышечной усталости, смешанной с лёгким, приятным головокружением от выпитого. Именно в этот момент её организм напомнил о физиологических потребностях. Она поймала взгляд Стайлза через головы танцующих и жестом, понятным только им двоим, показала направление — большой палец, указывающий в сторону, где угадывался выход к туалетам. Он тут же отреагировал, словно его и ждали этого знака. Ловко, как змея, протиснувшись сквозь плотную стену тел, он оказался рядом, наклонившись к её уху. Запах его кожи, смешанный с парфюмом и потом, ударил в нос. — Провожу, — просто сказал он, и в его голосе, пробивавшемся сквозь какофонию, слышалась не прежняя тревожная гипербдительность, а твёрдая, почти что железная решимость. Это был не вопрос. Он ждал её у выхода из женского туалета, прислонившись к прохладной бетонной стене, скрестив руки на груди. Когда она вышла, освежив лицо холодной водой и поправив сбившиеся пряди, он выпрямился, оттолкнувшись от стены. — Всё в порядке? — спросила она, сразу заметив, как его грудная клетка чуть тяжелее обычного поднимается и опускается под тёмной тканью рубашки. — Да, — выдохнул он, проводя рукой по влажному лбу. — Просто немного запыхался. Бег с препятствиями. Там, знаешь ли, атмосфера больше для кроссфита, чем для светской беседы. — Он слабо, но искренне улыбнулся, стараясь снять её возможную тревогу. — Иди к ребятам, я скоро. Мне нужно буквально пару минут. Просто постоять. Перезагрузиться. Она колебалась, задерживаясь рядом, изучая его лицо при тусклом свете коридорных ламп. Но он мягко, почти не касаясь, подтолкнул её в сторону зала, к рёву музыки. — Не волнуйся. Я в полной боевой готовности. Скоро буду. Вернувшись на танцпол, она снова попыталась отдаться ритму, но часть её внимания теперь была привязана к тому тёмному проёму, куда он скрылся. Краем глаза она заметила, как Стайлз отошёл чуть дальше, в тень у служебной двери, и его почти сразу же перехватил Диего. Тот что-то горячо, с характерной жестикуляцией, ему объяснял, показывая то на нее, то куда-то в сторону бара. Сердце Амелии на секунду сделало тревожный кульбит — старое чутьё, вынутое из сундука с прошлой жизнью, зашевелилось. Но Стайлз, будто обладая радаром на её беспокойство, обернулся именно в её сторону через головы толпы. Их взгляды встретились на секунду. И он — едва заметно, но совершенно отчётливо — кивнул. Один раз. Твёрдо. Сообщая без слов: «Всё хорошо. Не накручивай. Никакого кипиша». Она выдохнула, позволив плечам расслабиться. Он прав. Они в безопасности. Это не Бейкон-Хиллс. Здесь стены не таят порталов в другие измерения, а люди в толпе — просто люди. И буквально через пару минут он вернулся. Пробивался к ней сквозь толпу уже не как змея, а как ледокол — целенаправленно, плавно, но неуклонно. И что-то в нём действительно изменилось. Не в походке — он не шатался, не был пьянее, чем пять минут назад. Изменение было тоньше, глубже. Оно читалось в глазах. Исчезла последняя, едва уловимая тень внутренней борьбы, та самая, что обычно заставляла его взгляд метаться по углам, анализируя все возможные варианты развития событий и их последствия. Теперь его тёмные глаза были ясными, сфокусированными на одной-единственной точке — на ней. В них горела не адреналиновая лихорадка, а спокойная, холодная, почти хищная уверенность. Он шёл прямо к ней, не отводя взгляда, и пространство вокруг него будто расступалось, чувствуя эту новую, сконцентрированную энергию. Она потянулась к нему, инстинктивно, и он взял её руки в свои. Но на этот раз — не для того, чтобы покружить в общем ритме. Его пальцы сомкнулись вокруг её запястий, и он мягко, но с неумолимой, непререкаемой уверенностью притянул её к себе. Дистанция, которую они до сих пор соблюдали — ту самую безопасную дистанцию между друзьями, заигрывающими с опасностью, — испарилась. Теперь между ними оставалось лишь несколько сантиметров воздуха, нагретого общим дыханием и теплом тел. И танец изменился. Превратился из группового ритуала в нечто глубоко личное, интимное. Они больше не просто танцевали рядом. Они танцевали вместе. Его руки легли на её талию — уже не держа, а ощупывая её изгиб сквозь тонкую ткань пиджака-платья. Её ладони сначала покоились на его плечах, чувствуя напряжение мышц под рубашкой, а потом одна из них — будто сама собой, повинуясь импульсу, сильнее разума, — медленно поползла вверх. Пальцы коснулись тёплой кожи у основания его шеи, запутались в коротких, слегка влажных от пота волосах на затылке. Движения их тел стали не прыжками, а медленным, плавным раскачиванием в такт музыке, которая теперь звучала для них как отдалённый фон. Это был не танец отчаяния или бегства. Это был танец узнавания. Всё вокруг — мелькающие силуэты, ослепительные вспышки стробоскопов, грохочущий бас, даже друзья неподалёку — всё это расплылось, потеряло чёткость, растворилось в мареве. Весь клуб, весь мир сузился до нескольких точек соприкосновения. До жара его ладоней, прожигающего ткань на её боках. До тёплого выдоха у её виска, смешивающегося с её собственным дыханием. До ритма его сердца, который она чувствовала сквозь слои ткани и плоти, — ровного, сильного, бьющегося в унисон с её собственным пульсом. В её голове наконец-то стихли голоса: голос анализа, голос страха, голос прошлого. Она перестала думать. Она просто была. Полностью, без остатка, здесь и сейчас. С ним. --- Время, подчиняясь своим неумолимым законам, близилось к рассвету, хотя в клубе об этом не догадывался никто. Силы, подпитываемые адреналином и алкоголем, начали иссякать. Амелия почувствовала, как тяжелеют её веки, а ноги становятся ватными. Она могла бы заснуть стоя, прислонившись к его твёрдому, надёжному плечу, убаюкиваемая ритмом его дыхания. — Ребят, — сказала она, обрывая тихий разговор, который вёлся у них на расстоянии в сантиметры. Она обратилась ко всем, но взгляд её искал Диего. — Я, пожалуй, сдуваюсь. Батарейка села. — Уже? — разочарованно протянула Хлоя, её лицо, разгорячённое и счастливое, выразило искреннее сожаление. Остальные тоже выглядели не готовыми завершать ночь; даже Мила, обычно сдержанная, покачивала головой в такт какой-то новой, зажигательной песне. — Да, я на последнем издыхании, — улыбнулась Ами, потирая переносицу. — Стайлз, ты как? Остаёшься? Он тут же кивнул, не раздумывая ни секунды. Его ответ был мгновенным, как щелчок выключателя. — Иду с тобой. — Чёрт, вам вызвать такси? — пьяно, растягивая слова, предложил Диего, с трудом фокусируя на них затуманенный взгляд. Он едва держался на ногах, но сиял, как маяк. — Не надо, — покачала головой Амелия. — Отсюда до дома всего двадцать минут пешком, если идти по набережной. Мы, собственно, так сюда и собирались, если бы кое-кто, — она лукаво ткнула пальцем в грудь Диего, — не оказался таким ленивым тюленем и не настоял на машине. — Ой, всё, всё, валите уже, не портите нам атмосферу своим здоровым образом жизни, — замахал на них руками Диего, изображая брезгливость, но в его глазах светилась тёплая радость за них. — Только на связи будьте! — У тебя ключи от квартиры-то есть? — на всякий случай уточнила Амелия, уже отходя. — Ключи? Да у меня… — он похлопал себя по карманам, сделал театрально-озадаченное лицо, а затем рассмеялся. — Если что, к себе поеду! Не парься! Тебе на почту пришлют видео, как я сплю в лифте! — крикнул он им вслед, уже разворачиваясь обратно к компании, которая уже начинала новую волну веселья. --- Тяжёлая дверь клуба захлопнулась за их спинами с глухим, окончательным стуком, словно отрезая их от прежнего мира. И их накрыла… тишина. Не абсолютная, конечно. Её заполнял далёкий, усыпляющий гул просыпающегося города, шепот океана, доносившийся с залива, и редкие звуки проезжающих машин. Но после какофонии клуба эта тишина была оглушительной. Она звенела в ушах, заставляя перестраиваться каждый нерв. Воздух оказался прохладным, почти холодным, и бесконечно свежим. Он пах солёной морской сыростью, ночным жасмином где-то в чьём-то саду и той особой, утренней свободой, которая витает над городом перед самым рассветом. Они стояли на пустынной набережной, под редкими фонарями, отбрасывающими длинные, тающие тени. Первый глубокий, полногрудый вдох был подобен глотку живой, ледяной воды после долгой жажды. Он очищал лёгкие от сладкого дыма и духоты, прояснял сознание. Амелия закрыла глаза на секунду, вбирая в себя эту прохладу и тишину, чувствуя, как усталость и возбуждение начинают медленно переплавляться во что-то спокойное и светлое. Рядом стоял Стайлз, и его молчаливое присутствие было таким же естественным и необходимым в этой новой, тихой реальности, как и в шумной. Они не спешили двигаться с места, оба наслаждаясь этой резкой, прекрасной сменой декораций, этой внезапной, украденной у ночи паузой, которая принадлежала только им двоим. Первые минуты они шли молча, погружённые в этот неожиданный дар тишины. Шаги по тротуару отдавались эхом в предрассветной пустоте, их плечи иногда слегка соприкасались. Это молчание не было неловким — оно было насыщенным, наполненным эхом только что пережитого: музыкой, смехом, теплом толпы и тем особенным, новым напряжением, что висело в воздухе между ними сейчас. Они просто наслаждались — тишиной, прохладой, и тем, что могут идти рядом, не говоря ни слова, и это было достаточно. Потом Амелия заговорила — тихо, задумчиво, словно продолжая внутренний монолог вслух. Она говорила о друзьях: о том, как смешно и трогательно Маттео, этот образец светской безупречности, пытался поддержать разговор о «паранормальной активности» с серьёзным видом конспиролога. О том, как Мила оценивающе кивала на его самые абсурдные истории, будто составляла протокол. О том, как Хлоя и Мариса мгновенно приняли его в свой круг, словно он всегда там был. И о том, как Стайлз, к её удивлению и тайной радости, вписался в их безумную, пёструю компанию не как чужеродный элемент, а как недостающая деталь пазла. Разговор тек легко, как ручей после дождя, перемежаясь саркастичными шутками в адрес Диего («Он уже, наверное, пытается научить бармена делать шот «в честь дружбы народов») и мягкими, тёплыми подначками друг другу. — Спорим, ты не ожидал увидеть такую версию меня? — вдруг спросила она, остановившись у перил набережной и глядя на воду, окрашенную в нефритово-чёрные тона, в которой отражались предрассветные огни города, дрожащие и растянутые. — «Принцессу» в её естественной среде обитания. Со всей этой мишурой, фальшивыми ID и умением держаться на каблуках до пяти утра. Он стоял рядом, опершись локтями на холодный металл перил, и смотрел не на воду, а на её профиль, освещённый бледным светом уличного фонаря. — Я хотел бы узнать каждую, — ответил он просто, без пафоса и наигранной галантности. Голос его был низким, чуть хриплым от усталости и тишины вокруг. Она медленно повернулась к нему, приподняв одну бровь. В её тёмных глазах, уставших, но сияющих какой-то внутренней искрой, плескалась смесь удивления, нежности и лёгкого вызова. — Осторожно, Стайлз Стилински, — прошептала она, и её губы тронула едва уловимая, опасная улыбка. — Ты ступаешь на ту самую скользкую дорожку, где красивые слова перестают быть просто словами. Где за них, в конечном счёте, приходится отвечать. Он не ответил сразу. Вместо этого он взял её за руку — нежно, но с такой уверенностью, что её дыхание на миг перехватило. Он мягко, но неуклонно развернул её к себе, отрывая от созерцания воды. Они стояли теперь лицом к лицу. Глаза в глаза. То малое расстояние, что разделяло их у перил, сократилось до нуля. Ночной ветерок трепал её выбившиеся из пучка пряди и его непослушные волосы. — Я готов, — так же тихо, почти шёпотом, выдохнул он. Его взгляд не дрогнул, не убежал в сторону. В нём читалась та же ясная, сфокусированная решимость, что появилась в клубе, но теперь она была приглушена, стала глубже, серьёзнее. — Отвечать. Делами. Словами. Всем, что у меня есть. И что будет. Они стояли так, словно время вокруг них остановилось, застыло в этом хрупком пузыре между ночью и утром. Небо на востоке, над силуэтами спящих холмов, начало медленно, неспешно менять цвет. Бархатно-чёрный, усыпанный ещё не потухшими звёздами, смягчился до глубокого, насыщенного индиго. Потом в эту синеву вплелись первые, робкие оттенки сиреневого и фиалкового. И совсем уж на самом горизонте, там, где небо встречалось с гладью океана, зародились нежные, тонкие, как акварельные мазки, прожилки розового и персикового. Первые лучи солнца ещё не показались, не пронзили небосвод, но само его обещание — светлое, неотвратимое — уже висело в воздухе, наполняя его дрожью предвкушения. — Стайлз... — начала она, её голос прозвучал неуверенно, сбивчиво, будто она сама не знала, что хочет сказать дальше. — Нет, подожди. Дай мне договорить. Пока у меня хватает на это смелости, — он сделал глубокий, немного дрожащий вдох, словно набираясь сил. Переступил с ноги на ногу, его взгляд на мгновение убежал от её лица к воде, к отражению медленно светлеющего неба в тёмной, почти чёрной глади залива, к силуэтам спящих яхт, покачивающихся на едва заметной зыби. Потом он снова посмотрел на неё, и в его глазах была такая обнажённая, неприкрытая уязвимость, что у Амелии ёкнуло сердце. — Ты невероятная. Ты даже не представляешь, насколько. И я... — он замялся, ища слова. — Это не потому, что я увидел тебя сегодня такой... яркой, сияющей, неземной. Хотя, боже, Ами, ты была... ты есть... — он с силой выдохнул, сжимая её руки в своих. — Но нет. Не только из-за этого. Ты невероятная по множеству причин. Начиная с твоей... чёртовой, непробиваемой, вызывающей стойкости. И даже не пытайся это отрицать или списывать на что-то ещё. Я видел. Я видел, во что превратился Бейкон-Хилл, и я видел тебя после. Ты — как сталь, закалённая в самом адском пламени. И заканчивая... твоей бесконечной, сбивающей с толку многогранностью. Я будто каждый день, каждый час узнаю тебя с новой, неизвестной мне стороны. И каждая из этих сторон... — он покачал головой, и в уголках его глаз собрались лучики смеха, но не весёлого, а почти что изумлённого, — ...она меня не разочаровывает. Никогда. Только восхищает. Сводит с ума. Заставляет искать твое лицо в толпе, смотреть, когда ты была в сети в последний раз, перечитывать наши старые переписки, чтобы найти в них намёки на то, кем ты ещё можешь быть. И я... я так боялся всё испортить. До чёртиков боялся, что сам окажусь лишь разочарованием для тебя. Ты видишь меня... — его голос сорвался, стал тише, — ...как открытую книгу. Даже Скотт за все эти годы так не научился меня читать. Ты видишь все трещины. Видишь, что я сломан, все мои панические атаки, все эти... неуправляемые чувства, иррациональные страхи, эту вечную тревогу, что сидит где-то под рёбрами. Я вижу, как ты смотришь на меня. Каждый твой взгляд, жест в мою сторону — они не осуждают. Они... понимают. Я ведь сам такой же. Но я не понимал... всё ещё до конца не понимаю... как? Почему... я? Среди всех возможных, нормальных, цельных вариантов — ты выбрала самый сложный, самый... повреждённый. Амелия открыла рот, чтобы ответить, чтобы найти слова, которые рассеяли бы его сомнения, но он не дал ей этого сделать. Его пальцы сжали её руку чуть сильнее — не больно, а как якорь, точка опоры в собственном нервном порыве. Он сделал последний, решающий шаг вперёд, сократив и без того ничтожное расстояние между ними до нуля. Теперь их тела почти соприкасались, разделяемые лишь тонкими слоями ткани. И всё, что оставалось в этом сузившемся до размеров двоих людей мире, кроме биения двух сердец, — это холодноватый, свежий воздух, напоённый запахом моря и обещанием рассвета. Он медленно, почти с благоговением, словно боясь спугнуть хрупкую птицу, поднял свободную руку. Его пальцы, тёплые и чуть шершавые, коснулись её щеки, скользнули по коже, убирая ту самую непослушную прядь, что всё это время порывами ветра била ей по лицу. Но он не отнял руку сразу. Подушечки его пальцев задержались на её скуле, на виске, ощущая под собой тонкую, почти невесомую пульсацию. — Но я не хочу понимать, — прошептал он, и его голос звучал сдавленно, будто через плотную ткань. — Не хочу больше думать. Анализировать. Взвешивать. Я просто хочу быть. Здесь. Рядом. С тобой. Дышать одним воздухом. Чувствовать, как ты дышишь. Просто... — он громко, с надрывом выдохнул, и старый, въевшийся в подкорку страх, страх быть непонятым, быть слишком много, прорвался наружу, окрашивая слова нервной торопливостью: — Блять, я опять тараторю, несу чушь, теряю нить, прости, я... я просто... Она не дала ему договорить. Ей больше не нужно было слов. Ни его, ни своих. Всё, что требовалось сказать, жило в пространстве между их взглядами, в трепете кожи под его пальцами, в этом общем, синхронном ожидании. Она встала на цыпочки, приподнявшись, чтобы сравнять их рост, и закрыла его рот, его заплетающиеся, испуганные слова, своими губами. Это не был порывистый, страстный, голодный поцелуй. Это было мягкое, вопрошающее, почти робкое прикосновение. Её ладонь прильнула к его скуле, повторяя его жест, фиксируя этот миг. И когда она отстранилась всего на сантиметр, чтобы увидеть его реакцию, она прочла в его широких, тёмных глазах целую историю. Сначала — шок, чистейший, немой, будто его коротнуло током. Затем — растерянность, как у человека, неожиданно нашедшего в тёмной комнате свет. А потом, нарастая, подминая под себя всё остальное, — волна. Волна такого чистого, безудержного, всесметающего на своём пути чувства, что у неё самой перехватило дыхание. В его взгляде не было ни тени сомнения, ни страха, ни прошлого. Только настоящее. Только она. Он медленно, давая ей время отступить, время одуматься и отвернуться, наклонился к ней. Его движение было тихим вопросом, более красноречивым, чем любые слова. И она ответила. Не словами. Она сама приблизилась ему навстречу, закрыв глаза, растворяясь в этом моменте. Второй поцелуй был другим. Он начался там, где закончился первый, но обрёл глубину, уверенность, осознанность. Это был медленный, исследующий, безмолвный разговор. Его руки мягко, но властно обвили её талию, прижимая к себе так, чтобы не оставалось места для воздуха, для сомнений, для всего мира. Её руки сами собой обвились вокруг его шеи, пальцы снова запутались в его коротких, мягких волосах на затылке. Он не торопился. Он вкушал её, как долгожданный глоток чистой воды после месяцев жажды в пустыне. Её губы были мягкими, слегка липкими от остатков блеска, сладковатыми. Его губы — немного шершавыми, обветренными дорогой, но невероятно тёплыми и живыми. Они дышали друг другом, их дыхание смешивалось, становясь одним целым. Они не спешили, словно боялись расплескать этот хрупкий, только что родившийся мир, который существовал теперь исключительно для них двоих на пустынной набережной под медленно просыпающимся, меняющим цвета небом. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы остались соприкасаться. Она чувствовала тепло его кожи, слышала его прерывистое, глубокое дыхание. Сама она дышала часто, поверхностно, и едва слышно, с лёгким, счастливым придыханием, выдохнула ему прямо в губы: — Если завтра утром... ты сделаешь вид, что ничего не было... — Не сделаю, — он прошептал в ответ, и в его голосе прозвучала твёрдая, почти что стальная уверенность, не оставляющая места для шуток. Его губы снова нашли её — в более коротком, но не менее насыщенном, полном облегчения и безудержной, детской радости поцелуе. Амелия усмехнулась, не в силах сдержать широкую, глупую, счастливую улыбку, и спрятала её в сгибе его шеи, в месте, где бьётся пульс. Её голос, приглушённый тканью его рубашки, прозвучал с игривой, но тёплой угрозой: — Скотт... Скотт тебя убьёт Стайлз тихо фыркнул, и его грудь вздрогнула под её щекой от сдавленного смешка. Он откинулся назад, чтобы снова увидеть её лицо, озарённое теперь первыми, робкими, золотисто-розовыми лучами поднимающегося из-за холмов солнца. Эти лучи отразились в его глазах, наполнив их всеми цветами начинающегося утра — надеждой, теплом, бесконечными возможностями. — Оно того, — прошептал он, и его взгляд, полный нежности и того самого, знакомого ей озорства, говорил гораздо больше, чем слова, — явно стоит.