Все впереди

Будильник прозвонил в шесть утра. Душ немного взбодрил, после чашки кофе прояснилось в голове, но на душе все равно было муторно. Ромка откладывал звонок старшим Ждановым сколько мог. Даже в очередной раз попытался прозвониться до Андрея по мобильному и домашнему телефонам – безрезультатно.    Он отложил телефон и какое-то время просто сидел, глядя в стену. Потом посмотрел на часы и понял, что тянуть больше некуда. Позвонил Павлу Олеговичу, извинился за ранний звонок и коротко, без лишних деталей, обрисовал ситуацию с пропавшим Андреем. Рассказал про обзвон больниц, про неустановленного пациента в реанимации, про заявление в полиции. Сказал, где именно находится больница и что он сейчас поедет туда с фотографиями. Если у родителей есть какие-то документы, то тоже хорошо бы привезти. Голос у Павла Олеговича стал другим – сдержанным и слишком спокойным. Он почти не задавал вопросов, только сказал, что будет через час.   Ромка приехал в больницу раньше Ждановых, по дороге купив коробку конфет для дежурной медсестры. Он уже знал, где здесь приёмный покой, где пост медсестры, где та самая дверь с табличкой «Реанимация», за которую его вчера не пустили. Не знал только, на самом ли деле за той дверью именно Андрей и что именно с ним случилось. Оставалось только ждать – Павла Олеговича, полицейского, хоть каких-то новостей. И в который раз пытаться угадать, что же с Андреем.  «Травмы» могут означать что угодно – аварию, несчастный случай, драку… Андрей мог сесть пьяным за руль, это вполне вероятно. Но если это была авария, то почему пропали мобильник, документы и часы?..   Павел Олегович появился буквально за минуту до прихода полицейского. Сухо поздоровался с Малиновским, словно тот был виноват в случившемся, и коротко пояснил:  – Я не стал ничего говорить жене. Очень надеюсь, что это какая-то ошибка.   Ромка только пожал плечами.    Дальше он запомнил все какими-то урывками – слишком нервничал. Их попросили пройти в небольшой кабинет рядом с приемным покоем. Пришел сотрудник полиции. Медсестра принесла журнал. Задали несколько формальных вопросов: фамилия, имя, отчество, дата рождения, особые приметы. Говорил в основном Павел Олегович – спокойно, коротко, по делу. Ромка только дополнял, когда спрашивали про детали, которые он помнил лучше: где Андрей был накануне, во что был одет, какие вещи носил с собой.   Когда дошли до описания шрама на ноге, медсестра снова заглянула в записи и сказала уже без сомнений: – Да, это он.   Эта фраза прозвучала слишком буднично для того, что она означала. Просто факт. После нее Андрей Жданов перестал быть «неустановленным пациентом».   Оформили бумаги. Подписали несколько листов. Павлу Олеговичу сказали подождать – как только освободится врач, его пригласят. От полицейского удалось добиться только общих фраз. «Обстоятельства происшествия устанавливаются.» «Не похоже на несчастный случай.» «Не автомобильная авария.» И все.   Врача пришлось ждать почти час. Когда он наконец вышел, сказал все быстро и сухо: состояние тяжелое, но стабильное, без сознания, травмы множественные. Отец может войти на одну-две минуты, но не дольше. И только он.     Павел Олегович кивнул врачу и пошел вслед за ним к двери реанимации. Ромка машинально поднялся со стула – и тут же остановился. Его внутрь все равно не пустят. Он снова сел. Но тут же вскочил и подошел к двери, которая уже закрылась за Павлом Олеговичем, и прислонился плечом к стене.   Ждать сидя было невыносимо. И хотелось хоть на секунды сократить время ожидания, оказавшись поближе к реанимации. Мысли все время возвращались к тому, что происходит сейчас там, за стеной, куда его не пустили. Там Андрей? Или еще можно надеяться на ошибку и совпадения?    Две минуты тянулись мучительно медленно. Ромка ловил каждый звук – шаги, голоса, скрип тележки где-то вдалеке. Несколько раз ему казалось, что дверь вот-вот откроется, и он даже невольно выпрямлялся. Но она оставалась закрытой, и он снова прислонялся к стене.   Наконец ручка дернулась. Павел Олегович вышел в коридор и остановился, словно забыл, куда шел, потом медленно выдохнул и потер переносицу таким знакомым Андрюхиным жестом. Лицо у него было бледное, будто постаревшее за эти пару минут.     Ромка ничего не спросил. И так было понятно.   Павел Олегович посмотрел на него и коротко кивнул. Один раз. Этого хватило, чтобы сомнений больше не осталось. Он еще какое-то время молчал, потом заговорил ровно, почти деловым голосом. Но под конец голос все-таки дрогнул, и Ромка понял, что старший Жданов сдерживается изо всех сил:   – Андрей без сознания, подключен к аппаратам. Видно, что сильно досталось. Похоже, его избили. Подробностей там никто не объясняет – да и не до того. Сказали приехать завтра утром. Я оставил номер своего телефона на всякий случай. Будем надеяться, что Андрей скоро очнется.     Павел Олегович с усилием провел рукой по лицу, тяжело вздохнул и добавил: – Я сейчас вернусь в гостиницу, поговорю с Марго. Приеду в Зималетто к обеду. Было бы хорошо, чтобы ты поехал туда напрямую – плохо, когда компания остается совсем без начальства. Ты пока никому не говори о случившемся.      Ромка кивнул. Слова Павла Олеговича звучали привычно – как рабочие распоряжения, к которым он привык за годы в Зималетто, когда старший Жданов был у руля. И от этого стало особенно не по себе. Хотелось возразить, сказать, что сейчас не до компании, не до отчетов и деловых встреч, но он промолчал. Павел Олегович был прав. Кто-то должен был держать все это на плаву.   Они вместе вышли из больницы. Павел Олегович сел в подоспевшее такси, а Ромка пошел к своей машине. Внутри все как будто опустело. Ни злости, ни паники – одна усталость и глухое, давящее ощущение неопределенности.   День в Зималетто прошел как в тумане. Он что-то анализировал, куда-то звонил. С кем-то договаривался. Улыбался моделям, подтрунивал над Шурочкой, и пытался унять тревогу.    Только поздно вечером, приехав наконец домой, Ромка поймал себя на странной, неожиданной мысли: Андрей для него давно уже не просто друг и не приятель, с которым удобно работать и пить по вечерам, кадрить красивых девушек и обсуждать их достоинства и недостатки. Он был ближе. Он был как младший брат – тот, за которого ты вроде бы не отвечаешь напрямую, но за которого болит так, будто отвечаешь головой. Тот, к кому привыкаешь настолько, что перестаешь замечать, насколько он важен, – пока не появляется риск его потерять.    От этой мысли о «младшем брате» Малиновского пробило на нервный смех – Жданов был почти на год старше. А когда отсмеялся, стало по-настоящему страшно. А вдруг Андрей так и не очнется?