Все впереди

Малиновский приехал в больницу к восьми. Решил, что раньше вряд ли застанет врачей, а дольше ждать не было сил. Утро было серое и хмурое, с неба сыпал дождь, притворяющийся снегом, под ногами чавкало, а ветер продувал до костей.    Зато у медсестры были хорошие новости: Андрей очнулся вчера, поздно вечером. Пока еще в реанимации, но есть шанс, что днем переведут в обычную палату.    Ромка отошел к окну и остановился там, глядя на двор, где санитар курил, пряча сигарету от ветра в ладони. Очнулся. Значит, выкарабкается. Это же Жданыч, он же упрямый.   Ждановы появились в девятом часу. Собранные и деловые, но глаза у Маргариты Рудольфовны были покрасневшие. Ромка коротко пересказал им то, что сам узнал утром – без подробностей, которых все равно не было. Павел Олегович кивнул, Маргарита Рудольфовна слушала молча, не перебивая. Потом они остались ждать врача.   В реанимационную палату снова пускали только одного родственника. Маргарита Рудольфовна тут же шагнула вперед, не оглядываясь. Ромка тут же понял, что Ждановы обсуждали этот вариант между собой заранее.     Маргарита Рудольфовна скрылась за дверью реанимации, и в коридоре сразу стало тише. Даже не потому, что дверь закрылась, – просто говорить теперь было не о чем. Павел Олегович сел на край стула, сцепив руки, и уставился в пол. Ромка остался стоять у стены, не из принципа – просто садиться не хотелось. Казалось, если сесть, время пойдет медленнее. Он то и дело поглядывал на часы, просто чтобы занять себя хоть чем-то.   Наконец дверь открылась, и Маргарита Рудольфовна вышла в коридор. Лицо у нее было спокойное, почти ровное, но глаза блестели – не от слез, а от напряжения, которое еще не успело отпустить.   – Андрюша спит, – сказала она тихо, будто боялась разбудить сына. – Но пальцы у него чуть дрогнули, когда я взяла его за руку.    Она устало улыбнулась и опустилась на стул. – Сказали, если все будет так же, днем переведут в обычную палату. Около часу дня, не раньше.   Ромка снова почти машинально посмотрел на часы. До часу дня оставалось еще почти пять часов. Они спустились в холл, где было теплее и можно было сесть. Время тянулось медленно, растворяясь в кофе из автомата и вязком ожидании новостей. Ромка пару раз выходил на улицу покурить, уворачиваясь от порывов ветра и ежась от влажного мартовского холода.    Ближе к полудню их позвали. Состояние оставалось стабильным, и Андрей был готов к переводу в обычную палату. Павел Олегович договорился, чтобы его положили в одиночную – платную, с отдельным санузлом и всем, что могло пригодиться в первые дни.   В палату они зашли вместе. Сначала вошли Ждановы, а вслед за ними просочился Ромка. Пока родители подходили к кровати, он смотрел не на Андрея, а вокруг – на окно, на тумбочку, на стойку с капельницей. Оттягивал момент. «Множественные травмы» звучало в голове глухо и безлико, и он готовился увидеть что-то куда хуже.   Андрей лежал полулежа, под одеялом. Лицо было все в разводах – желтоватые и лиловые пятна, потемневшие синяки, уже не свежие, но от этого не менее заметные. Отек спал, черты проступили отчетливее, и от этого становилось только тяжелее – слишком ясно было видно, куда и как его били.   Ромку накрыла короткая, почти физическая волна облегчения – ничего не выглядело окончательно сломанным. Даже гипса не было. А синяки, разбитые губы и скула – это ерунда, через пару дней заживет. А главное – живой.   Маргарита Рудольфовна наклонилась к сыну и взяла его за руку, осторожно, будто боялась задеть лишним движением. Павел Олегович остановился у кровати, не прикасаясь, глядя прямо и внимательно.   Ромка сделал шаг вперед. Теперь он смотрел только на Андрея, на то, как тот дышит, как чуть дергается веко, как медленно, с усилием, открываются глаза. Взгляд был мутный, тяжелый, но живой.   Малиновский выдохнул. Но стоило Андрею выдавить первую фразу, он едва не выругался вслух:   – Где… Катя?..   Ну что за напасть?! Только в себя пришел после какой-то мясорубки, и снова о Пушкаревой. А может… Может, он просто бредит? Не похоже – слишком осмысленно смотрит.    Взгляд Андрея заметался по палате, словно он действительно пытался увидеть тут Пушкареву.    Маргарита Рудольфовна вздрогнула едва заметно, но руку с Андрея не убрала. Она наклонилась ближе, перекрывая ему обзор, словно могла закрыть собой всю палату.   – Тише, Андрюша, – сказала она спокойно, почти буднично. – Катя сейчас не здесь. Ты лучше отдохни.   Она говорила мягко, но в голосе не было ни одного лишнего слова – ни оправданий, ни пауз, в которых можно было бы что-то спросить. Как будто этот ответ она приготовила заранее и просто ждала момента.   Андрей нахмурился, попытался что-то добавить, но силы быстро кончились. Взгляд снова поплыл, задержался на лице матери и постепенно потускнел.   Маргарита Рудольфовна выпрямилась только когда стало ясно, что он снова уходит в сон. На Ромку она посмотрела мельком, но этого хватило – в этом взгляде было и напряжение, и усталость, и что-то еще, чему сейчас не было названия.   – Ему нельзя сейчас волноваться, – сказала она уже тише, словно не столько им, сколько себе.   Ромка кивнул. Она права. Все разговоры – про Катю, суд, Зималетто, правоту и виноватых – должны остаться где-то снаружи этой палаты. По крайней мере, сейчас. Не стоит тревожить ими Андрея.    А о Пушкаревой они поговорят позже. Тем более что Ждановы и Воропаевы сделали все, чтобы ускорить дело. Наверняка повестка на Катино имя придет Пушкаревым уже в понедельник-вторник. Вот когда будут новости, тогда и поговорим.   Остаток субботы и воскресенье прошли тихо и однообразно. Ромка приходил в больницу утром и вечером, и каждый раз видел одно и то же: Андрей выглядел все лучше – говорил более связно, дольше не уставал, синяки постепенно меняли цвет.   Маргарита Рудольфовна приезжала утром и вечером, чуть позже Малиновского. Павел Олегович заходил днем, почти всегда ненадолго.   При этом Андрей держался отстраненно. Отвечал коротко, часто замолкал на полуслове, смотрел мимо, будто думал о чем-то своем. Ромка сначала списывал это на усталость, на боль, на лекарства, но к воскресенью стало ясно – дело не только в этом. Как только Андрей окончательно пришел в себя, он словно погрузился в ту самую ночь и в то, что было до нее. И с каждым днем это тянуло его вниз все сильнее.   В понедельник утром, когда Ромка сидел в палате у Андрея и никак не мог придумать, чем того развлечь, пришел участковый – молодой парень без формы, с папкой под мышкой. Он коротко представился и, заметив Ромку, кивнул в его сторону: – Не против, если он побудет?   Андрей пожал плечами, поморщившись от движения. – Мне все равно.   Малиновского это безразличие покоробило. Он к другу два раза в день мотается. Пытается его как-то расшевелить и хоть чем-то порадовать, а тому на него плевать. Ну как это?!   Разговор был недолгим. Андрей отвечал односложно, иногда с паузами, словно подбирал слова не потому, что не знал, что сказать, а потому, что не хотел. На вопрос о драке он только отвел взгляд. – Претензий не имею, – сказал он наконец.    Участковый сделал пометку, еще раз уточнил формально и вскоре ушел. Ромка проводил его взглядом и медленно выдохнул, пытаясь успокоиться.   – Жданыч, вообще-то эти козлы тебя чуть не угробили. Ты чего? Как это «претензий не имею»? Ты бы еще сказал, мол, шел, упал, очнулся – гипс! – выпалил он на одном дыхании.   – Я сам искал драки, – огрызнулся Андрей тихо.   – Очень остроумно, Жданыч. Ты еще добавь, что единственная претензия к ним, что не добили.    Андрей отвернулся к стене. Долго молчал, а потом глухо произнес: – Если бы добили – сели бы. Так что никаких претензий у меня быть не может.   – Высокие, высокие отношения!.. – воскликнул Ромка с пафосом, пытаясь разрядить обстановку и отмахнуться от мысли, что между слов Палыча прозвучало, что тот был и не прочь, чтобы добили. Думать об этом не хотелось. Хотелось перелистнуть, забыть – а потом оно как-нибудь самой рассосется. Ведь рассосется же, правда?   Он думал, что Андрей подхватит фразу из любимых «Покровских ворот» и парирует, как отреагировал бы прежде ответной цитатой «Нормальные! Для духовных людей.» Но Андрей промолчал. Никак не отреагировал.    Малиновский еще несколько минут слонялся по палате, не зная, куда себя деть. Подошел к окну, посмотрел на двор, где ничего не происходило, потом обратно к кровати – и понял, что больше здесь ему делать нечего.   – Ладно, – сказал он наконец, как мог буднично. – Я позже зайду.   Андрей не повернулся. Не ответил. Даже не кивнул.   Ромка помедлил секунду, будто ждал, что сейчас что-то изменится, что Андрей скажет хоть слово – любое. Но ничего не произошло. Тогда он тихо закрыл за собой дверь и вышел в коридор.   Там было светло и пусто. Ромка остановился, потер лицо ладонями и только сейчас почувствовал, как сильно устал.    Он спустился во двор больницы, сел в машину и несколько минут просто сидел, бездумно наблюдая за потоком машин по проспекту. Нужно было ехать в Зималетто, пытаться разгрести все то, что они с Палычем наворотили. Благо, последняя коллекция была удачной, и теперь он с Кирой должен был выжать из этого успеха как можно больше, чтобы поскорее закрыть все срочные кредиты.   А вечером, когда он давал короткий отчет Павлу Олеговичу и уже собирался уходить, старший Жданов остановил его усталым жестом: – Роман, тебе, пожалуй, стоит знать. Повестку на имя Катерины ее родителям сегодня вручили. Значит, со дня на день она согласится на переговоры. Пожалуйста, будь все время на связи, но не говори ничего Андрею. Ему так будет спокойнее.