Все впереди

Домой Малиновский приехал около четырех. По дороге заехал в маленькое кафе у дома и взял что-то на вынос – не глядя, почти на автомате. Есть не хотелось, но организм требовал топлива.   В квартире было тихо, но спокойнее от этого не было. Скорее, наоборот. Тишина давила и подстегивала сомнения, не ошибся ли он в своих решениях. Как ни крутил, выходило, что не ошибся. В конце концов, обвал всей этой лавины начался с его – невинной по сути! – просьбы перевести его в отдельный кабинет. А не сделать он этого уже не мог. Сидеть в одной комнате с Андреем и постоянно видеть его пренебрежение было мерзко. Так не могло продолжаться дальше. Случай с Ларочкой лишь четче высветил весь теперешний расклад.    Ромка поел, не чувствуя вкуса. Потом просто сидел на кухне и смотрел в стену. Мысли не шли – они вязли. Будто мозг решил, что на сегодня с него хватит.   Телефон дважды зазвонил. Андрей.   Ромка посмотрел на экран и сбросил.   Через пару минут снова. Сбросил и этот звонок.   Ромка вышел на балкон покурить. Вечер уже тянул прохладой.    И вдруг пришло запоздалое: зря сбросил звонок. Мог бы просто послушать. Хотя, что он может услышать от Жданова? Что Зималетто сейчас в тяжелом положении, и что он должен урабатываться семь дней в неделю просто ради блажи «господина вице-президента»? Наверняка что-то в этом духе. Кстати, а ведь это не первый раз, когда Жданов ему со всей дурацкой силы вмазал. Просто тогда он все спустил на тормозах, ведь все они волновались за состояние Андрея, и на этом фоне та ситуация как-то забылась-затерлась. А сам Жданов ей, похоже, вообще значения не предал. Ни извинился потом, ничего. Словно так и надо.    Телефон больше не звонил, а перезванивать Ромка не стал. Не стоит. Вряд ли он что-то сможет объяснить Жданову. Тот уже все роли распределил четко: сам он – лирический герой и порядочный человек, а Малиновский – шут и мерзавец. Ну да, ну да. «Порядочный человек – это тот, кто делает гадости без удовольствия.»* Очень хотелось услышать от Жданова опровержение всем этим мыслям, но мало что еще он хочет из нереального. Это вчера утром еще можно было надеяться, что Андрей что-то поймет, а теперь – глупо.   Спать он лег непривычно рано – еще не было и одиннадцати. Уснул быстро, будто его просто выключили.   Проснулся Ромка в девять. Сам, без будильника, как в детстве. Голова была ясной, почти пустой. Бок ныл глухо, терпимо. Он принял душ, долго стоял под горячей водой, будто пытался смыть досаду от ситуации со Ждановыми, но легче не стало. Зато вспомнилось, что он так и не посмотрел на мобильник – может, были пропущенные вызовы. Ни одного. Значит, скорее всего, Жданов вчера звонил не по своему почину, а лишь формально выполняя просьбу отца. Не ответили – и ладно.    После душа Ромка пошел на кухню и открыл холодильник.   Пусто.   Проверил еще раз – вдруг продукты магическим образом появятся или он вдруг что-то не заметил. Нет. Шаром покати.   Только молотый кофе в банке. Даже сахар умудрился закончиться.    Он усмехнулся. – Символично. Лучше, чем ничего, но придется ехать в магазин. Ну, хоть от поездки развеюсь.   Ромка заварил кофе в джезве – спешить было некуда, можно было себе позволить поколдовать над арабикой. Черный, крепкий кофе. Еще слишком горячий, чтобы его пить, но одуряюще ароматный.     Он стоял у окна с кружкой в руке, когда в дверь позвонили.   Не настойчиво. Один раз.     Ромка замер. Внутри неприятно дернулось. Почти сразу понял, кто это. Вернее – очень захотелось, чтобы это был именно Жданов.    Второй звонок – короче.   Он поставил кружку на подоконник и пошел к двери. Открыл, не спрашивая «кто».   Андрей стоял на пороге. В руках – бумажный пакет из пекарни. Он стоял чуть неловко, словно не был уверен, что его вообще впустят. Взгляд — внимательный, настороженный, без привычного упрямства.   – Привет, – сказал он неловко. – Ты трубку не берешь. Я решил приехать. Ром, нам нужно поговорить. Давно было нужно, но я все откладывал. А теперь и вовсе накосячил.   Ромка перевел взгляд на пакет.   – С гуманитарной помощью?   Андрей дернул уголком рта. – С булочками. Там с корицей. Из пекарни рядом с твоим домом – ты как-то привозил на работу и говорил, что считаешь это лучшими слойками с корицей в Москве.     Ромка чуть отступил, освобождая проход. – Не помню, чтобы я называл тебе адрес пекарни.   – Вычислил. Спросил у людей на улице.   Жданов вошел в квартиру, протянул пакет Ромке и остался стоять у порога, не разуваясь, будто ждал разрешения пройти дальше.   – Пошли на кухню, – кивнул ему Ромка, забирая пакет. – Я как раз собирался завтракать. Возьми тарелку с верхней полки и положи на нее слойки. Не хочу тянуться. А я пока сделаю кофе.   Ромка ополоснул джезву и заварил вторую порцию – кипяток не успел еще толком остыть. Он медленно засыпал кофе, давая себе несколько лишних секунд подготовки к разговору.    Когда кофе был готов, Ромка перелил его в кружку и поставил на стол. Забрал свою кружку с подоконника и сел за стол, не глядя на Андрея. Сделал глоток – кофе как раз достаточно остыл. Еще очень горячий, но уже не обжигающий.    Андрей сел следом, вцепился в свою кружку и произнес: – Ром, я хочу извиниться. И за позавчерашнее и… вообще. Я… Когда ты сказал, что мама предложила тебе деньги, я не поверил. И очень разозлился. Для меня все это выглядело дико, – он взлохматил волосы, словно не знал куда деть руки. – Сначала внезапно выясняется, что ты просил отца перевести тебя в другой кабинет. А потом – это… Словно ты решил предать, но напоследок решил ударить побольнее. Как мне тогда казалось, причин уходить у тебя не было. Если только тебе не предложили место получше. И без такого ритма, который я взял.    Он глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду, и продолжил: – А когда ты сравнил себя с Катей, я вообще перестал что-то соображать. Ром, я действительно считаю, что мы перед ней очень виноваты.    Он с усилием сглотнул и уставился в кружку с кофе: – И поэтому мне показалось просто кощунственным, что ты себя с ней сравниваешь. Поэтому я пытался тебя остановить. А потом ударил.    Он поднял взгляд на Ромку: – Весь смысл твоих слов дошел до меня гораздо позже, уже когда отец позвонил маме, и она подтвердила, что действительно наговорила тебе лишнего. Очень много лишнего и несправедливого. Ром, она сама понимает, что была очень неправа. И… я даже не думал, что всех уже довел… Но я не знаю, что с этим делать. Понимаешь, не знаю!   Ромка не выдержал и хмыкнул, скривив губы в злой усмешке: – Жданов, вот только давай без искусственной драмы. Даже если ты считаешь, что так эффектнее смотрится.    Андрей резко выпрямился, но ничего не ответил, только пальцы еще крепче сжали кружку с кофе.   – Начнем почти с конца,– произнес Ромка жестко. – Ты сейчас говоришь, что не поверил, что твоя мать предложила деньги за дружбу с тобой. Мило, конечно. Только вот не стыкуется с твоими прежними словами. Ты еще в больнице говорил, что считаешь, будто я к тебе каждый день хожу по спецзаказу от твоих родителей. Мол, они просили за тобой там приглядеть, чтобы самим время не тратить. Скажешь, не было этого?   – Я… я не помню… – Андрей растерянно помотал головой. – Я вообще там очень плохо соображал.    – Хорошая отмазка, Жданов, зачет. Прям на пятерку. Ну, предположим, что в больнице у тебя автопилот правду матку рубил, без твоего прямого участия. Но вот тут ты услышал мою версию, и сразу же назначил меня лгуном и виноватым. Не попытался разобраться, а сразу записал мои слова в ложь. Не в ошибку, не в недопонимание. А именно в ложь. Разве это не характеристика того, как ты ко мне относишься?   Андрей снова опустил взгляд в кружку.   – Нечего сказать, Жданов? Хорошо, тогда скажу я. Тебя поэтому так и взбесили мои слова о Пушкаревой, потому что ты меня уже давно записал в лгуны, мерзавцы и злобные шуты. И в этом раскладе сравнение со святой Катериной выглядит именно что кощунственно. Ересь, да и только.   Ромка сделал большой глоток кофе и продолжил: – Я уже давно заметил, что ты готов общаться со мной только на рабочие темы. Думал, со временем пройдет, что время лечит. Но с каждым днем я все больше убеждался, что ты просто решил назначить меня виноватым во всем. И в истории с инструкцией, и в том, что Пушкарева уехала в Египет, и что она поехала на ту проклятую экскурсию. Ну как же, ведь это сволочь Малиновский предложил приударить за Катей, и именно он наваял инструкцию для Жданова. А Андрюша-то у нас хороший, он просто как телок на веревочке все исполнял, не думая. Это Малиновский вечно все серьезное высмеет, чистое опошлит, а хорошее изгадит. Ведь так, Жданов?! Так? – закончил Ромка, повысив голос.   – Нет, не так, – глухо ответил Андрей, не поднимая взгляда от кружки. – Мы оба виноваты. И, если тебе от этого легче – да, я виноват больше тебя. И потому, что согласился на ту идею, а не отмел ее сразу. И в том, что следовал инструкции, а не оборвал тебя. У меня была эта возможность. И, Ром, я тогда знал о Кате гораздо больше, чем ты. Знал, насколько сильным ударом для нее будет моя ложь, если она узнает. Я все понимал, но продолжал подличать.    Он поднял голову, но смотрел сквозь Ромку, словно говорил уже не ему: –  И в том телефонном разговоре, когда ты позвонил из Праги, я еще мог сказать, что это глупость и мерзость. А я поступил с точностью до наоборот. И Катя наверняка все слышала. Там же акустика такая… Чего только Катя не слышала. И наши с тобой разговоры, и… мою встречу с Изотовой. И разговоры с Кирой. Меня просто физически мутит, когда я обо всем этом думаю.   Он моргнул и посмотрел уже Ромке в лицо: – И да, Ром, ты не виноват, что она уехала в Египет работать с Юлианной. В этом виноват только я. И на совете я должен был выступить иначе. И после совета я должен был ее удержать. Да и до совета я должен был все тебе объяснить более доходчиво, хоть мне и казалось тогда, что я понятно объясняю.      Андрей судорожно вздохнул и стиснул кружку так, что побелели костяшки пальцев.     – Юлианна сказала, что Катя должна была улететь на день раньше. Она поменяла билеты и осталась на экскурсию, когда туда приехал Зорькин. А приехал он чтобы предупредить Катю о попытке обвинить ее в захвате компании, – он отставил кружку, сжал руку в кулак и заговорил быстрее. – Когда Зорькин плел весь тот бред про суд, я должен был не передавать вам всем эту ахинею, а сначала проверить его слова сам. Но я запаниковал и испугался, что она и вправду предала нас в отместку. Это я побежал к отцу и пересказал тот дурацкий разговор, с которого вся эта история с судом и началась. И да, я прекрасно осознаю, что в таком варианте для отца, да и для вас всех, картина выглядела однозначной. Именно по моей вине выглядела. А потом я ввязался в драку, надеялся, что так мне будет легче. И валялся бревном в больнице до самого дня аварии. А должен был выяснить правду и не дать судебному делу раскрутиться. Так что, Ром, в том, что Катя поехала тогда на ту экскурсию, из нас двоих виноват именно я.     Ромка поморщился: – Жданов, ты не знаешь наверняка, по какой причине Зорькина понесло в Египет. Может, он задолго до тех разбирательств планировал эту поездку. И мы не знаем, почему Катя решила остаться еще на один день и поехать к пирамидам – может, она давно об этом мечтала, а Зималетто тут ни при чем.   – Ром, не надо. Пожалуйста. Я просто знаю. Это так. И это не просто уверенность. Просто прими это как факт. Пойми, мне очень трудно говорить обо всем этом. Трудно объяснять. Как и трудно было говорить зимой о том, что я чувствую к Кате. Я должен был все лучше объяснить, но я не сумел. Сначала, потому что сам толком не понимал, что чувствую. Потом, потому что боялся, что не сумею объяснить все это. Я сбивался от каждого циничного комментария, каждой шутки. И даже перед советом, когда мне уже все было окончательно ясно, что я ее полюбил, я не смог объяснить так, чтобы ты понял и поверил, что для меня это очень важно.    – Ну да, ну да, – хмыкнул Ромка. – И в случае с той девочкой – тоже. Опошлю же, обсмею…   – Ром, извини. Я должен был тебе рассказать. Сам. Но в те выходные меня это все слишком перемололо. А потом… Я действительно боялся, что не смогу все объяснить, насколько это было для меня важно. Я побоялся, что это будет выглядеть нелепо, и что ты решишь обратить это все в шутку.  Как прежде обращал в шутку мои слова о Кате. А когда ты спросил в лоб, я был мыслями весь в отчете. И мне показалось хорошей идеей, чтобы тебе все рассказала Лариса.   – Жданов, а ты сам понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты говоришь, что я обращу в шутку, – Ромка стал загибать пальцы, отмечая каждый пункт: – Детали аварии, в которой погибла Пушкарева. Аварию, в которой пострадал маленький ребенок. Срочную операцию. Факт, что тебя вся эта история с инструкцией настолько размазала, что ты уже незнамо сколько возишь в машине тот злосчастный пакет с мелочами для Пушкаревой? Я ничего не забыл, а Жданов?    Андрей дернулся, как от пощечины.   – Я решил, что снова не смогу объяснить. Что мое объяснение прозвучит глупо, и что ты переведешь его в шутку. А я не могу шутить на эту тему. И вряд ли когда-то смогу.    – Жданов, а ты можешь ответить мне на один простой вопрос. Когда я последний раз подкалывал тебя на тему Пушкаревой? Или говорил о ней что-то резкое? Вот напряги память, пожалуйста.   Андрей надолго задумался, отвернувшись к стене. – Шутил в день того совета. Резкое – когда я пересказал слова Зорькина и тут же попытался сдать назад.   – Что и требовалось доказать, Жданов. Ладно, будем считать, что с этим пунктом мы разобрались. Поехали дальше. Насчет сказанного Маргаритой Рудольфовной. Насчет того, что я пришел в Зималетто именно с твоей помощью тебе и быстро продвинулся именно вслед за тобой – да, это так. И я тебе за это благодарен. Я даже бы понял ее попытку предложить деньги. Да, это обидно и гадко, но тут я как раз понимаю, что она за тебя очень переживает. И я понимаю, что она это она, а ты это ты.    Ромка отпил уже почти остывший кофе.   – Засада в том, что она еще и угрожала разрушить мне карьеру.  И тут слова Павла Олеговича, как бы разумно они бы ни звучали, все равно не дают гарантии, что меня не попытаются смешать с грязью просто по прихоти. Обещания – это прекрасно. Но Жданов, мы же не дети, мы же оба понимаем, что письменная рекомендация может быть лощено-хорошей, а в устном разговоре можно к этой рекомендации добавить много чего. Так что тут – я либо верю на слово, либо нет. И мне очень трудно сейчас вам, Ждановым, поверить. И потому что я тебе сейчас сказал, и потому что я вдруг понял, что мы с тобой не на равных – и для двоих родителей, и для тебя.   – В каком смысле? – нахмурился Андрей. – Ром, я действительно не понимаю, что ты имеешь в виду.   – В прямом. Ты все это время тоже вел себя со мной именно как с сотрудником, а не с другом. Мы говорили только о работе. Ты избегал нормального общения. Просто вычеркнул меня из списка друзей. Не знаю, был ли у тебя кто-то еще в этом списке, но это и не важно, наверное. Ты говоришь, что ты это сделал не из-за того, что решил мысленно переложить всю вину на меня. Предположим, поверю. Но тогда же должна была быть какая-то другая причина. И я вижу только одну. Которая совпадает и с посылом Маргариты Рудольфовны: меня держат в компании исключительно из милости. Как холопа, которого пустили в барский дом. С холопом удобно – можно не считаться. Можно и в морду дать, если кулаки чешутся. Причем, заметь, Жданов, оба раза ты прекрасно понимал, что сдачи не получишь, раз очочки ты свои даже не подумал снять. Но это самые яркие примеры, по мелочи было всего выше крыши.   – Оба раза?.. – растерялся Андрей.   – О, его сиятельство такие мелочи и в голову не берет? Вот это было по-настоящему круто, Жданов. И именно об этом я тебе и говорю. И да, первый раз был, когда мы спорили, правильно ли Павел Олегович решил подать в суд.    Повисла тяжелая пауза. Ромка одним глотком допил уже совершенно холодный кофе и отставил кружку.    – Ром, извини. После всего, что было, я действительно забыл о том моменте. Не потому, что я к тебе пренебрежительно отношусь. Просто слишком многое навалилось. И тогда, и позавчера я меньше всего думал, ответишь ли ты на удар. Я вообще не думал. Услышал резкие слова о Кате и сорвался.     Ромка молчал. Очень хотелось поверить в сказанное Ждановым. Все звучало логично. Кроме одного – должна же была быть какая-то еще причина отчуждения?!   – Ромыч, я никогда не считал тебя холопом, инструментом или что ты там себе придумал. Я по-прежнему считаю тебя другом. Единственным близким другом – других у меня нет, но…   – Но?! –  переспросил Ромка насторожено. Если Жданов говорит правду, то всю эту ссору лучше спустить на тормозах. Принять на веру слова Павла Олеговича и сказать ему, что они с Андреем все вопросы решили и будут продолжать в прежнем ключе.    – Дело не в том, что я не хочу говорить с тобой о чем-то кроме работы. Мне просто не о чем говорить, кроме работы. Когда я концентрируюсь на делах Зималетто, все нормально. Я понимаю, что и зачем я делаю. Я вижу какую-то цель в том, что я делаю. Это все имеет смысл.    Андрей сдернул очки и с раздражением положил их на стол. Ромка молча слушал. Слова Жданова были слишком похожи на правду. И эта правда пугала.    – Когда я начинаю думать о чем-то другом… у меня все мысли возвращаются к одной теме – что было бы, если бы все сложилось иначе, что именно я должен был сделать иначе, какие поступки могли бы предотвратить все то, что случилось. Если просто сидеть и смотреть в стену, то наваливается слишком много таких мыслей. И просто хочется разбить башку об эту стену. Я очень скучаю по Кате. И я очень устал от всего этого. Но я понимаю, что мне сначала нужно вывести Зималетто из всей той ситуации, в которую мы ее завели. Да и Катя…    Андрей не договорил, замер, потом махнул рукой, но все же продолжил: – В общем, я понимаю, что мне сейчас нужно как-то продолжать. Как бы я ни хотел к Кате. Вот я и пытаюсь делать это как-то, как могу. Я не хотел грузить тебя этим. Это бессмысленно. От моих разговоров ничего не изменится. И я не хочу вываливать все эти мысли на тебя. Тебе это просто не надо.   Ромка встал, сделал несколько шагов по кухне туда-сюда, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. На ногах ему часто думалось лучше, а сейчас нужно было срочно что-то придумать. Что-то, звучащее достаточно убедительно для Андрея. Он остановился, прислонившись спиной к столешнице и уперевшись в нее руками.   – Андрюх, это уже хорошо, что ты понимаешь, что «к Кате» – это не выход. И очень хорошо, что ты понимаешь, что ты устал. Но ты ошибаешься, что «мне это не надо». Мне как раз важно понимать, что с тобой происходит. И, елки, меня действительно задевает, что ты от меня захлопываешься. Я не психолог, может что-то из моих советов будет глупостью, но…   – Вот про психологов не надо, Ромио… – Андрей устало потер лицо. – Мама уже уговорила сходить к одному «светиле» с неделю назад. После той пурги, что он мне нес, мне уже вообще ничего не хотелось. Даже сдохнуть.   – Хорошо, Палыч, давай просто для начала попробуем рассуждать логически. Вот, смотри. Почему в Зималетто начались проблемы? Мы наломали дров и допустили ряд ошибок. Почему мы допустили эти ошибки? Потому что мы мало занимались делом. Почему мы мало занимались делом? Мы увлеклись развлечениями, и нас просто не хватало на дела. Невозможно успеть все и сразу. Логично. Ну а почему мы увлеклись – оставим за кадром.   Андрей кивнул, усмехнувшись одними уголками губ: – «Five whys»** я опознал. Ну и какие тогда выводы?   – А теперь, Палыч, мы делаем другую ошибку, – Ромка подхватил со стола очки Жданова, надел их на кончик носа, чтобы можно было смотреть поверх линз, и продолжил лекторским тоном: – Ты пытаешься создать нагрузку, которая не может не привести к ошибкам. Человек не может не ошибаться, если он постоянно впахивает едва ли не сутками, семь дней в неделю. Но факт остается фактом. Вероятность того, что мы косячим, увеличивается с каждым днем. Уж не знаю, какой там прогрессии, линейной или как еще – этот вопрос уже не ко мне. Андрюх, пойми, запас прочности человека ограничен. Ты сам говоришь, что сорвался, что сначала действовал, а потом думал. А это один из признаков. Все, что происходило на этой неделе, может быть последствиями именно этого перегруза. Человек не может спокойно соображать в таком ритме.    Андрей поморщился и пожал плечами, а Ромка продолжил, стараясь удерживать лекторский тон:   – Когда у нас был бешеный темп перед первым показом, имело смысл. Нам нужно было выпустить коллекцию быстро и с хорошим результатом – от этого зависели кредиты. Это был спринт важный и нужный, тут я не спорю. И я понимаю, почему первые пару недель после показа ты тоже решил задать тот ритм, который ты задал. Но, Палыч, пойми, так дальше продолжаться не может. Вместо того, чтобы помогать компании, мы рано или поздно начнем ошибаться.   Андрей нахмурился и уставился в пустую чашку. Ромка решил не торопить его с ответом. Он поставил чайник и достал из шкафчика джезву на две кружки – кофе они допили, а вот к булочкам так и не притронулись, значит, нужно повторить кофе. Он взял одну из булочек и с удовольствием откусил. Во время напряженного разговора Ромка о них совсем забыл, хоть стояли они прямо перед ним на столе, а теперь едва желудок не подводило от голода.   Андрей заговорил, когда кофе был уже заварен и разлит по кружкам.   – И что ты предлагаешь, Ром?.. Сбавить обороты? Я не смогу, понимаешь? Я свихнусь, если остановлюсь.   – А может попытаться «не останавливаться» как-то иначе? Сидеть и смотреть в стену – тут и я бы крышей поехал. Вот первое что приходит мне в голову – как насчет спорта? Не ради «догоним и перегоним», а именно чтобы разгрузить мозги? В конце концов, это у тебя самый важный для работы орган. У меня, впрочем, тоже, – Ромка улыбнулся. – Нет, правда, может нам начать хотя бы с ходьбы? Заодно будет время общаться. Например, после работы. По улице или в зале – это как тебе удобнее. А через пару-тройку недель можно добавить бассейн или бег, или и то, и другое.     – Не уверен, что это поможет. Хотя… хуже, наверное, уже не будет.   – Если будет хуже – говори. Придумаем что-то еще. И Палыч, лучше бы тебе попробовать выговориться. Может, у меня получится направить. Все это в какое-то другое русло. Или, по крайней мере, ты будешь барахтаться в этом не один. Мир?   Ромка протянул ему руку еще не до конца уверенный, как Андрей отреагирует. Вдруг снова зациклится на том, что «это бессмысленно»?   – Мир.   Андрей протянутую руку пожал, гораздо крепче, чем обычно, и от этого Ромка почувствовал, что его снова распирало желание что-то планировать и придумывать. Правда, не всегда это желание заводило куда нужно, но что поделать!   Пару минут они просто пили кофе со слойками, практически в тишине. А потом Ромка не выдержал:   – Слушай, у меня одна идея возникла… Только ты меня сразу тормози, если меня куда-то не туда несет.   Андрей кивнул и чуть приподнял брови: – И?   – А что, если нам вот прямо сейчас куда-нибудь поехать на эти выходные? Я знаю администратора одного санатория в Подмосковье, можно попытаться узнать, будет ли у них номер на одну-две ночи. Заезды у них обычно по понедельникам, так что шанс есть. Там классный парк и неплохой бассейн. Не люксовый, но это сейчас даже лучше – мы вряд ли увидим там кого-то из знакомых, можно будет просто понаматывать круги по парку и отдохнуть, поговорить. Ехать туда около часа, собраться на одну ночевку дело пары минут. Я сейчас вещи в сумку покидаю, потом заедем к тебе и махнем туда. К обеду успеем. А в Москву вернемся или завтра, или в понедельник рано утром. А если поймешь, что там только хуже – вернемся раньше. Что скажешь?   – Неожиданно… – протянул Андрей удивленно. – Но давай попробуем. До второй половины понедельника у меня никаких встреч точно не было, мне только нужно будет поговорить с секретарями и встретиться до работы с родителями, так что… Действительно, давай попробуем.   – Договорились, тогда я звоню Галине – это администратор, и пытаюсь обаять ее на номер на две ночи. Кстати, а что за встреча с секретарями? Я что-то пропустил?   Андрей замялся.   – Ромио, мне нужно как-то объяснить, что произошло позавчера. И сказать им, чтобы они меньше трепались. Когда ты уходил, тебя Тропинкина видела. Так что, сам понимаешь… И это они еще твой больничный лист из Первой Градской не видели – отец решил отдать его Урядову в понедельник.   – Эээ, нет, Жданов, командовать парадом буду я, – обезоруживающе улыбнулся Ромка.   – Малиновский, могу я хотя бы узнать, что ты затеял? Просто чтобы быть в курсе и знать, к чему готовиться.   – Можешь, – милостиво кивнул Ромка, продолжая улыбаться. – На самом деле, решение тут очень простое. Что ты вспыльчив и порой даже буен, когда дело идет к показу – это ни для кого не новость, тем более, для секретарей. И вот тут нам надо получить максимум выгоды от этой ситуации. Понимаешь, нам – тебе – как раз выгодно, чтобы они трепались. Но трепались в полезном ключе.   Он вскочил и стал мерять шагами кухню, попутно объясняя свою идею: – Они видели, как я уходил, весь из себя под вампира. И разумней всего выдать им полуправду. К тебе приходила Ларочка, намекнула другим моделям, что между вами что-то было – факт? Факт. Я после этого спустился вниз, и она села в мою машину – факт? Факт. Окна нашего кабинета выходят на парковку – факт? Факт. Я выходил с помятой губой – факт? Факт. И как нам нужно связать эти факты, чтобы придушить все паршивые сплетни о тебе?   – Ты предлагаешь сказать, что мы подрались из-за модели? – уточнил Андрей с сомнением в голосе.   – Почти. Ты увидел, что Лариса садится ко мне в машину. На фоне перегруза и недосыпа у тебя на секунду отказали тормоза. Ты высказался резче, чем нужно. Я ответил. Сцепились. Через час уже пили кофе. Бывает. Главное – что мы уже все уладили. Кстати, я, вообще-то, белый и пушистый, женщин друзей никогда не клею. Я просто предложил ее подвезти, потому что мне по дороге было. А рассказывать все это должен я, чтобы мысль о твоих переработках и необходимости более здорового ритма звучала как шутка. Ну, знаешь, в каждой шутке есть доля шутки, а все остальное – правда. И да, больничный при таком раскладе лучше не показывать. Мало ли какие у меня были дела в пятницу? Начальство не опаздывает, а задерживается, и все такое. Только нужно будет Павла Олеговича предупредить.    Андрей какое-то время молча смотрел на него.    – Ты сейчас очень аккуратно меня вытаскиваешь, да? – спросил он негромко. – И еще аккуратнее – возвращаешь мне прежний образ.   Ромка пожал плечами. – Я не возвращаю. Я просто напоминаю.   Андрей чуть усмехнулся, но взгляд остался серьезным. – Спасибо.   – Не за что, – фыркнул Ромка. – Ладно, на тебе помыв чашек, а я звоню Галине.     (*) Сергей Довлатов. «Компромисс»   (**) Пять почему — техника, используемая для изучения причинно-следственных связей, лежащих в основе той или иной проблемы. Нередко используется в современном менеджменте.