Все впереди

Встреча прошла успешно. Жданов вел переговоры энергично, почти жестко, но была пара моментов, когда Малиновскому все-таки пришлось подключиться. Не зря подготовился после слов Андрея, что тому может потребоваться поддержка. Поставщики ничего не заметили, но Ромке стало тревожно.   Когда они ехали к дому Андрея, Ромка был как на иголках. Будь он пассажиром, он бы, наверное, совсем извелся, а так приходилось концентрироваться на дороге, и это хоть немного отвлекало.    Ромка не был в квартире Андрея с марта. И сейчас он очень остро чувствовал разницу между тем, какой была квартира раньше и какой стала сейчас. Не было никаких перемен в интерьере, мебель была все той же, камин стоял на прежнем месте, но появилось ощущение гостиничного номера, куда постояльцы приходят лишь переночевать. Он пытался уловить, что именно изменилось, но не находил ответа. Будто из пространства исчезло что-то живое.   Когда они вошли в гостиную, Ромка тут же опустился на диван и выжидательно посмотрел на Андрея. Хотелось начать разговор поскорее, чтобы наконец узнать, что же случилось.   Андрей же сделал несколько кругов в комнате, достал из бара низкие стаканы с толстым дном и бутылку виски. Сходил на кухню и принес кубики льда. Ромка молча наблюдал. Торопить Жданова не хотелось. Он чувствовал, что нужно дать другу время собраться с мыслями, как бы ни хотелось услышать все побыстрее. Очевидно же, что разговор будет не из легких.   Андрей медленно, словно нарочно тянул время, положил в стаканы лед, налил виски на два пальца и протянул один из стаканов Ромке, и снова прошелся туда-сюда по комнате. Постоял у окна. Подошел к камину, но включать его не стал. Потом сел на диван, поставил так и не тронутый виски на стол и замер. Какое-то время молча сидел, потом резким рваным движением сдернул очки, швырнул их на стол и заговорил.   – Малиновский, я хочу, чтобы ты пообещал мне две вещи. Во-первых, этот разговор должен остаться между нами: ты не расскажешь о нем ни моим родителям, ни кому-то еще. Во-вторых, пожалуйста, не иронизируй.    Он дождался утвердительного кивка Малиновского, перевел взгляд на так и не включенный камин и продолжил.   – Мне снилась Катя. Несколько раз уже снилась.   Малиновский мысленно чертыхнулся. Насколько он знал, мертвые снятся или чтобы предупредить о чем-то нехорошем, или когда зовут к себе. Он не считал себя суеверным, но сейчас у Ромки пробежал холодок по спине. Хотелось спросить, не переходил ли он с Катей через дорогу или не переплывал ли вместе с ней через реку, но он сдержался.   – Первый раз она приснилась мне в начале мая, в ту ночь, когда оперировали племянницу Ларисы. После операции хирург вышел к нам, сказал, что операция прошла хорошо. Я тогда еще немного посидел с Ларисой и Еленой и решил ехать домой. Спустился в машину, сел и понял, что не могу вести машину. Меня слишком накрыло всей этой историей и мыслями о Кате. Моей Кате.    – Я довольно-таки долго сидел в машине, просто уставившись на руль и вспоминая, как я прежде отвозил ее домой, сколько времени мы провели вместе в моей машине, сколько всего я ей говорил, сначала неискренне и вымученно, а потом…    Андрей помолчал. Взял свой стакан, но практически тут же поставил обратно, так и не отпив.   – Я сам не заметил, как заснул. Вроде бы сидел за рулем, думал. А потом почувствовал, что я больше не один. Повернулся, а на пассажирском сиденье сидит Катя и смотрит на меня так, знаешь, Ром, как она на меня в последние дни перед советом смотрела. Тяжело, испытующе, осуждающе. Смотрела и молчала. А я боялся пошевелиться, чтобы она снова не исчезла. Сидел как идиот, уставившись на нее.   – И понимаешь, Ром, – голос Андрея потеплел, – она выглядела не так в последние дни перед советом, а так, так… как я ее чувствовал, как я ее видел. У нее без тех круглых очков под Леннона с Поттером лицо меняется, становится женственнее, что ли. А тут у нее были очки, но в практически невидимой оправе, очень похожие на одни из моих. Волосы чуть вились – у нее волосы, когда влажные, чуть вьются, а тут так уложены были – в низкий свободный хвост из слегка вьющихся волос. Клетчатая рубашка с закатанными рукавами. На кистях – тонкие царапины, как после игры с кошкой. Я сидел и смотрел, пока она не отвернулась к окну, то ли с раздражением, то ли с отвращением.   Ромка и не думал, что Андрей способен помнить такие детали. Он никогда не говорил так ни о ком другом – ни о моделях, ни о девушках, с которыми они знакомились в барах, ни даже о Кире.   – А я понял, что это мой шанс сказать ей все то, что так и не успел сказать, – Андрей тяжело вздохнул. – И я боялся не успеть. Я говорил, что очень жалею, что не смог ее удержать. Извинялся за то, как у нас все начиналось. Извинялся за обвинения эти дурацкие от лица компании, за подачу в суд, за то, что уговаривал ее готовить поддельный отчет. Говорил, что я действительно полюбил ее, что последние месяцы я говорил ей правду. Извинялся за кретинский случай с Изотовой, за то, что так тогда и не расстался с Кирой до февральского совета директоров. За то, что мне не хватило духу быть мужиком, когда я повел ее в «Лиссабон». В общем, много чего говорил. А она молчала, – Андрей замолчал и провёл ладонью по лицу, – и даже не смотрела в мою сторону.   Ромка слушал и впервые понял, сколько всего Андрей носил в себе. Он не перебивал – боялся, что, если вставит хоть слово, этот хрупкий поток оборвется.   – Я сказал, что очень, просто невыносимо по ней скучаю. Она ответила таким мрачным взглядом, что я невольно стал оправдываться, что не прошу помощи. Просто мне без нее очень плохо. Рассказал про ту мартовскую драку, попытался объяснить, что, когда подавали в суд, я так по-дурацки сошел с дистанции. Говорил, что она правильно сделала, что отозвала претензии к Зималетто, чтобы защитить себя. По Зималетто это, конечно, ударило, но мы все понимаем, что это был честный ответ. Даже отец и Сашка с этим согласились. Потом я почти машинально стал говорить о Зималетто – что нам вернули узбекские ткани, что мы выпустили с ними новую коллекцию. Что с кредитами вопрос улажен, и что ситуация в компании должна выровняться, самое позднее, к зиме.    – Она слушала, но по ее лицу я так и не смог понять, что она обо всем этом думает. И мне было страшно замолчать. Словно если я замолчу, она уйдет. Словно у меня только один единственный шанс все рассказать. Я вспоминал, как мы были вместе, как я приходил к ней домой. Даже дурацкую историю с «Голубым огоньком» вспомнил. А потом… потом я рассказал про племянницу Ларисы. Что мы сделали все, что могли, и теперь остается только ждать. Меня уже вело и от усталости, и от Катиного безразличия, поэтому я вываливал все селевым потоком. Как Елена переживала за свою дочку, как мы пытались успеть все организовать. Как меня накрыли все эти совпадения, – он невесело усмехнулся. – Я даже про переживания Елены о том, что ребенка так и не крестили, вывалил.    – И вдруг… Катя ответила. Сказала, что ее саму крестили, когда очень долго болела воспалением легких. Отец был против, но мама тогда настояла, она тогда очень переживала. И Катя сказала, что может лучше было бы девочку крестить – вдруг поможет. По крайней мере, матери от этого будет спокойнее. И ведь наверняка в Москве можно как-то договориться с каким-нибудь священником, чтобы пришел в больницу. Ромка медленно выдохнул. Впервые в этом рассказе в голосе Андрея появилось не отчаяние, а что-то похожее на надежду.   – Я согласился, но тут же поделился сомнением – там же крестная нужна, а у сестер в Москве близких подруг не было. И Катя тут же посоветовала позвонить Ольге Вячеславовне, мол, она добрая и вряд ли откажет. Я сказал, что так и сделаю. Хотел еще что-то добавить, протянул руку, чтобы коснуться Катиного плеча и… проснулся. Та же машина, седьмой час утра и яркое солнце, бьющее в лобовое стекло.   Ромка понял, что для Андрея это был не сон – это было руководство к действию. И спорить сейчас с этим было бы все равно что спорить с самим воздухом. Он отвел взгляд, чтобы Жданов не заметил, насколько его это тревожит, и просто кивнул.   – Я заехал в ближайшую кофейню, взял самый крепкий кофе, который у них был, выпил почти не чувствуя вкуса. Потом вернулся в приемный покой, чтобы узнать, где тут ближайший храм. Оказалось, что у них есть маленький храм при больнице. Пошел туда. Пока ждал прихода батюшки и открытии церковной лавки, позвонил Ольге Вячеславовне. Она согласилась приехать. Я уговорил ее взять такси, что я все оплачу. Лавка уже открылась. Мне показали несколько крестиков – сказали, для младенца лучше легкий, маленький. Я кивнул… выбрал маленький золотой, на мягком шнурке. Стоял потом с этим крестиком в руке и понимал, что делаю все правильно. Будто у меня наконец появился четкий план хоть на что-то. Как будто это не сон был, а нормальный разговор. И надо просто взять и выполнить то, о чем договорились.   Андрей чуть усмехнулся: – Знаешь, когда я договаривался, чтобы в реанимационную палату священника и крестную пустили, медсестра так строго мне говорит, мол, ни отца, ни мать не пустят, только батюшку и крестную. Я машинально согласился, и только потом понял, что они меня за отца приняли.    Он надолго замолчал. Взял свой стакан, покрутил его в пальцах и сделал небольшой глоток. Ромке показалось, что Жданов не столько хочет выпить, сколько пытается занять руки и потянуть время, собираясь с духом для продолжения.   – Мне после этого всего стало немного легче. Словно в какой-то момент наконец смог вдохнуть полной грудью. А потом… потом я наговорил тебе лишнего, вместо того чтобы все объяснить. Драка эта в кабинете отца, правда про звонок мамы… Ты не отвечал на мои звонки, а потом выяснилось, что я тебя так шарахнул, что у тебя ребро треснуло…   Ромка поймал себя на привычном желании отшутиться. Раньше он бы не упустил случая. Но сейчас промолчал.   – Мне тогда очень паршиво было. Я понимал, что рушу все вокруг себя. И остановиться уже не могу… Я полночи то бродил по квартире, то выходил покурить на балкон. Возвращался, ложился, вставал. Наконец, уснул на диване. И мне приснилась Катя. Мы снова сидели в моей машине. У нее волосы были распущены и снова чуть вились. И смотрела она уже чуть мягче. Я так был рад ее видеть! Так соскучился. Я говорил Кате об этом, а сам все не мог насмотреться. Ром, у меня ведь и фотографий ее толком не осталось. Только одна фотография для личного дела, размером с марку.   Андрей покачал головой. – Катя молча слушала, ничего не отвечая на мои слова. А потом спросила, как та девочка. Я рассказал. Повинился, что отдал той девочке ее куклу и зайца. Думал, Катя обидится. А она сказала, что так правильно... Удивилась, что я все эти мелочи и открытки еще храню. Сказала, что я это зря. А я не выдержал, сказал, как есть, что устал, что мне ее очень не хватает, и что я очень хочу к ней.   Андрей судорожно вздохнул и продолжил: – Знаешь, Ром, мне тогда показалось, что она испугалась. Она сказала, что мне к ней нельзя. По крайней мере сейчас. Пока рано. И что ее родители на меня очень разозлены, особенно отец, поэтому точно нельзя. И стала говорить, что мне сейчас нужно сфокусироваться на Зималетто, чтобы все исправить, что мы – Ром, она так и сказала «мы», не «вы»! – натворили. Я кивал, соглашаясь. Она права. В очередной раз права. Но мне ее не хватает.    Ромка почувствовал, как внутри неприятно холодеет. Он-то думал, что Андрей сам, трезво и спокойно решил, что ему сейчас нужно как-то продолжать жить. Что «к Кате» – это не выход. А он ориентировался на какой-то сон. Нет, это уже здорово, что Андрею не снилось нечто обратное, вроде «надо поспешить к Кате», но… Но где гарантия, что в следующий раз ему не приснится что-то эдакое и… Ромка подавил вздох и почти машинально сделал большой глоток из своего стакана. Горло обожгло, окончательно возвращая в реальность.   – Мы с ней какое-то время просто сидели молча. Но это была не та февральская тишина, давящая, как стена. А как тогда, когда она мне еще верила. И мне очень хотелось, чтобы этот сон продлился подольше.   Он сжал пальцы в кулак, а потом разжал, будто пытался удержать что-то невидимое.   – А потом она спросила, а с чем конкретно я не справляюсь и что такого случилось в Зималетто, что я вдруг стал считать, что я все рушу. И я ей рассказал о нашей с тобой ссоре, как я идиотски сорвался. Родителей довел, тебя довел, и не знаю, как все это исправить. Мне тяжело было говорить все это смотря ей в лицо, но и не говорить я не мог. Я сложил руки на руле и уткнулся в них лбом. Стыдно было ей все это рассказывать, но я хотел ей объяснить, что не могу больше. Не хочу… А когда я выговорился, мне было страшно к ней повернуться. Не знаю, чего я тогда боялся больше – что она исчезнет, если я обернусь, или что она смотрит на меня с тем самым разочарованием, которое я сам заслужил. Я испугался, что все это мое нытье вызывает у нее брезгливость. Как прежде вызывало мое нытье про отчет.   Ромка резко вдохнул, но ничего не сказал. Он вдруг понял, насколько глубоко в Андрее засела эта мысль – что в нем легко разочароваться.   – А потом я почувствовал ее руку. Она гладила меня по голове, перебирала пряди волос, и… – Андрей с усилием сглотнул. – Мне давно не было так хорошо. Так спокойно. Так… по-настоящему спокойно.   Он улыбнулся, вспомниая.   – Катя перебирала мои волосы и говорила, тихо и уверенно. Что нам с тобой нужно попытаться поговорить. Что лучше попытаться извиниться, чем откладывать на непонятно когда. И, Ром, вроде бы она говорила о нас с тобой, а я не переставал думать о том, как глупо я откладывал все на потом с ней. С моим решением отменить свадьбу с Кирой. Что когда она уходила после совета директоров, я не бросился за ней, я как дурак просил ее подождать, пока я буду разбираться с родителями и Воропаевыми. Ведь все могло сложиться иначе…   Андрей провел рукой по лицу, словно смывая неприятные мысли об упущенном времени.   – Катя говорила, что лучше жалеть о сделанном, чем о не сделанном. Что лучше приехать и поговорить, чем ждать, возьмешь ли ты трубку. А потом она стала рассказывать, что и с Зорькиным они иногда ссорились, но всегда мирились, потому что они с раннего детства как брат с сестрой. И что Зорькина всегда можно было «приманить на еду» – Андрей показал пальцами кавычки и тут же пояснил – это она так сказала. И что, когда она с ним мирилась, она всегда начинала с маминых пирожков. А когда он ей настроение пытался поднять после истории с Денисом, он каждый день ездил на Парковую за ватрушками и венгерскими булочками с творогом – там их с лотка по утрам продавали. Мол, он считал, что мамины пирожки – мамины пирожками, а ватрушки и булочки – тема отдельная. Но помогло…    Андрей чуть усмехнулся, но тут же посерьезнел: – На самом деле, это в моем пересказе все как-то плоско звучит. А когда Катя говорила, это было и смешно, и грустно. Она искренне давала мне совет, очень разумный совет. Ехать к тебе с пустыми руками я не хотел, а везти бутылку хорошего виски или коньяка было глупо – ведь именно тогда тебе выпивку нельзя было… Но я даже не поблагодарил ее за совет…  Она говорила про Зорькина, и у меня все мысли перешли на него. Глупо, что я его ревновал с самого начала. Глупо, что не попытался вникнуть в это все с самого начала. Столько всего можно было бы избежать. И, знаешь, даже его безумная выходка с тем ложным вбросом насчет НикаМоды… Он же, как и я, не подумал о последствиях. Ему было плохо от того, что я очень сильно обидел близкого ему человека. Вот он и шандарахнул со всех сил – как сумел. И ведь он был прав по-своему. Полез бы он в драку, я бы его тут же скрутил. А так… Он Катю от меня таким нелепым образом защищал, а вышло… что вышло…   Андрей тяжело вздохнул и надолго замолчал. Ромка ждал, не рискуя вклиниваться с вопросами или комментариями.   – Я тогда ее спросил, почему Зорькин к ней в Египет приезжал – что мне Юлианна об этом приезде рассказала. Мол, так с самого ее отъезда на тот конкурс задумано было или… Оказалось, что именно «или». Родители ничего ей не говорили по телефону. Зорькин должен был приехать и все рассказать лично. Поэтому она и поменяла дату вылета – чтобы был повод лететь не на одном рейсе с Юлианной. Пирамиды ей были интересны, но экскурсия была предлогом – она хотела лететь из Египта не в Москву. Родители боялись, что моя семья и Воропаевы будут мстить.   Ромка едва сдержался, чтобы не поежиться. Вспомнилось, как Жданов уверенно говорил, что знает наверняка, почему Зорькина понесло в Египет. И что винил в этом Жданов именно себя. Вот откуда взялась эта уверенность. Не факты. Не разговор с Юлианной. Сон. И Андрей верил этому сну больше, чем любым живым словам.   – Я… я схватил ее за руку, стал убеждать, что ни мои родители, ни тем более я никогда бы не причинили им вреда. Да и Воропаевы тоже. Я целовал ее пальцы, пытался убедить.  Руку она не отдернула, но смотрела так, словно хотела сказать: «Но в суд вы все же подали.» И что тут возразишь… Ту мою ошибку уже не исправить.    Он снова помолчал, потом потянулся к стакану и стал крутить его в руке, так и не отпив.   – Я так и проснулся – с ощущением ее руки на моих губах. Было раннее утро, но сна уже не было ни в одном глазу. Я долго пытался собраться с мыслями, а потом решил поехать к тебе. Пока ехал, вспомнил, как она рассказывала про пирожки и ватрушки. И вспомнил, что ты как-то хвалил слойки с корицей рядом с твоим домом. Решил поспрашивать у людей на улице рядом с твоим домом. Как ни странно, подсказали мне быстро…    Андрей сделал небольшой глоток и снова стал крутить его в руке. Ромка смотрел на него и понимал, что спорить бессмысленно. В этих снах для Андрея было больше логики, чем во всех их разговорах.   – А еще через две недели, она мне снова приснилась. В простой белой облегающей футболке без принта. С деревянным кулоном на кожаном ремешке. Чуть вьющиеся волосы снова убраны в свободный хвост. Она сидела на пассажирском сиденье такая живая, такая настоящая, что я едва сдержался, чтобы не сгрести ее в объятья. В последний момент сдержался, испугавшись, что она исчезнет. Стал просто говорить ей обо всем. Как мы с тобой помирились. Как ты уговорил меня пересмотреть ритм работы и снова заняться спортом. Говорил, что по-прежнему очень скучаю по ней. Что эти разговоры с ней для меня как глоток свежего воздуха. Что они мне очень нужны. Она улыбалась в ответ, а потом погладила по щеке, как делала это когда-то.   Андрей улыбнулся своим мыслям.   – Мы тогда очень тепло поговорили. И в тот разговор я сказал Кате, что она сейчас выглядит именно так, как я ее ощущал после нашего сближения. Сказал, что она очень красивая. Наверное, я это тогда коряво сформулировал, она задумалась, а потом поделилась, что у нее никак не получалось ничего со стилем. Или что-то совсем уж старомодное, или и вовсе нелепое, как с тем попугайским экспериментом. А Юлианна ей помогла раскрыться. Я слушал и недоумевал – ну почему мы, работая в Зималетто, помогая создавать всю эту красивую одежду, так и не додумались до того, что сообразила Юлианна? Глупо… А Катя вдруг сказала, что было чудесно, если бы и коллекции Зималетто могли быть адаптированы под не-модельную внешность. В идеале, чтобы в наших магазинах были по-настоящему талантливые стилисты. Тогда это был бы прорыв, ведь такого пока никто из конкурентов не предлагал. Мы с Катей очень долго это обсуждали. О чем-то спорили, что-то предлагала она, что-то я. И это было так… вживую. А когда я проснулся, я тут же стал набрасывать заметки, у меня на это весь выходной ушел. На следующее утро мне не спалось, не терпелось поскорее поехать в компанию, довести план до ума и обсудить с тобой и отцом.   – Я после этого все ждал следующего сна с Катей. И еще через две недели она ко мне снова пришла во сне. Мы снова сидели в машине и говорили обо всем и ни о чем. Но после этого разговора было легче. Словно она поделилась со мной желанием жить. Мы обсуждали грядущий показ, я сказал, что отец хотел бы, чтобы открывал его именно я. Катя это горячо поддержала, и я решил, что обязан попытаться.  И все получилось… А уже после показа, я случайно услышал, как Амура говорила Свете что-то про фазы луны – они обсуждали стрижки, растущую и убывающую луну. Амура стала приводить примеры, когда были новолуния и полнолуния, показывала Свете свой календарь. И тут меня осенило – сны были в ночь на сутки, на которые приходилось либо новолуние, либо полнолуние. То ли мои клятвы луной так аукнулись, то ли что-то еще, но совпадение было стопроцентным. Я даты снов хорошо запомнил... Едва дождался, пока Кира уедет вместе с Викой, а женсовет уйдет на обед, попросил тебя принести из кафетерия бутерброды. Я кинулся к столу Амуры, пока никого нет, нашел календарь и выписал даты до конца года.    Ромка мысленно вздохнул. Насчет новолуний и полнолуний он угадал, но легче от этого не было. А Жданов продолжал:   – Ночи на 11 июля я ждал как… знаешь, как в детстве ждал Нового года. Даже лег спать пораньше, в совершенно детское время. И Катя снова пришла. В темно-синей облегающей майке с широкими бретельками и в легкой юбке. И мне казалось, что она рада меня видеть. И мне так легко было с ней говорить, как никогда раньше. Мы говорили о планах на спин-офф коллекцию, о прошедшем показе. Она рассказывала о своем детстве. Я пытался вспомнить что-то смешное из своего. Знаешь, Ром, в те моменты я, пожалуй, был счастлив. И даже наутро осталось это ощущение. Мне было больно, что ее больше нет, но я был рад, что могу с ней встретиться хотя бы так… Хотя бы так, раз в две недели.   Ромка молча покивал, но внутри у него неприятно сжалось. Пугало, что все это время Андрей черпал энергию из снов и жил в ожидании призрачных встреч. Ромка вдруг понял, что Андрей действительно живет от новолуния к полнолунию. Как бы дико это ни звучало.   Андрей внезапно поставил стакан на стол, вскочил, подошел к камину, снова вернулся на диван, посмотрел на Ромку и произнес с отчаянием: – А сегодня она не приснилась, понимаешь?  Наверное, я опять все испортил. Родители давно уговаривали меня сходить к еще одному психологу. Я долго отбивался, отшучивался. Потом согласился. Он мне таблетки выписал. Я их начал пить неделю назад. Сначала все ощущалось так бы приглушенней, потом вроде бы как обычно стало. Но сны прекратились. И я не знаю, как теперь справляться со всем этим. Словно все окончательно рухнуло во второй раз. Теперь – окончательно.    – Так, Жданов, перестань, – оборвал его Ромка, еще не зная, что же говорить дальше.    Ромка понимал, что спорить в лоб со снами и тем, что Андрею снится Катя – это бессмысленно. Хотя очень много деталей говорят о том, что он так с подвывертом с собственным подсознанием общается, доказать это Андрею будет нереально. То Катюшка у него в Ждановских же очках, то внешность у нее другая, как Андрюха себе намечтал… Нет, от этого Андрей просто отмахнется. Значит, нужно что-то еще…    – Палыч, вот ты сам подумай. Спокойно, без эмоций. Давай переберем все варианты. И ты поймешь, что ты ничего не испортил и ни в чем не виноват. Первый вариант – у Кати было только пять попыток с тобой поговорить. Она их все использовала и постаралась помочь тебе жить дальше. Да, в таком раскладе, снов больше не будет, и я понимаю, что тебе от этого больно. Но тогда ты должен принять, что Катя сделала для тебя все, что могла.    Андрей покачал головой: – Нет, она бы предупредила…   – Жданов, я, конечно, не эксперт по луне и мистике, но по логике вещей люди далеко не всегда могут предупредить. Ты же не знаешь, были ли какие-то ограничения на то, что она могла говорить или делать. Не знаешь? Вот именно…   Ромке казалось, что он несет отборный бред, но он пытался не останавливаться. Главное, убедить Жданыча, что это не он «опять все испортил». Он не виноват и точка. А с остальным разберемся.   – Ладно, продолжим. Второй вариант: ограничений на количество встреч не было, но именно в эту ночь что-то происходило. Метеоритный дождь, магнитные бури, или что там еще бывает. Поэтому – пропуск. Ну упс. Обидно, да. Но временно.   – Ром, ты думаешь, на это есть шанс? – спросил Андрей с такой надеждой, что оставалось только ответить максимально уверенно:   – Конечно, причем очень большой.   Они немного помолчали, и Ромка решился продолжить. Он очень сомневался, озвучивать ли эту версию, все же он не врач, и навредить другу хотелось меньше всего. Но, с другой стороны, если Жданыча так размазало после этих таблеток, то вряд ли они ему помогают…     – Ну и третий вариант. Ограничений на количество встреч не было, но таблетки временно притупили твое восприятие. Тогда как ты перестанешь их принимать, сны вернутся. Катя это поймет. Она же тоже за тебя волнуется. И конечно же понимает, что о тебе волнуются твои родители. И что и они, и этот врач пытались тебе помочь жить дальше. Ну, не подошли тебе те таблетки. Бывает. За две недели наверняка все пройдет.   Андрей очень долго молчал, обдумывая услышанное. Потом резко кивнул: – Да, ты прав. Будем надеяться, что это второй или третий вариант. И что 9 августа я снова смогу встретиться с Катей.    – Шанс есть, – осторожно ответил Ромка. – Но давай не будем сейчас жить от даты к дате. Мы не можем исключить первый вариант. Палыч, даже если сны больше не вернутся, ты просто научился держаться без них. И если что, ты не можешь пустить все Катины старания насмарку.   Жданов медленно кивнул, соглашаясь, и Ромка наконец выдохнул. Обошлось. Две недели у него точно есть. А к 9 августа нужно будет как-то подготовиться. Но как?