Все впереди

Когда Колька приехал в Египет и рассказал ей обо всем, что сделали Ждановы, Катя была и в ужасе, и в ярости. Она столько времени прикрывала Зималетто от кредиторов, столько всего сделала для компании, столько всего сделала лично для Андрея, а они посмели так с ней поступить!   Больше всего ранило то, что в этой очередной подлости не оказалось ничего неожиданного. Катя чувствовала себя не просто дурой, а дурой в квадрате или даже в кубе. Она раскрыла Жданову душу и рассказала об истории с Денисом. А он «подвиг» Старкова повторил, с бОльшими ставками. И ведь она сама дала ему такую возможность. А она – даже после мерзкой инструкции Малиновского, и после того, что с такой последовательностью и исполнительностью следовал инструкции сам Андрей – продолжала спасать Зималетто. Они ведь даже за минуты до совета директоров продолжали обсуждать ее и высмеивать! Когда думали, что она все это не услышит. А потом затеяли эту подлость с судебным иском.    При этом Катя искренне недоумевала: это же так глупо, так недальновидно – устроить судебный процесс с ней прямо сейчас. Практически на ровном месте. Ведь даже если доверенность была оформлена неправильно, даже если требовалось переоформить ее в каком-то другом формате, она же четко сказала, что вернется в Москву через несколько недель и все сделает. А сейчас у нее другие дела, очень важные для нее. К тому же, в Москве остался Колька, готовый ответить на все вопросы по поводу НикаМоды. Жданову и этого оказалось мало. Ведь очевидно же, что тогда у нее останется единственный выход – просто отозвать все претензии НикаМоды к Зималетто, широким жестом простить им все долги и тем самым открыть кредиторам все пути для растерзания Зималетто. Пусть разбираются.   Собственно, именно это Ждановы в результате и получили. Катя была очень благодарна и дяде Жене, и родителям, да и Кольке, за то, что они все это сделали сами, поставив ее уже перед свершившимся фактом. Это было не так больно – все уже свершилось, и теперь нужно как-то двигаться вперед.   И ведь был же момент, когда ей снова показалось, что Андрей сильно переживает все случившееся. Когда они плыли на яхте по вечернему океану, ей даже примерещился лежащий в окровавленном снегу Жданов.  Она тогда перепугалась и едва удержалась от звонка Андрею. Хорошо, что удержалась, иначе чувствовала бы себя еще большей дурой. Ведь к этому времени Ждановы уже наверняка подали на нее в суд, какие уж тут переживания Андрея могли быть. Скорее уж то пугающее видение было отголоском ее собственной боли.   Она почти с облегчением приняла решение родителей не возвращаться в Москву какое-то время. «В деревню, в глушь, в Саратов»! Уехать в старый дом Пушкаревых под Валдаем, где она в детстве проводила все лето вместе с тогда еще живой бабушкой – это казалось Кате спасительной идеей. Возвращаться в Москву было бы слишком тяжело. Да и зачем? Что ей сейчас там делать?   Да, Юлианна поддержала ее в этой истории со Ждановым, несмотря на приятельские отношения с Кирой. Да, Юлианна была готова работать с ней, даже когда она рассказала всю правду об уходе из Зималетто. Но все это Юлианна говорила до того, как стало известно об истории с судом. Но как только Юлианна приедет в Москву, она об этой истории узнает, обязательно узнает. Как только Ждановы поймут, что Катя работает у Юлианны, они не могут не потребовать уволить ее. И кого тогда выберет Юлианна? Известный дом моды Зималетто, с которым она сотрудничает уже много лет и который дает ей очень денежные заказы, или помощницу, в меру опытную в этом бизнесе и очень проблемную?   О том, как им теперь с Колькой искать в Москве работу, даже думать было страшно. Это даже такой наивной дуре, как она, было понятно, что Ждановы используют все их связи, чтобы ни сама она, ни Колька уже ни на одно нормальное место не могли устроиться. Уже и так понятно, какие рекомендации она бы получила от Урядова и что именно добавили бы Жданов с Малиновским от себя. С такими рекомендациями только в дворники и идти. А подавать резюме и умолчать, где она работала с прошлой осени, оставив только строчки о своей стажировке и работе в банке Ллойд Морис…  Но это же глупо.   Было больно думать, что подлость Жданова – помноженная на ее влюбленность и доверчивость – разрушила ей всю карьеру. Ей и ее другу Кольке, который просто помогал Кате прикрывать грехи Жданова. Они с Колькой столько сил вложили в учебу, в то, чтобы стать настоящими специалистами в своем деле. Она так старалась во время практики, так старалась работая в банке. Столько всего сделала для Зималетто, работала там практически сутками. Подключала к особо напряженным проектам Кольку. А в результате – такое.   Да, за последние месяцы она закрыла кредит на машину и у нее появились какие-то накопления, которых должно хватить еще на несколько месяцев нормальной жизни. Но что потом?    Валдай был не только бегством, но и отсрочкой. Бегством – от Зималетто, от Жданова и от себя – была поездка в Египет. Но он и тут ее догнал, чтобы добить своим ядом. Предал окончательно, а расплачиваться за всю эту подлость придется Зималетто.     Валдай же даст время не думать о том, как жить дальше. Там, вдали от московской суеты и чужих взглядов, можно было на время не принимать решений. Совсем не думать все равно не получится, но ей была жизненно необходима эта возможность выиграть время – несколько недель тишины, чтобы разобраться в себе и в том, что осталось от ее прежней жизни. Что-то же да осталось?    Катя не могла позволить себе надолго зависнуть в этом состоянии. Она не собиралась превращаться в обузу – родители и так взвалили на себя слишком много.   Она тепло попрощалась с Юлианной, пожелала ей успехов во всех ее проектах и попыталась объяснить, что не сможет работать в их агентстве Юлианны в Москве. Юлианна сочувственно покивала: – Да, Катюш, я понимаю, у нас всегда было много совместных проектов с Зималетто. Тебе было бы тяжело в них участвовать. Но ты подумай, у меня есть и другие проекты, мы могли бы решить, какой вариант был бы приемлем для нас обоих. И ты же видела Мишу, у него очень интересный проект с рестораном. Может, тебе стоит подключиться именно к этому делу, со мной или без меня. Ты подумай. Миша к тебе очень хорошо относится, он очень ценит твои знания, ты явно нравишься ему и как женщина. Так что не руби сгоряча.   Катя обещала подумать – просто чтобы не спорить. И самую чуточку – чтобы оставить себе время на размышления. Вдруг она потом решит, что Юлианна права?    Юлианна поддержала ее идею остаться еще на один день в Египте и даже оплатила дополнительный день в отеле, чтобы сразу закрыть все счета. Она горячо поддержала даже идею съездить на экскурсию. А напоследок Виноградова посоветовала не только отпустить всю эту историю со Ждановым, но и оставить все свои переживания в Египте. Отдать океану, чтобы соленая вода смыла их и растворила в себе. А в Москву возвращается уже очищенной от всей этой боли и начинать с нуля.   Насчет начинать с нуля Катя была абсолютно согласна, или она даже не понимала, насколько с нуля ей придется начинать.   И мысль оставить все свои переживания здесь, уехав налегке, Кате тоже очень понравилось. Когда она опоздала на экскурсию, она решила, что, может, это и к лучшему. У нее будет больше времени попрощаться с океаном и оставить ему всю ту боль, которую Жданов ей причинил.   Собираясь в Египет, Катя машинально сунула в свою сумку дневник и вложенную в него инструкцию. А теперь она чувствовала, что сейчас самое время от всего этого избавиться. Хотелось не просто выкинуть или разорвать на мелкие кусочки все эти записи, но именно сжечь. Очиститься от всей этой мерзости огнем и пустить пепел по ветру. Катя вырвала страницы из дневника, описывающие ее мысли и чувства в период работы в Зималетто, добавила к ним инструкцию Малиновского, и поняла, что не знает, как ей быть дальше. В номере она сжигать эти бумаги не рискнула – боялась устроить пожар. Решила сжечь эти бумаги на пляжном песке, но потом вспомнила, что есть и другой вариант.    На пляже у отеля каждый вечер жарили шашлыки. Мангал был на угле, но услужливый египтянин с легкостью согласился, чтобы она сожгла там же небольшую стопку тетрадных листов. Он внимательно наблюдал, как она сжигает на мангале лист за листом. И только когда огонь впился в самый последний лист – инструкцию – Катя заметила, что смотрел египтянин вовсе не на сжигаемые бумаги. Он увлеченно разглядывал ее декольте. Кате от этого стало смешно и совсем капельку весело – вот уж правильный конец всей этой истории с ее любовью, переживаниями, мыслями об Андрее!    Вечером, когда солнце уже заходило и до трансфера в аэропорт оставалось лишь пару часов, она сходила попрощаться с океаном. Прибой ласкал ее ноги мягкой теплой водой. Катя шла в воду почти по шею, легла на спину и какое-то время покачивалась на волнах. Она просила океан забрать у нее все печали, связанные со Ждановым. В какой-то момент ей показалось, что океан ее услышал, и стало легче, спокойнее. И она почувствовала, что теперь она начала готова уехать отсюда на Валдай. А там – будь что будет.   Когда она вернулась обратно в отель, Коля огорошил ее новостью о страшной аварии экскурсионного автобуса. Много погибших, много пострадавших. Ей просто повезло, что она проспала. Ошибка, которая спасла ей жизнь.    Уже в аэропорту она обнаружила, что умудрилась где-то потерять мобильник. Правда, Колька был уверен, что мобильник у нее украли, но она чувствовала – потеряла. Вместе с номерами Жданова, Юлианны и женсовета. Может, это и к лучшему. Сейчас она сядет на ночной рейс в Питер, а завтра начнется новый день и новая жизнь.   Прежней паники при взлете она не почувствовала, словно страх полетов забрал океан. Она решительно заказала джин с тоником, и уснула почти сразу после еды.   Когда самолет приземлился, в Пулково было еще темно. Питер встретил Катю мокрым снегом и пронизывающим ветром. После жаркого, ослепительно солнечного Египта эта разница ощущалась почти как удар. Зато ее встречал папа. А мама собиралась к ее приезду испечь любимую шарлотку с яблоками. А еще она увидит Лизу, свою двоюродную сестру, которую не видела уже лет шесть. И тетю Галю. Катя убеждала себя, что все будет хорошо. Но от сочувственного взгляда отца ей хотелось разреветься, как в детстве. Еще хорошо, что они не видели оригинал инструкции и ее дневниковые записи влюбленной идиотки! Ну как она могла быть такой дурой, после той истории с Денисом…    Когда они добрались до машины, начинало светать. Рассветные сумерки были бледно-серыми, в тон ее настроению. Папа ничего не говорил о Зималетто и Жданове, только спросил, как прошла ее работа в Египте. Удовлетворился коротким «хорошо» в ответ, и дальше вел машину молча. А Катя снова заснула, убаюканная движением и равномерным гулом мотора.    Родители уже расконсервировали их часть дома, пустовавшую после смерти бабушки. Продавать ее не хотели – слишком много в этих стенах было памяти, да и хотелось маме когда-нибудь снова пожить в тех краях. Дом был разделен на две половины: в одной жила тетя Галя с Лизой, другая пустовала после смерти бабушки Ани. Их часть дома стояла закрытой, оживая лишь время от времени: туда складывали ненужные вещи, а осенью рассыпали по полу яблоки из сада – они медленно подсыхали, наполняя комнаты терпким сладковатым запахом. Но жить там по-настоящему никто так и не жил. Сдавать комнаты туристам родители тоже не собирались. Дом ждал настоящих жильцов, и вот дождался.   Дом еще предстояло привести в порядок, и Катя почти с облегчением думала о том, как будет разбирать старые коробки, оставшиеся после бабушки, переклеивать обои, заново обживать комнаты, связанные с детством. Работа руками казалась проще размышлений о будущем.    Повзрослевшая Лиза оказалась шебутной и удивительно живой – вечно в движении, с растрепанным хвостом на затылке и со стопками книжек на подоконнике. Она чем-то напоминала Кате Машу Тропинкину – той же непосредственностью и привычкой говорить быстрее, чем думает, – только Лиза была более собранной и куда серьезнее в том, что касалось учебы.  Она вовсю готовилась к экзаменам. Решила не тянуть десятый и одиннадцатый классы, а сдать все экстерном, чтобы сэкономить год и поступить в институт уже в шестнадцать. Говорила об этом так, будто времени у нее почти не осталось. Катя слушала и невольно улыбалась – в этом рвении чувствовалась не столько жажда знаний, сколько нетерпение вырваться вперед, туда, где начинается «настоящая жизнь».   Папа слушал Лизины рассуждения о вероятностях, конкурсах и проходных баллах и не скрывал гордости: – Вот точно как Катька в этом возрасте! Наша порода, пушкаревская, – говорил он, довольно улыбаясь. – С цифрами мы дружим.   И в этом было что-то теплое и упрямое одновременно – семейная уверенность, что если уж браться за дело, то основательно. И уверенность, что их девочки – самые талантливые и обязательно добьются в жизни абсолютно всего.   Кате казалось, что главная причина спешки вовсе не в учебе. Лиза просто не хотела оставаться в поселке одна, без своей подруги. Ната – Наташа – жила через два дома от Пушкаревых и была старше Лизы на три с лишним года, но дружили они с самого детства. Их трудно было представить по отдельности: если одна сидела за столом с тетрадями, вторая обязательно оказывалась рядом. Почти как они с Колькой.   Обе девочки обожали математику. Ната мечтала об информатике и больших городах, где «все решают алгоритмы». Два раза она пробовала поступить в МГУ – не получилось. Теперь подруги готовились к поступлению в МЭИ и обсуждали факультеты. Катя слушала их разговоры о коде, системах и аналитике и невольно вспоминала себя – ту, прежнюю, которая когда-то так же верила, что формулы и расчеты способны выстроить жизнь в строгую, понятную систему.    Пушкаревы слушали эти разговоры с двойственным чувством. С одной стороны – гордость: Лиза умная, упорная, не хуже других. С другой – тревога. Москва после истории с Зималетто больше не казалась просто городом возможностей. Она стала чем-то опасным, непредсказуемым. Слишком хорошо они знали, как легко там можно обжечься. Они только-только успели спасти оттуда свою Катю, как же отпускать туда Лизу, которая еще совсем ребенок!   Кате хотелось поддержать Лизу – умную, смелую, рвущуюся вперед. И одновременно – хотелось удержать, защитить, предупредить о том, что Москва умеет быть жестокой. Она сама была тому доказательством.   Мама то и дело повторяла, что поступать – одно дело, а вот учиться там – совсем другое. Тетя Галя хмурилась и говорила, что девочке всего шестнадцать, куда ей одной в столицу. Даже папа, гордившийся «пушкаревской породой», все чаще замолкал, когда разговор заходил о самостоятельной жизни. Возвращаться в Москву старшие Пушкаревы в ближайшее время не планировали, и Катя чувствовала – родители хотели бы остаться под Валдаем насовсем.   Что хочет она сама, Катя не понимала. Вернее, понимала, что хочет несбыточного. Чтобы не было ни подлого судебного иска, ни фальшивых ухаживаний, ни той проклятой инструкции. Чтобы Андрей – еще тогда, в декабре – полюбил ее по-настоящему… Одним словом, чтобы придуманная ею наивная мечта оказалась реальностью.   Она и сама понимала, что хотеть этого глупо и нелепо, а поэтому просто плыла по течению и позволяла времени идти своим чередом. Гуляла с Лизой и Натой по сосновому бору рядом с поселком. Слушала их рассказы об учебе, рассуждения о сериалах и байки о лесе. Вернее, о Лесе. Бабушка Аня всегда говорила о нем именно так, словно Лес – это не место, а имя живого существа.     Катя Лес помнила хорошо. Сначала вдоль дороги тянулась узкая лента сосен – неглубокий лесок, через который еще было видно машины. В этом леске попадались овраги и огромные коряги, похожие на застывших диковинных зверей. А еще там летом всегда было много сыроежек, сладкая земляника и густая малина. Но стоило свернуть на тропу, как деревья начинали сгущаться, свет редел, и воздух становился влажнее. Тут весной цвели ландыши, летом появлялась черника, а к осени можно было собрать и бруснику. В этой части леса можно было найти и белые, и подберезовики, и лисички. Если зайти дальше в лес, под ногами появлялись кочки, местами почва мягко пружинила и хлюпала. Лес становился другим – тише, темнее, серьезнее. Тут к осени можно было собрать клюкву. Еще дальше, лежало озеро – темное, холодное даже в июле, с водой, в которой отражалось только небо и верхушки сосен. На его заболоченном берегу тоже можно было найти клюкву, и бабушка Аня любила собирать ягоду именно там. И она всякий раз напоминала маленькой Кате, что в этом месте нужно быть особенно осторожной – если свернуть чуть в сторону, влажная почва перейдет в полосу болот, откуда очень сложно выбраться.    Катя очень ждала, когда станет достаточно тепло и сухо, чтобы можно было снова встретиться с Лесом. Отнести ему в дар краюшку черного хлеба и свежеиспеченные пирожки, чтобы положить их на широкий трухлявый пень – бабушка Аня всегда так делала, когда приходила в Лес после долгого перерыва. И бродить по Лесу целый день, а потом вернуться домой с лесными дарами. Но для этого нужно было дождаться мая.  А пока оставалось только гулять по сухому сосновому бору рядом с поселком и ждать тепла.    Первый месяц под Валдаем пролетел как один день. Дом нуждался в заботе, ремонт отнимал силы, и это оказалось даже кстати – руки были заняты, голова уставала быстрее, чем успевали вернуться тяжелые мысли.   Вечерами они собирались на кухне. Мама ставила чайник, папа рассказывал какие-то бытовые новости, Лиза спорила с Натой о задачах. Все казалось почти правильным. Будто жизнь не сломалась, а просто сделала шаг назад. Будто можно еще немного посидеть вот так, в теплом свете лампы, не принимая решений и не выбирая направление.   Второй месяц тянулся уже гораздо медленнее. Катя все чаще ловила себя на том, что ей нечего делать. Дом постепенно приходил в порядок, коробки закончились, обои переклеены, окна вымыты. И вдруг оказалось, что у нее нет ни проектов, ни дедлайнов, ни срочных писем.   Даже у Кольки была работа. Он снова занялся тем же, чем подрабатывал в Москве — давал уроки по математике и помогал писать курсовые. В поселке быстро разошлась молва, что «пушкаревский парень из столицы» решает задачи любой сложности. Иногда к нему приезжали даже из соседнего райцентра.   А Катя сидела за кухонным столом с ноутбуком и не знала, куда себя приложить. Лиза даже стала уговаривать ее готовиться к поступлению в МЭИ вместе с нею и Натой – если она так волнуется, что по специальности ей работу не найти из-за истории с Зималетто, значит, нужно сменить специальность! Если бы это было так просто…   Катя пыталась искать вакансии в Валдае – бухгалтер, экономист, специалист по расчетам. Но список оказывался коротким и быстро заканчивался. Небольшие магазины, муниципальные учреждения, редкие объявления с пометкой «опыт работы приветствуется, но зарплата по договоренности».   Найти работу оказалось сложнее, чем в Москве. Там хотя бы были варианты. Здесь же – либо ничего, либо должности, на которые еще нужно было уговорить саму себя согласиться. А уж о работе того же уровня, что была у нее прежде, не приходилось и думать. Сравнивать многомиллионные бюджеты и районную бухгалтерию было даже неловко – будто речь шла о разных жизнях.   Промаявшись так почти до конца апреля, Катя все-таки согласилась на полставки бухгалтера в районном Доме культуры. Вакансия всплыла почти случайно – тетя Галя услышала от знакомой, что прежний бухгалтер уходит в декрет, и там срочно ищут человека хотя бы на несколько месяцев.   Собеседование вышло коротким и почти домашним. Начальница – суховатая женщина лет пятидесяти – внимательно выслушала Катю, просмотрела диплом и трудовую, слегка приподняла брови на словах о работе в банке и «Зималетто», но лишних вопросов задавать не стала.    Работа действительно была простой до скуки. Расчет зарплат, сверка счетов, отчеты в налоговую, несколько договоров на аренду зала. Цифры были знакомыми и послушными, но их масштаб оказался непривычно маленьким. Там, где раньше речь шла о миллионах, теперь – о суммах, которые она когда-то тратила на один проект. Кабинет у нее был маленький, но все же чуть больше ее каморки в Зималетто. И с окном, из которого были видны кроны деревьев. Здесь от нее не ждали подвигов. Здесь можно было просто делать свою работу – аккуратно, спокойно, без интриг и стратегий. А главное, здесь не было Жданова с его просьбами о фальшивых отчетах и ядовитой лжи о любви.