Все впереди

Май принес тепло, зелень на деревьях и пенье птиц. Можно было выйти из дома в одной рубашке с джинсами, без куртки. А во второе воскресенье месяца тетя Галя решила, что уже можно попробовать сходить в Лес – пока просто прогуляться. Но им повезло – им повстречалась поляна цветущих ландышей, и они принесли домой несколько букетиков, которые одуряюще пахли весной. Кате хотелось верить, что все постепенно налаживается, что она начинает привыкать к новой жизни и даже получать от нее удовольствие.    К вечеру запах стал густым, почти тяжелым, и Катя несколько раз ловила себя на том, что открывает окно шире – словно воздуха не хватает.   А через пару дней ей приснился Жданов. Она сидела в его машине, как в те вечера, когда он подвозил ее домой. Только машина на этот раз стояла. За окнами машины была глубокая ночь на какой-то стоянке у большого здания.    Жданов сидел за рулем, уставившись в лобовое стекло. Он выглядел старше. Осунувшимся. Уставшим. И над правой бровью тянулся к виску тонкий аккуратный шрам – такого раньше не было.    В груди что-то болезненно дрогнуло. Радость – короткая, стыдная – что она снова видит его настолько близко. И тут же следом – злость. На него. На себя. На то, что это чувство вообще никуда не делось.   Она чувствовала нереальность происходящего, понимала, что это все сон. Но не понимала, зачем он ей снится. Кате хотелось и выскочить из машины, хлопнув со всей силы дверью. Но в то же время хотелось понять, зачем ей все это снится. Все же только начинало налаживаться! Она уже начала жить без него. Училась просыпаться без мыслей о нем. Зачем ей сны о предавшем ее человеке?!     Жданов повернулся в ее сторону и смотрел на нее почти так же, как в их последний разговор накануне совета директоров, когда он так надеялся на фальшивый отчет. Смотрел молча с какой-то странной полуулыбкой, словно еще не решил, что еще ему от нее нужно. Ну не отчет же! Да и отказ НикаМоды от всех претензий уже не отыграть назад…    Катя отвернулась к окну, пытаясь успокоиться. Ну что ему теперь от нее нужно?!     И в этот момент он вдохнул, будто собираясь заговорить, и Катя внутренне сжалась, готовясь услышать очередной поток Ждановской лжи. И очередных клятв луной. Жданов заговорил. Сначала тихо. Потом быстрее. Потом – почти торопливо, будто боялся, что она сейчас не выдержит и выскочит из машины.   Он говорил, что жалеет. Что не удержал. Что все начал неправильно. Что не имел права давить с отчетом. Что суд – чудовищная ошибка. Что обвинения в ее адрес – подлость. Что его история с Изотовой – глупость. Что его не-отмена свадьбы с Кирой до совета – трусость. Что его поведение в «Лиссабоне» – слабость. Он говорил «я виноват» разными словами.   Катя слушала. И с каждым его словом внутри поднималось что-то тяжелое. Не злость. Не торжество. Даже не удовлетворение от признания. А ощущение, что все это – пустое. Уже бесполезное.    Какой смысл говорить об этом теперь, когда все уже свершилось? И зачем? Зачем ей Ждановские слова, что он по ней скучает? Или ей самой настолько хотелось все это услышать от Андрея – пусть даже слишком поздно, пусть даже только сейчас – что ей все это приснилось? Неужели она до сих пор от него настолько зависит?   Невыносимо скучает – надо же!     Невыносимо – это когда над тобой смеются перед советом директоров, на котором ты должна представить фальшивый отчет. Невыносимо – это когда тебя обвиняют во лжи и подают на тебя в суд только за то, что ты их защищала по их же просьбе.  Невыносимо – это когда ты выходишь из здания и понимаешь, что все, во что верила, рухнуло.  А скучать – это удобно.   Она посмотрела на него тяжелым взглядом, все больше злясь и на него, и на себя. И он сразу стал оправдываться. Что не просит помощи. Что просто говорит. Что ему без нее плохо. Потом стал плести какую-то ерунду про драку в марте. Что якобы из-за драки он «сошел с дистанции» и не смог остановить подачу в суд. Ну-ну, очередное «собака съела мою домашнюю работу». Потом забубнил, что она правильно сделала, что отозвала претензии. И что они все, даже Павел Олегович и Воропаев, понимают, что она была права.   Катя почувствовала, как внутри поднимается усталость. Какое ей теперь дело до того, что они там все понимают? Они уже загубили ей карьеру. И легко говорить о понимании, не давая никаких гарантий – ни в том, что ей и Кольке дадут нормальные рекомендации, ни в том, что не будут вредить с устройством на работу. Пустота.   А потом он стал говорить на свою любимую тему – Зималетто. Про узбекские ткани. Про новую коллекцию. Про кредиты. Про то, что к концу года все выровняется.   Он говорил деловым тоном, будто отчитывался на совете перед акционерами. И вдруг стало почти смешно. Вот он – Жданов. Даже во сне не может не говорить о компании. Словно она должна оценить, насколько хорошо он справляется. Словно это что-то меняет.    Какое ей дело, как и когда все наладится в Зималетто? Зачем ей это снится?   А Жданов все говорил. Без пауз. Слова накатывали одно на другое, как если бы тишина действительно могла все разрушить. Он вспоминал их вечера. Дурацкую историю с «Голубым огоньком». Какие-то мелочи, которые тогда казались смешными, а сейчас звучали как отчет о потерянной жизни и ее глупой наивности в прошлом. Все то, что она так старалась забыть все эти месяцы.    Катя слушала и чувствовала нарастающее раздражение. А потом поток сменился. Он стал говорить не о том, что было, а о том, чего не было. По крайней мере, в ее жизни в Москве.    Племянница какой-то модели – маленькая девочка Катя, попавшая в автобусную аварию. Тяжелое состояние, необходимость срочной операции, Ждановские попытки помочь. Про то, как мама девочки – Елена – сходит с ума от бессилия. О страхе Елены, что девочку так и не крестили.    Катя поняла, что окончательно запуталась в этом сне. Если до этого в нем была логика – обидная, но понятная – то это не вписывалось ни в какие рамки. Если только… Она ведь тогда, в марте, очень испугалась задним числом, что могла попасть в ту жуткую автобусную аварию в Египте. Может, это отголосок ее собственных страхов? Раз уж девочку в этой истории звали Катя, а маму ее Елена. И если бы не бессонница накануне поездки – из-за того, что продолжала думать об Андрее – она бы не проспала. И поехала бы на ту экскурсию. И…    Даже думать об этом было страшно.    И тут же вспомнилась история из ее детства. Которая тоже наверняка отразилась в этом сне о страхах Елены за девочку Катю. Мама ведь ее любит. Очень любит…   – Меня крестили, когда я долго болела, – произнесла она вслух, прежде чем смогла остановиться.   Она не собиралась отвечать, но слова уже прозвучали. Причем прозвучали спокойнее, чем она себя чувствовала. Она вспомнила мамины тревожные глаза, когда она болела. Вспомнила, как отец спорил. Вспомнила, как мама настояла.   – Может, и девочку стоит крестить, – добавила она тоже вслух. – Хуже точно не будет. Матери станет легче. Наверняка можно как-то договориться с каким-нибудь священником, чтобы пришел в больницу.   Он тут же согласился. Быстро и почти с облегчением. Словно ждал, что она скажет хоть что-то конкретное, за что можно ухватиться. Но тут же сдал назад:    – Кать, там же крестная нужна… – произнес он растерянно.   Катя устало прикрыла глаза. Конечно, нужна. Ну неужели нельзя хоть немного подумать самому о чем-то кроме моделей и желания остаться на посту президента компании? А для всего остального ему нужны помощницы и… инструкции? Как же противно.   – Позвони Ольге Вячеславовне, – сказала она. – Она добрая. Вряд ли откажет.   Она сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Откуда она вообще знает, что та согласится? Хотя да, логично – Ольга Вячеславовна была же словно крестной матерью всему женсовету. И придурошному Милко заодно.   А Жданов тут же ответил, что так и сделает. Хотел еще что-то добавить, протянул руку, чтобы коснуться Катиного плеча и…    Катя наконец проснулась. Седьмой час утра и яркое солнце, бьющее в незашторенное окно. На подоконнике радуют взгляд нежные ландыши. Пора вставать и собираться на работу.   Она целый день ломала голову над тем, что же мог бы означать этот сон, но так и не пришла ни к какому выводу. Опасности она не почувствовала. Вряд ли этот сон – предупреждение о чем-то. Скорее, это просто отголосок ее переживаний, которые по весне снова стали проклевываться и бередить душу.    И было горько признавать, что несмотря ни на что, ей очень хотелось увидеть Жданова снова. Хотя бы во сне. Особенно во сне, в котором он продолжает твердить о любви к ней.