Все впереди

Кате снова приснилось, что она сидит в машине вместе со Ждановым. Снова вокруг темная ночь, только слабо светится приборная панель.   Он смотрел на нее иначе. Мягче. Радостнее. Почти счастливо. И Катя почувствовала знакомое неприятное сжатие под ребрами. Вот по этому Андрею она и тоскует. Которого она сама себе и выдумала. И именно это ее и злило.   Жданов говорил, что скучал. Что рад ее видеть. Что почти не может насмотреться. Катя слушала и ловила себя на странной мысли: опять про себя. Про то, как ему. Про то, как он. Про то, как ему не хватает.   Ни одного вопроса. Как она. Где она. Как ей живется? Что она чувствует?   Только его тоска. Только его эмоции.   Катя отвела взгляд, чтобы он не заметил, что внутри что-то дрогнуло. Ей хотелось сказать: «А ты хоть раз подумал, каково было мне?» Но она молчала.   Жданов заговорил о девочке. О кукле. О зайце. Катя машинально дернулась – не от обиды, а от воспоминания. И тут же поняла, что это правда правильно. Нужно избавляться от воспоминаний. Прежде всего – ей самой. Как же хорошо, что она сожгла в Египте и дневник, и инструкцию.   – Так и нужно было, – сказала она вслух. И почти раздраженно добавила, что зря он хранит все эти открытки и мелочи.   Зачем цепляться? Она-то как раз пытается разучиться это делать. Выходит, мягко говоря, на троечку. Но она старается. Пушкаревы просто так не сдаются!   Но он снова свернул к себе. Сказал, что устал. Что ему ее не хватает. Что он хочет к ней.   Вот тут ее словно током ударило.   “Хочу к тебе.”   К ней? Куда – к ней? В их квартиру, которая пустует из-за Ждановской подлости? В дом родителей? Под отцовский взгляд? Под мамины слезы?   Она почти увидела эту картину: Андрей на пороге. Папа бледнеет. Скандал. Сердце. Больница. И от этой слишком реальной картинки стало по-настоящему страшно.   – Тебе сюда нельзя, по крайней мере, сейчас, – вырвалось у нее раньше, чем она успела подумать. – Мои родители на тебя очень разозлены, особенно папа.      Жданов смотрел на нее растерянно, почти с непониманием, почему вдруг на него кто-то злится. Ну да, ведь на него не за что обижаться, он же Андрей Жданов!    Катя почувствовала, как злость мгновенно сменяется раздражением на саму себя. Глупость какая! Это сон. Никуда он не приедет. Никто не будет стоять на пороге. Но сердце все равно колотилось, как будто опасность настоящая.   Катя поспешно добавила – уже холоднее: – Тебе сейчас нужно заниматься Зималетто. Разгребать то, что мы там натворили. Сначала разберись с этим.   Это звучало почти деловито. Почти так, как если бы она снова была его помощницей, а он в очередной раз забыл о важной записи в своем ежедневнике.   И это ее еще больше разозлило. Почему она вообще думает о том, что ему «нужно»? Почему ее первой реакцией стал страх, что он приедет? Она же не хочет его видеть.   Разумом – не хочет. А где-то глубже – тоскует по тому человеку, которого когда-то полюбила. Который смотрел вот так. И это было самое неприятное открытие во всем этом сне.   Они замолчали.   Жданов смотрел на нее так, будто боялся спугнуть. Будто если не шевелиться – она не исчезнет. И от этого взгляда стало неловко. Словно она – не человек, а нечто хрупкое, что может рассыпаться от резкого движения.   – С чем ты не справляешься? – спросила она наконец. Не мягко. Не жестко. Просто чтобы разговор перестал крутиться вокруг «мне плохо и точка».   Если ему так важно Зималетто – пусть говорит конкретно. И Жданов начал рассказывать. Про ссору с Малиновским. Про то, как сорвался. Про родителей. Про чувство, что все рушит.   Катя слушала и ощущала странное раздвоение. С одной стороны – он снова признает, что неправ. С другой – опять все про него.   «Я сорвался». «Я довел». «Я не могу». Ну так сдержись и смоги!   Жданов замолчал. Не театрально или с обидой – просто выдохся. Сложил руки на руле и уткнулся в них лбом.   Катя смотрела на его согнутую спину и вдруг почувствовала знакомый укол. Вот этого она и боялась. Не его слов. А того, что он вот так – беззащитный. И она не может не помочь. Не ввязаться во что-то из-за него.   И, прежде чем успела себя остановить, она протянула руку. Пальцы сами коснулись его волос. Тепло. Знакомо. Она ненавидела это ощущение – что тело помнит быстрее разума. Она перебирала пряди медленно, почти машинально, и внутри уже поднималась злость. Опять. Опять ты ведешься на это. Опять жалеешь. Опять начинаешь поддерживать. Он ведь предал тебя. Сыграл роль. Использовал. Лгал. А ты все равно гладишь его по голове.   Жданов замер под ее рукой. И по тому, как его плечи чуть расслабились, Катя поняла – он воспринимает это иначе. Как прощение. Как ласку. Как знак, что все можно вернуть. А она вовсе не это имела в виду. Она просто не могла смотреть, как ему плохо.   – Вам с Романом нужно поговорить, – сказала она тихо. Слова прозвучали спокойно. Уверенно. Почти мягко. И в этом “вам” не было отстраненности.   Катя не собиралась давать советы. Не собиралась снова включаться. Но если уж ее собственное подсознание решило устроить этот разговор – пусть он хотя бы будет конструктивным.   – Лучше попытаться извиниться сейчас, чем откладывать.   Она говорила разумно. Почти так, как раньше – в кабинете, за цифрами и графиками. Рука все еще лежала в его волосах.   И Катя вдруг поняла, что самое сложное – не «не злиться на него». Самое сложное – не злиться на себя. Потому что она до сих пор помнит, каково это – касаться его вот так. И до сих пор не может притвориться, что ничего не чувствует. Потому что она снова – как всегда – помогала ему выбираться. Даже во сне. И от этого внутри было горько.   И тут же внутри вспыхнула злость. Ну конечно! Даже во сне ты все та же. Глупая наивная Мисс Железные Зубы или как там они с Романом тебя называли. Жданов тебя предал. Лгал. Играл роль. А ты все равно не можешь просто отстраниться.   Он говорил, что устал. Что не знает, как все исправить. Катя слушала и понимала – это ее же собственная память повторяет его слова. Его интонации.     И все равно хотелось, чтобы он выпрямился. Чтобы ему фантому – этой ее памяти об Андрее – стало легче в ее сне.    – Лучше приехать и поговорить, чем сидеть и гадать, возьмет ли человек трубку.   Сказала – и на секунду почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Она ведь сама не хотела брать трубку. Потому что иначе все бы рухнуло окончательно.   Мысль перескочила к Зорькину. С ним было проще. Они ссорились – громко, по-детски, до обид. Но мирились всегда. Потому что там не было игры. Не было ролей. Была дружба и – как бы пафосно это не звучало – преданность друг другу.    – Зорькина всегда можно было приманить на еду, – сказала она почти машинально.   И даже усмехнулась. Мамины пирожки. Ватрушки с Парковой. Венгерские булочки с творогом. Катя вспомнила, как Коля таскал их ей после истории с Денисом.   История с Денисом. Вот там было настоящее унижение. Спор. Снисходительные улыбки. «Страшилка-заучка». И она ведь рассказывала об этом Андрею. Рассказывала, веря, что он – не такой. Ее собственная память перебирает знакомые истории, чтобы выстроить правильный вывод.   С Зорькиным все было честно. С ним не нужно было догадываться, кто кем притворяется. Она говорила про еду, про примирения, про простые вещи – и вдруг поняла, что говорит о другом. О том, что в отношениях важнее поступок, чем громкие слова. О том, что лучше сделать шаг, чем сидеть в гордости. И где-то глубоко внутри было неприятное понимание: она ведь тоже тогда сделала шаг. Когда поверила Андрею. «Я все скажу за тебя».   И снова злость. Пушкарева, ну зачем?! Даже во сне ты оправдываешь его.    Катя чуть сильнее сжала пальцы в его волосах – почти незаметно – и продолжила говорить, спокойно, будто объясняет очевидное: – Если поссорились – нужно идти и мириться. Не ждать, что все само сложится. Виноват – пойди и извинись.   А Жданов после долгой паузы вдруг спросил про Египет. Про Зорькина и его приезд к ней. Мол, так с самого ее отъезда на тот конкурс задумано было или?..    Катя удивилась – да какая теперь разница?    – Это было «или», – ответила она спокойно, – родители не хотели сообщать мне плохие новости по телефону. Коля должен был приехать и рассказать лично. Я поменяла билет, потому что не собиралась возвращаться в Москву, и не хотела, чтобы Юлианна знала, куда я лечу. После вашей подачи в суд это было единственно разумное решение. Родители боялись, – добавила она ровно, – что ваша семья и Воропаевы начнут мстить.  Экскурсия к пирамидам была удобным предлогом. Мне действительно хотелось их увидеть, но так я совместила приятное с полезным.    Просто факт. Предельно очевидный.    А Жданов вдруг побледнел. Словно она сказала что-то очень резкое. Катя на секунду растерялась – она ведь ничего нового не сказала. Но его лицо изменилось так, будто она произнесла приговор.    И, прежде чем она успела осмыслить эту перемену, Жданов схватил ее за руку. Почти отчаянно. – Кать, поверь, мы… Мы бы никогда… – начал он.   Говорил он горячо, сбивчиво. Что ни он, ни его родители не причинили бы вреда. Что Воропаевы тоже не стали бы. Что никто не собирался мстить. Он целовал ее пальцы – торопливо, словно убеждал не ее, а себя.   Катя руку не отдернула, но внутри поднималось холодное недоумение. «Не собирались»?! Если не собирались – зачем подали иск?   Она не чувствовала злости. Скорее усталость от этой логики. Он ведь всегда так. Говорил, что не хочет жениться на Кире – но свадьбу не отменял. Говорил что не собирался заигрывать с моделями – но заигрывал. Даже в «Лиссабоне».  Не хотел рушить компанию – но принимал решения, от которых все трещало.   «Не хотел» – его любимое оправдание. Только результат от него не менялся. А намерения, как выяснилось, мало что значат.   Катя проснулась резко. Комната была уже светлой. За приоткрытым окном стояло майское утро, и в воздухе тянулся густой запах сирени – запах весны.   Она несколько секунд лежала, глядя в потолок. На руке еще осталось ощущение губ Жданова.   Катя медленно выдохнула. Это просто сон. И все же…   Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Правда была неприятной и слишком простой. Она все еще любит его. Не того Жданова, который подписывал иск. Не того, кто тянул со свадьбой с Кирой. Не того, кто ухлестывал за моделями и принимал решения, от которых все осыпалось прахом.   А того – живого, усталого, который сидит за рулем и говорит, что не справляется. Фантома из ее сна. Отголосок того Андрея, которого она сама себе придумала на пике глупой влюбленности.   И, что обиднее всего, ей хотелось его видеть. Хотелось слышать его оправдания – даже понимая, что половина из них не выдерживает проверки. Хотелось слышать его «я люблю тебя». Даже если разум давно не верит этим словам.   Катя тихо усмехнулась. И даже во сне она продолжает ему помогать. Советует, как мириться с Малиновским. С Малиновским, который писал мерзкую инструкцию! Который постоянно насмехался над ее внешностью, когда думал, что она не слышит.  И она – во сне – объясняет Жданову, как правильно с ним помириться. Абсурд.   Сирень за окном пахла густо и сладко. Весна действительно что-то вытаскивает наружу. Можно сколько угодно говорить себе, что это подсознание, что это привычка быть опорой, что это незакрытая травма. Но если убрать объяснения, остается простое: ей хочется, чтобы он снова заговорил. Пусть даже только во сне.