Все впереди

Сирень уже отцветала. Воздух стал суше, теплее. Лето вступало в свои права.    Катя почти не удивилась, когда Андрей снова приснился. Со своей машиной. Замкнутое условно-безопасное пространство ее фантомного Жданова.    Он смотрел на нее так, будто боялся спугнуть. Но при этом он уже не выглядел таким разбитым, как во время прошлых снов. Он выглядел более собранным. Более… логичным?   Жданов рассказывал, подробно и обстоятельно. Про то, что помирился с Ромой. Про то, как они поговорили. Про то, как пересмотрел ритм работы. Про то, что снова стал заниматься спортом.   Катя слушала и ловила себя на странном чувстве. Жданов рассказывал, как будто отчитывался. Без формальности делового разговора, но все же. И это было неожиданно приятно. Иллюзия того, что ему важно ее мнение.   Жданов сказал, что по-прежнему скучает. Что эти разговоры для него – как глоток свежего воздуха. Катя почти раздраженно подумала: опять про тебя и ни одного вопроса обо мне, будто меня и нет вовсе, только абстрактный образ. Но раздражение было уже не таким острым. Ей нравилось видеть его живым. Не тонущим в переживаниях. Не в состоянии близком к истерике.   И Катя поймала себя на мысли: ее воображение перестало рисовать Жданова сломанным и кающимся. Значит, она сама перестает держать его в роли разрушителя? Это было странно осознавать, и она не знала, что об этом и думать.   И, что хуже всего, ей нравилось, что он говорит о ней как о чем-то важном. Пусть и абстрактном. Это льстило. Катя понимала это и злилась на себя.   Жданов говорил, что эти встречи ему нужны как воздух. Катя молчала.   Ее разум тут же выдал объяснение: это ее подсознание компенсирует предательство и что Жданов ее использовал. Мозг выстраивает утешительную картинку.   Но тело реагировало иначе, даже в ее собственном сне. Она улыбнулась. Сама не заметила, как. И, прежде чем успела остановить себя, протянула руку и коснулась его щеки.   Жест был знакомым. Почти рефлекторным. Она делала так раньше – когда-то. В другой жизни – до отъезда в Египет, до ее бегства из Зималетто. Из зимы да в лето и обратно… Пальцы скользнули по коже – и на секунду мир вокруг стал слишком настоящим для сна.   Катя одернула себя мысленно. Это именно сон. Просто сон. И все же в этой секунде было слишком много тепла для обычной иллюзии.   «Это просто сон», – напомнила она себе.   Безопасное пространство. Никаких последствий. Можно позволить себе чуть больше, чем в реальности. Она позволила себе просто наслаждаться тем, как он на нее смотрит. Тем, что в этом сне она – не преданная, не обманутая, не уязвимая. Здесь она – нужная.   Это всего лишь сценарий ее собственного подсознания. Безопасный. Она позволила себе этот маленький, стыдный комфорт. Неправильно. Слабо. Но простительно. Это ведь всего лишь сон.    Она улыбнулась – мягче, чем собиралась. А Жданов вдруг сказал, что она красивая. Что именно такой он ее ощущал после их сближения.   Катя замерла. Слова были знакомыми. Но ощущение – другим. Она не сразу поняла, что именно «не так». Лицо, взгляд, голос – это точно Жданов, вернее, ее память о нем. Но что-то не стыкуется.   Катя растерялась, когда сообразила, в чем странность. В реальности он почти всегда пил перед тем, как становился «влюбленным». Бокал. Два. Иногда больше. Не вино. Виски. Тяжелый запах, теплый янтарный цвет в стакане. Чуть более расслабленный голос после пары глотков. И только потом – «ты красивая», «я правда так думаю».    Она слишком хорошо помнила этот привкус его поцелуев – алкоголь и слова, которым хотелось верить. А здесь – никакого виски.   От него пахло только тем же одеколоном, что в феврале. И еще немного – табаком. Жданов в ее фантазиях был трезв! И это почему-то выбило сильнее, чем сами слова.   Трезвый Жданов – это тот, кто молчит, когда Милко называет ее гусеницей. Кто не одергивает Романа, когда звучат «страшила» и «Квазимодо». Кто полуулыбкой будто соглашается со всеми ними. А потом – только после виски – целует.   Но сейчас он говорил трезво. И это не пугало. Это ломало привычное объяснение. Если в ее собственном сне он трезв и говорит это спокойно, значит, внутри нее нет полной уверенности, что его слова тогда были только «под градусом». Значит, она допускает, что он мог видеть ее красивой и без виски. Эта мысль была… неудобной.   Словно она снова наивно пытается убедить себя, что очевидная ложь – правда. Что он действительно видел ее красивой. Что это было не только игрой.   – У меня просто со стилем никак не получалось, – произнесла она вслух. И перевела разговор туда, где было легче. Про старомодные костюмы. Про нелепые очки. Про косички. Про попугайский эксперимент. Про Юлианну.   Там все было понятно. Ошибки, выводы, работа над собой. Это можно разобрать без боли. Он слушал и не перебивал.   Спросил растерянно, почему они, работая в Зималетто, сами не додумались до очевидного. И тут внутри у нее щелкнуло. Вот!  Вот это – территория, где все честно.   – Было бы здорово, если бы коллекции можно было адаптировать под не-модельную внешность, – сказала она уже деловым тоном. – Чтобы в магазинах были стилисты. Настоящие. Чтобы женщине помогали, а не просто продавали.   Жданов подхватил. Спорил. Предлагал. Возражал. И разговор стал живым. Не про чувства Его Величества Андрея Жданова. Не про «скучаю». Не про «красивая». Про дело. Про будущее.   В этот момент Катя поймала себя на мысли, что именно здесь она чувствует себя на своем месте. Здесь Жданов не оценивает ее внешность. Не оправдывается. Не просит. Он разговаривает с ней как с равной. И это оказалось опаснее любого комплимента. Потому что в такого Андрея она когда-то и влюбилась. Когда он смотрел на нее как на человека, с которым можно думать.   Это было. Когда-то. Она это не выдумала. Не дорисовала в фантазиях. Это существовало. И именно это он потом разрушил своей игрой. Вместе с Малиновским на пару. Не одним поступком. А цепочкой. И теперь все это осталось только здесь. В безопасной, управляемой иллюзии. В ее собственном сне.   Катя проснулась раньше будильника. Впереди был выходной. А потом – понедельник. Работа, на которой она чувствовала себя не специалистом, а функцией. Никаких споров. Никаких идей. Никакого «а давай попробуем».  И от этого особенно больно кольнуло: а у него все это осталось. Компания. Масштаб. Сцена для решений. Он продолжает жить прежней жизнью. А она – учится не сравнивать.   Катя резко села на кровати, будто хотела стряхнуть эту мысль. На кухне Лиза уже что-то оживленно обсуждала с тетей Галей.   – Земляника пошла! – донеслось оттуда. – Вчера баба Зина видела на южной опушке.   Катя усмехнулась. Земляника. Вот и вся разница масштабов. Но через полчаса она уже шла с ними по лесной тропе.   Солнце пробивалось сквозь сосны. Трава нагрелась. Воздух пах смолой. И вдруг – красная точка в траве. Потом еще одна. И еще.   Катя опустилась на корточки. Ягоды были крошечные. Неровные. Но пахли так, что хотелось смеяться.    А вечером, сидя на кухне и помогая перебирать ягоды для варенья, она слушала, как тетя Галя объясняет Лизе, что сажать лучше на растущую луну, а пропалывать – на убывающую.    Катя машинально посмотрела на календарь. И вдруг внутри щелкнуло. Сны. Каждые две недели. Новолуние. Полнолуние.   Она не поверила в мистику. Скорее наоборот – почувствовала облегчение. Значит, это биология. Ритм. Гормоны. Точно, гормоны – это так логично!   Катя достала телефон и проверила, когда следующее новолуние. 25 июня. Она кивнула сама себе. Вот и посмотрим. Это всего лишь закономерность. Безопасная. Предсказуемая. Контролируемая.   Но к вечеру 24-го катя поймала себя на том, что ложится спать чуть раньше. Как будто освобождает время для этого сна. Смешно. Глупо. Но приятно.   Это ведь всего лишь сон. В нем она – не бухгалтер на полставки. Не человек, которому пришлось начать сначала. В нем на нее смотрят так, будто она – центр. Будто ее ждут. Будто ее слова важны.   Даже если это фантазия. Даже если она сама ее создает. Это все равно ей нужно.   Сон пришел легко. Она словно шагнула в знакомое и уютное пространство. Машина. Ночь. Тихий свет приборной панели.   Катя не ждала от этого сна правды. Это была фантазия. В ней всё должно было быть хорошо.   Они говорили. Обо всем и ни о чем. Жданов рассказывал про показ. Про отца. Про то, что отец хочет, чтобы открывал показ именно Андрей. Катя слушала и вдруг поймала себя на почти детском ощущении: пусть у него получится. Не потому, что «он заслужил». Не потому, что она думает о реальном Жданове и желает ему удачи. А потому что в ее сне все должно складываться. Даже у Жданова.   – Павел Олегович прав. Открой показ, – произнесла она уверенно. — Ты справишься.   Ей нравилось произносить это. Нравилось видеть, как он оживляется. И в этот момент заметила, что внутри становится легче. Не из-за него. Из-за себя.  В её фантазии он должен быть уверенным. Сильным. Собранным.   Жданов посмотрел на неё так, как когда-то в феврале. От него снова пахло только одеколоном и сигаретами. Он взял ее за руки. Медленно. Пальцы – теплые, уверенные, живые. Поцеловал кончики ее пальцев – спокойно. Как будто имеет право. Как будто любит.   Она чувствовала себя в этом сне почти счастливой. «Почти» - потому что прекрасно понимала, что это лишь фантазия.   И всё же… Жданов снова говорил о себе. Ни одного вопроса. Ни про ее работу. Ни про Колю. Ни про родителей. Как будто ее жизнь существовала только как фон для его переживаний. Она вдруг вспомнила ту мысль, которая когда-то пронзила её особенно больно. Она была для него удобной. Как калькулятор. Очень нужной. Очень полезной. Практически незаменимой. Но у калькулятора не спрашивают, как он себя чувствует. Его берут, когда надо посчитать. И откладывают. Эта мысль не вызвала вспышки. Она просто всплыла – ровная, ясная.   Даже здесь, в ее собственной фантазии, он приходит за поддержкой. За одобрением. За словами «ты справишься». И не интересуется, справляется ли она. Катя поймала себя на том, что если это ее фантазия, то она могла бы попытаться изменить этот сон. Могла бы попытаться вложить в его уста вопрос. Но почему-то ей приснилось именно это.   Наверное, потому что образ Жданова внутри нее был именно таким. И, возможно, именно поэтому эта фантазия оставалась безопасной. В ней она не ждала от него большего. А значит – не могла разочароваться. Он больше не мог причинить ей боль, не мог предать.    Она смотрела на него и улыбалась. Глупо. Мягко. Понимая, что это всего лишь сон. И что даже роль «нужной вещи» в фантазии иногда лучше, чем ощущение пустоты наяву.