Все впереди

Сон на 11-е июля получился добрым и светлым. Говорить со Ждановым было очень легко. Даже легче, чем когда-то давно – когда между ними еще не было ни лжи, ни игр, ни обязательств. Они обсуждали спин-офф коллекцию, Жданов рассуждал о тканях, о том, стоит ли их менять, если целевая аудитория – не модели. Он оживлялся, перебивал, предлагал, слушал, возражал.    Катя ловила себя на том, что отвечает ему так же – живо, увлеченно. Не из желания поддержать. А потому что ей действительно интересно. Потому что это ее территория – идеи, структура, логика. Там, где она не «нужная», не «удобная», не «та, что поддержит». Там она – равная.   А потом он стал вспоминать, как впервые пришел в Зималетто. Как увлекся. Как разбирался в работе станков и швейных машин. Потом начал рассказывать про школу. Про какие-то глупые мальчишеские выходки. Катя слушала и думала, что в реальности он почти никогда так не говорил. Там, где можно было быть живым, он обычно выбирал роль – уверенного и ироничного. Или он реальный и был этой ролью, а ей снится ее личная версия Жданова. Гибрид человека и мечты из ее дневника.    Кате было с ним хорошо. Хорошо – и от этого тревожно. Она понимала: это ее собственное воображение дорисовывает его таким. Спокойным. Открытым. Способным слышать. Ее память выбирает лучшие фрагменты и выстраивает из них цельного человека – того, в которого она когда-то влюбилась.   И все равно в те минуты она почти верила. Когда он говорил, что счастлив, что может встречаться с ней хотя бы так – хотя бы раз в две недели – она вдруг почувствовала, как внутри что-то тихо сжимается. От узнавания самой себя в этом отражении. Потому что и для нее эти встречи стали чем-то странно важным. Она не хотела признавать этого. Не хотела озвучивать. Это ведь всего лишь сон. Но эта мысль все же прозвучала вслух – произнесенная фантомом Жданова.   Но утром, когда проснулась, ощущение осталось. Не счастье – нет. Скорее светлая усталость. И боль от того, что в реальности этого пространства больше нет и никогда не будет. Равно как нет и такого Жданова-фантазии. Есть только циник и предатель, руководящий Зималетто.    Но во сне ей и правда было очень хорошо. Уютно и спокойно от его взглядов и теплых слов. И хотелось поскорее нырнуть в продолжение этого сна.    Следующий сон должен был прийти в ночь на 25 июля. Катя даже не сомневалась в том, что этот сон придет – она уже внесла новолуния и полнолуния в календарь своего мобильного. Все предсказуемо. Почти научно.   Но в понедельник, накануне, по дороге на работу она вдруг остановилась у газетного киоска. Взгляд зацепился за обложку. Крупный заголовок про «перезагрузку Зималетто». И фотография.   Она не собиралась подходить ближе. И все же подошла. Жданов на обложке выглядел почти так же, как в ее снах. Катя поняла, что не сможет не купить журнал.   Внутри было много фотографий. Показ. Крупные планы. Закулисье. Подписи, сплетни, комментарии «источников, близких к руководству». Она пролистывала быстро, будто боялась задержать взгляд.   На одной фотографии он был снят совсем крупно. Свет падал сбоку, и на правом виске отчетливо виднелся шрам. Тонкий, почти незаметный, если не знать, куда смотреть. В феврале его точно не было. Она бы заметила.    В статье писали, что с Кирой они расстались давно и окончательно – «еще зимой». Что на последнем показе Воропаева появилась с новым женихом. Что Жданов сосредоточен на работе. Что вокруг него снова много слухов. И что все чаще упоминается имя Ларисы К. – модели, с которой его якобы связывает роман.   Катя замерла. В ее сне Жданов со смехом говорил, что Лариса «спасает его репутацию ловеласа» в благодарность за помощь племяннице. Тогда это прозвучало легко, почти шутливо. Она не придала значения. Это ведь был сон. А теперь это было напечатано черным по белому. Как она могла угадать имя модели, с которой у Жданова очередной роман? Или романа нет, как Жданов и говорил в ее сне?   Слишком много совпадений. Она закрыла журнал и почувствовала, как поднимается холодная волна. Не ревность. Не злость. Страх.   Если ее сны совпадают с реальностью – что это значит? Она ведь ни с кем не говорила. Не звонила. Не искала информацию. Она сознательно отгородилась от Зималетто. От него. От всего этого мира. И все же в ее фантазиях он выглядел именно так, как на этих фотографиях. Говорил почти теми же словами, что теперь пересказывали «анонимные источники».   Катя не знала, что думать. Журнал она оставила в ящике стола на работе, под отчетами. Выкинуть – рука не поднялась. Очень захотелось оставить себе его фотографии. Но родителям не нужно это видеть. Не нужно снова переживать. И ей самой – не нужно объяснять, почему она вообще это купила.   Она вдруг поняла, что не готова к завтрашнему сну. Не готова снова садиться в машину Андрея. Снова слушать его голос. Снова чувствовать тепло его рук — и при этом знать, что где-то в реальности он живет, работает, шутит с Ларисой К., улыбается фотографам. Это уже не было ее личной безопасной фантазией. Это было что-то странное. Что-то пугающее.    И даже если ее подсознание каким-то непостижимым образом угадывает какие-то кусочки реальности Жданова… От этого его безразличие к ее жизни – еще обиднее. Он по-прежнему приходит лишь за поддержкой. А она по-прежнему ее дает. Зачем? По привычке? И зачем ему именно ее поддержка? Тоже – по привычке?   Катя легла спать гораздо позже обычного и впервые за эти недели не ждала сна. Наоборот. Ей хотелось, чтобы этой ночи просто не было. Чтобы новолуние прошло мимо. Она не готова.   Ночью ей снился не Жданов. Не застывшая янтарем в ночи машина. Ей снился Лес. Тот самый – с теплым, густым воздухом, с мягкой подстилкой из хвои, с запахом смолы и ягод. Она шла по тропе и не чувствовала ни тревоги, ни ожидания. Лес не требовал объяснений. Не задавал вопросов. Не приходил за поддержкой. Он просто был. Спокойный. Добрый. Защищающий. Вечный.   Утром она проснулась и еще несколько минут вспоминала ощущение полного покоя, которое дарила ей лесная тропинка. Надо бы в выходные сходить в лес, прогуляться и собрать малину и грибы. Хотелось почувствовать это же умиротворение снова. Жаль, что Лиза с Натой все еще в Москве вместе с тетей Галей, сегодня у них последний экзамен а потом ожидание результатов. Значит, прогуляется одна или с мамой.   Но стоило Кате прийти на работу и вернуться к бухгалтерским отчетам, она наткнулась в ящике стола на оставленный накануне журнал. Она замерла на секунду. Можно было закрыть ящик и сделать вид, что ничего нет. Вернуться к цифрам, к привычному порядку строк и сумм.   Но рука сама потянулась.   Катя открыла журнал, долистала до страницы с фотографией крупным планом и долго разглядывала его лицо. Шрам на виске. Тонкая светлая полоска, почти незаметная. Если не знать – можно и не увидеть. Но она теперь знала.   Катя провела пальцем по глянцевой странице, как будто могла почувствовать рельеф. Сердце забилось быстрее – глупо, нелепо, как у школьницы. Или как у студентки-Кати, которую обманул Денис. Или как у глупой страшилки, влюбленной в своего начальника…   Человек на фотографии был тем самым – из ее сна. Не тот Андрей Жданов, которого она запомнила, а тот, который ей снился. Это не просто фантазия. Не просто удобная конструкция ее памяти. Он действительно живет. Меняется. Ранится. Работает. Смеется с кем-то другим.    Она вдруг ощутила странную двойственность: ей хотелось, чтобы он был в порядке — и одновременно хотелось, чтобы этот шрам оказался доказательством того, что ему тоже было больно. От этой мысли стало стыдно.   Катя резко закрыла журнал, будто поймала себя на чем-то запретном. Но через несколько секунд снова открыла. Смотрела дольше. Внимательнее. Словно надеялась увидеть ответ, чем же являются эти сны. Разгадки не было.    Домой Катя шла вся разбитая от попыток понять происходящее. Ей казалось, что она упускает что-то очевидное. Что-то, что совсем рядом, но в то же время не заметно сразу.