Все впереди

Когда Катя пришла домой, загадка странных снов тут же вылетела из головы: у Пушкаревых были гости. Приехал знакомый папы из Забайкалья, дядя Слава, с семьей – дочерью Ниной, ее мужем Лешей и их дочкой Аллочкой.    Повод у этой поездки был невеселый. Дядя Слава звонил еще неделю назад. Голос у него тогда был глухим и каким-то осипшим, как будто он долго не спал и много говорил. Он спрашивал, знают ли жившие в Москве Пушкаревы хорошего детского хирурга. Очень хорошего. Такого, чтобы не отказался даже в сложном случае.   Тогда разговор вел папа. Катя слышала только отдельные фразы из кухни – «понятно», «да, я уточню», «не опускайте руки». Катя тогда сразу поняла, что дело серьезное.   Аллочке было три года. Обычная девочка – подвижная, любопытная, с аккуратно заплетенными косичками и в простом светлом платье, которое чуть мялось на коленях, потому что она то садилась на пол, то снова вскакивала. Она спокойно рассматривала книжку с картинками и время от времени тянула маму за руку, чтобы показать что-то особенно важное.   Ничего в ней не выглядело «больным». И от этого слово «рак нёба» звучало почти абсурдно. В Забайкалье оперировать не взялись, но формулировку написали однозначную - саркома. В областном центре повторили почти то же самое. Сказали прямо – слишком высокий риск. Локализация сложная, возраст маленький, прогнозы неясные. В Москве Нина с Лешей обзвонили несколько крупных клиник. Где-то предложили консультацию, где-то честно сказали, что не возьмутся. Слишком опасно. Слишком велик риск осложнений. Один врач – Егоров – когда-то успешно оперировал похожий случай, но ребенок был немного постарше, а опухоль поменьше. О нем они слышали от знакомых знакомых. До клиники удалось дозвониться. Но очередь на консультации у него расписана на месяцы вперед. Они записались. Ближайшая дата – ноябрь. А ждать, по словам районного онколога, нежелательно. Прогнозы звучали осторожно, но ясно: тянуть нельзя, потому что если оперировать, то срочно. Слишком быстро появилось это образование – за каких-то несколько недель.   Дядя Слава с семьей приехали к Пушкаревым не случайно. Когда-то, много лет назад, Валерий Сергеевич в разговоре упоминал Лес. Тогда это звучало почти как байка – странная история о месте, куда едут, когда не остается обычных решений. Слава тогда выслушал, кивнул, запомнил. Не из суеверия – скорее на всякий случай.     Теперь этот «на всякий случай» оказался единственным.   – Если бы была другая реальная возможность, мы бы не поехали. Тут дело не в деньгах, а в срочности. И ждать мы не можем.     В его голосе не было мистической уверенности. Не было фанатичной веры. Была усталость и упрямство человека, который не готов ждать сложа руки.   Нина слушала молча. Леша кивнул.   – Мы слышали разное, – добавил он. – И плохое, и хорошее. Но если есть хоть шанс… нужно попытаться.    Историй о Лесе Катя слышала много. С детства. От родителей – осторожных, рациональных, не склонных к суевериям. От Лизы и Наты – с восторгом и преувеличениями. Были рассказы про тех, кто возвращался и получал желаемое. Были истории про тех, кому «не помогло». Были намеки на чудеса и такие же намеки на совпадения. Но все это всегда существовало в словах. В пересказах. В легендах.    А сейчас перед ней сидели люди, которые готовы были воспринимать это всерьез. Не как сказку. Не как историю для рассказа у костра под шашлыки. А как руководство к действию.  Не из веры в чудо. А потому что других вариантов почти не осталось.   Сама Катя ничего странного в Лесу не чувствовала. Да, там было очень спокойно и тихо, но от этого не веяло мистикой. Мама и тетя Галя говорили, что так и должно быть. А вот папа туда никогда не ходил дальше опушки. Да и туда он наведываться не любил.    – Женщинам и детям Лес ничего плохого не сделает, – говорила когда-то тетя Галя, перебирая чернику в большой эмалированной миске. – Он за ними приглядывает. А вот мужикам лучше зря не шастать.   Катя тогда смеялась. Лес как лес: мох пружинит, воздух пахнет смолой, в пролеске – земляника, в глубине – черничники. Она уходила туда одна, с корзинкой, и никогда не чувствовала ни страха, ни тяжести. Если задерживалась до сумерек, то будто сама тропа начинала путаться, выводя ее к светлой кромке поля или к шоссе. Тетя Галя объясняла это просто: «Лес к ночи выпроваживает.» И добавляла: женщинам просить у Леса не о чем – что посчитает нужным, то он и так даст. А вот желания он принимает только от мужчин.   Зато мужчине в Лес просто так не войти. По опушке пройти можно – с легким давлением в висках, с ощущением, будто кто-то смотрит из-за стволов. И то, если пришел по делу – за грибами или искать заблудившегося теленка – днем допустит. Но глубже тишина становится тяжёлой, мысли сбиваются, шаги звучат слишком громко. И если кто-то шёл туда без настоящей нужды, из пустого упрямства или ради выгоды, его возвращало к перелеску. Там чаще всего и случалась беда: нога попадала в яму, корень подворачивался под сапогом, кто-то срывался в овражек. «На грани наказывает», – говорили старики.   На ночь в Лесу не оставались. Разве что пришли с желанием. Просить нужно было в сумерках или хотя бы после шести вечера – так считалось правильным. Ночь становилась временем суда, а рассвет – временем приговора. Говорили, человек мог потерять счет часам: казалось, только что серело, а уже глубокой ночью вода у озера темнела как стекло. Если Лес помогал просто так, без платы – человек выходил сам, на рассвете, будто ничего и не случилось. Если брал плату – то находили его уже в перелеске, с переломом или тяжелой травмой, как отметиной. А если принимал жертву – тогда либо болото забирало тело, либо тоже находили в перелеске, но уже мертвого. И каждый понимал, что это не случайность.   И все же это рассказывалось без шепота и без страха. Просто как правило погоды или как знание о том, где лучше растет черника. Лес слышит просьбу, говорили мама и тетя Галя. Но цену назначает сам.   Говорили, что лет пять назад один мужчина приехал то ли из Владимира, то ли из Александрова, пошел в сумерках «попросить» удачной сделки – уж больно хотелось ему поднять свой бизнес на новый уровень. Ночевал в лесу, вернулся на рассвете сам, без крика и без слез, только с перебитой ключицей – в овраге оступился. Сделка его потом и правда состоялась, но с тех пор рука в непогоду ныла так, что он и сам не знал, что дороже – выгода или та ночь.   Говорили и о Сашке, что работал на турбазе. С женой они жили шумно, с криками. Однажды вечером он толкнул ее сгоряча, она ударилась головой о косяк и долго не приходила в себя. Врачи потом сказали – все еще может обойтись, нужно ждать, но Сашка очень переживал, что не выживет.  В ту ночь он ушел в лес. Утром ее состояние стало лучше, а его самого нашли сидевшим у березы в перелеске – будто просто сел отдохнуть и больше не поднялся. «Не каждый может жить с тем, что сделал», – вздыхали старики.   А еще вспоминали Митрича, который жил в соседнем с Пушкаревыми поселке. Он по пьяни ударил сына так, что врачи не давали надежды что выживет. Митрич ушел в лес до темноты и не вернулся – нашли утром в перелеске, шею свернул, споткнувшись о корень дерева. Мальчик же через неделю пошел на поправку. Про это говорили тихо, но без удивления: расплатился.   Таких историй, впрочем, было больше – про тех, кто не вернулся, кто сорвался в овраг, кто пропал в болоте. Случаев, когда Лес одаривал без платы, вспоминали редко и всегда как исключение.   Катя бы не поверила этим рассказам, если бы не Колька. Он смеялся над «сказочками для приезжих» и увязался в лес за нею и Лизой с Натой. Мол, я материалист и в байки не верю, хоть и слушать их очень люблю, особенно под хороший пирожок с ягодной или грибной начинкой.   По опушке Колька прошёл почти спокойно, только озирался чаще обычного и смеялся громче, чем требовалось. А стоило им войти в сам Лес, как он вдруг резко замолчал. Метров через тридцать он споткнулся, выругался, вскочил – и без всяких шуток пошел назад, слишком быстро, почти бегом. Уже у самой кромки перелеска оступился снова и сломал ногу, перелом оказался сложным и восстанавливался Колька долго. Больше о Лесе он не шутил и к опушке не подходил. Говорил, что его тогда накрыло таким липким, беззвучным страхом, какого он никогда прежде не знал – будто воздух стал гуще, а земля под ногами чужой.   Катя не любила вспоминать тот день. Слишком уж всё совпало с тем, о чем говорили в поселке – про грань и расплату. Но когда речь зашла об Аллочке, тот случай с Колькой почему-то всплыл в памяти сам собой.   Аллочку решили оставить дома с мамой Кати. К лесу поехали впятером. Машину вел Валерий Сергеевич. Ехали молча. Дорога была знакомая – узкая, с редкими встречными машинами, с полями по обе стороны. Лес показался издалека темной полосой, ничем не выделяющейся на фоне июльского неба.   Остановились у опушки. Отец заглушил двигатель и не спешил выходить. Он и не собирался идти дальше. Это было понятно всем без слов. Он просто остался у машины – ждать.   Дядя Слава вышел первым. Постоял, глядя на деревья. Потом шагнул к кромке травы. Нина и Катя пошли за ним, но чуть в стороне, держась на расстоянии. Так было условлено – не мешать.   Пролесок встретил обычной тишиной. Пахло сухой травой и смолой. Никакой тяжести. Никакой угрозы.   Дядя Слава сделал несколько шагов вперед.    И остановился.   Сначала он просто стоял, будто прислушиваясь. Потом сделал еще шаг – и резко остановился. Катя видела, как он чуть втянул плечи, как изменилось его лицо. Не страх – скорее внезапная настороженность. Он постоял так еще с полминуты, потом медленно развернулся и пошел обратно.   Нина шагнула к нему навстречу. – Не могу, – сказал он тихо. – Что-то… не могу.   Голос у него был ровный, но взгляд избегал кромки деревьев.   Дядя Слава медленно побрел к машине. Леша проводил его взглядом, коротко кивнул и сказал: – Я все же попробую.   Леша прошел пролесок относительно бодро, без остановок. Шаг уверенный, быстрый – будто он заранее решил не позволять себе прислушиваться.   Когда он пересек границу настоящего Леса, это стало заметно сразу. Он замер. Не споткнулся, как когда-то Колька, не обернулся – просто остановился. Стоял так долго, почти неподвижно. Катя видела его профиль между стволами – плечи чуть напряжены, руки сжаты. Нина тоже не двигалась. Только смотрела.   Прошло, наверное, с минуту. Может, меньше. Потом Леша сделал шаг. Еще один. И пошел вглубь.   Катя и Нина не стали подходить ближе. Они наблюдали издалека, пока его фигура не стала теряться между деревьями. Когда стало понятно, что он ушел достаточно далеко, они молча развернулись и пошли обратно к машине.   У машины дядя Слава уже курил вместе с Валерием Сергеевичем. Отец курил редко, но сейчас держал сигарету спокойно, будто это был обычный разговор на обычной обочине.    Никто не задавал вопросов. Все понимали, что нужно вернуться домой и как-то переждать эту ночь.    Дорога обратно прошла почти в полном молчании. Дядя Слава смотрел в окно. Нина сидела, сжав руки на коленях. Катя не пыталась ничего сказать – слова сейчас были бы лишними.   Но даже в этом молчании одна мысль упрямо крутилась в голове. Вопрос был не в деньгах – дядя Слава говорил о том, как сложно попасть к опытным специалистам, которые взялись бы за этот случай. Здесь решали не суммы, а двери. В Москве. И у Андрея такие двери умели открываться. Если он тогда действительно помог той девочке, племяннице модели Зималетто – значит, мог бы помочь и тут, мог бы найти тот самый выход, которого сейчас не хватает.   Катя понимала, что один звонок может многое изменить. Не только для Аллочки. Если Жданов и вправду раскаивается, если вправду хочет не призрачного примирения во снах, а настоящего – вот она, возможность. Помощь без громких слов, без объяснений. Это бы убедило ее по-настоящему. И для родителей это было бы весомее любых оправданий.   Но решиться позвонить – значило снова впустить его в их жизнь. И Катя пока не знала, готова ли к этому, но она поймала себя на том, что уже прикидывает, как начать разговор. Коротко, без упреков, без прошлого. Просто по делу. И вдруг стало страшно – не от возможного отказа, а от того, что придется снова довериться.   Ночь тянулась медленно. Когда начало светать, они снова поехали к опушке. Та же дорога, тот же поворот, то же темное пятно леса на фоне бледного неба. Утренний воздух был влажным и холодным.   Лешу они увидели сразу. Он сидел на поваленном дереве у самой обочины и курил. Спина чуть ссутулена, плечи опущены. Вид у него был очень уставший – как будто он не спал несколько суток. Но выглядел он, по крайней мере, целым. Ни крови, ни хромоты, ни видимых травм. Только взгляд был странный – немного заторможенный, будто он все еще не до конца здесь.   Нина первая подошла к нему. Он поднял голову, кивнул ей – спокойно, без лишних слов. Обсуждать, что же было в Лесу, никто не стал. Это было понятно без договоренностей. Они вернулись домой.   Леша принял душ, долго стоял под горячей водой, словно смывал не грязь, а что-то невидимое. Когда вышел, выглядел собраннее, почти обычно. Только молчал больше прежнего.   Валерий Сергеевич отвез их в Бологое – всех четверых. Аллочка ехала на коленях у мамы, рассматривала проносящиеся за окном деревья и спрашивала, когда они поедут на море. Ничего в ней не изменилось. Ни во взгляде, ни в движениях. Она выглядела так же, как накануне. По крайней мере, насколько они могли видеть.   А Катя пошла на работу. Пока занималась обычной бухгалтерской рутиной, продумала как быть дальше. Во время обеденного перерыва зашла в магазин и купила новую симку. Вставила ее в телефон и тут же, пока не передумала, набрала телефон приемной Жданова – его она помнила наизусть. Трубку сняли почти сразу. Виктория. Катя выслушала ее уверенное приветствие и сбросила звонок. Лучше она позвонит вечером.  В ее снах Жданов говорил, что рано не уходит, Клочкова же наверняка не засиживается на работе. Вечером она задержалась на работе подольше и перед самым уходом домой, уже почти в шесть часов, она снова набрала тот же номер. На этот раз трубку долго не брали. А потом она услышала голос Жданова, но не Андрея, а его отца. И тут же сбросила звонок. После статьи в журнале о показе коллекции, который открывал Андрей, она совсем забыла, что во сне Андрей говорил, что компанией сейчас руководит его отец, а его сместили на должность вице-президента компании, а за Малиновским оставили только отдел маркетинга. Номер телефона в новом кабинете Андрея она не знала.   Номер Ждановского мобильного и его домашний номер она помнила до сих пор очень четко, но звонить по ним было страшнее всего. Катя промаялась до позднего вечера.  В одиннадцатом часу все же решилась, набрала домашний номер. Трубку не взяли. Позвонила на мобильный – с тем же результатом. Она долго слушала гудки и гадала, в чем причина. Не захотел принять звонок с незнакомого номера? Слишком шумно в баре, где он сейчас отдыхает? Слишком занят с этой своей «Ларисой К.»?   Катя полночи не могла уснуть. Думала о том, что из увиденного во сне могло бы быть правдой, а что – нет. Жданов-фантом из ее сна в это время уже наверняка должен был быть дома. А вот реальный Жданов?..   Утром Катя едва не проспала, хорошо еще что мама разбудила. Опаздывать на работу не хотелось, Кате нравилось, что ее тут считают ответственной и пунктуальной. Ее начальница очень ценила эти качества и обещала помочь Кате найти новое место – с середины сентября возвращалась из декрета прежняя сотрудница, и Катя уже начала искать другую работу.   В обеденный перерыв Катя все же не выдержала и снова вставила в телефон новую симку, купленную специально для звонка Жданову. Набрала номер его мобильного. Какое-то время слушала гудки, а потом раздалось сухое «Алло», произнесенное голосом Андрея. У Кати сбилось дыхание – она так скучала по этому голосу! От комка в горле она не смогла произнести ни слова. Жданов еще раз повторил «Алло», на этот раз с ноткой раздражения, а потом отсоединился. Катя какое-то время смотрела на экран мобильного, пока тот не погас. Вытащила симку, убрала ее в пустой бумажный конверт и положила его в стол, на самое дно ящика, под журнал с фотографиями из Зималетто. Перезванивать еще раз она не решилась. Сосредоточилась на рабочих делах, а дома решила устроить уборку, чтобы отвлечься хоть на что-нибудь.   Следующий день был для Кати выходным – по пятницам она не работала, и этот день нужно было чем-то занять. Лиза с Натой все еще были в Москве, Колька корпел над подработкой, и Катя снова чувствовала себя не у дел. Чтобы развеяться, решила сходить за малиной. И заодно подумать, как быть дальше. Пока собирала ягоды, душистые и сладкие, Катя загадала, что по дороге домой обязательно увидит какой-то знак – пытаться ли позвонить Жданову еще раз, в понедельник.    Дорога домой была совершенно обычной, ничего примечательного. Только лукошки с ягодами были очень тяжелыми, но в этом ничего странного не было – она сегодня увлеклась и набрала их с горкой. На знак это не тянуло. Или… может она слишком много на себя берет? Зря вмешивается?   Домой она вернулась в четвертом часу дня и тут же занялась с мамой варкой варенья, пока ягода совсем свежая и пахнет лесом. Кухня быстро наполнилась сладким паром, липким и густым, как само лето. Банки выстроились на столе, крышки тихо щелкали при закрутке.   Уже под вечер во дворе хлопнула калитка. Катя сначала решила, что это соседи. Но через минуту в прихожей послышался голос. Приехал дядя Слава. С рюкзаком через плечо, пыльный после дороги. Добрался поездом до Бологого, оттуда автобусом, последние километры прошел пешком. Сказал об этом между прочим, будто это вообще не имело значения.   Нина с Лешей остались в Москве еще на пару дней. Решили немного выдохнуть, показать Аллочке город, погулять. Потом уже поедут домой, в Забайкалье. Он говорил спокойно, и в его лице не было той тяжести, с которой он уезжал.   Дядя Слава рассказывал не сразу. Сначала долго сидел, крутил в руках чашку, будто собирался с мыслями. Потом выдохнул и начал.    В Балагом они купили билеты на ближайший поезд до Москвы, где были места. Удалось купить три места в купе поезда, проходящего из Петербурга. Аллочку устроили с Ниной. Он говорил, что дорога показалась ему бесконечной, хотя ехать всего несколько часов. Девочка сначала радовалась – окно, полки, дорога. А взрослые старались говорить тихо, чтобы она не чувствовала напряжения. Леша в разговорах практически не участвовал, смотрел на дочку и молчал.    В купе вместе с ними женщина лет семидесяти. Ухоженная, аккуратная, не болтливая. Представилась Серафимой Павловной, но о себе ничего не рассказывала, больше слушала, что говорили дядя Слава и Нина. Разговор как-то сам собой зашел о клинике, о враче. Он назвал фамилию – Егоров. И вдруг выяснилось, что эта женщина его знает. Давно. Хорошо знает.   Дядя Слава говорил, что сначала не поверил. Подумал – просто сочувствие, обычные слова в дороге. Но она взяла номера телефонов и пообещала попробовать помочь, если получится.   В Москву они приехали к вечеру, заселились в гостиницу. И уже через пару часов раздался звонок. Их приглашали завтра утром к восьми – если у врача появится окно, он постарается принять, но только если окно будет. Он рассказывал, что ночь почти не спал. Все время думал – а вдруг не получится, а вдруг передумают, а вдруг это ошибка.   А утром их приняли, почти сразу, еще и девяти не было. Егоров бегло проглядел принесенные ими бумаги, долго осматривал Аллочку, хмурился. Дядя Слава говорил, что в тот момент у него внутри все будто окаменело. Он готовился к словам про операцию, про риски, про срочность. Надеялся, что Егоров не откажет.   А вместо этого врач вдруг снова попросил Аллочку открыть рот, взял пинцет и что-то оттуда вынул. А потом спокойно объяснил, что никакой операции не требуется. То, что приняли за злокачественное образование с некротическим пятном, оказалось застрявшим предметом – пластиковым глазом от куклы. Маленький, белый с черным зрачком. Девочка, видимо, когда-то засунула его в рот, он присосался к небу, вокруг образовалось воспаление – и районный врач принял это за опухоль.   Дядя Слава говорил, что в тот момент у него буквально отказали ноги. Он сел прямо в коридоре и не мог понять, как такое вообще возможно. Несколько недель страха. Отказы. Очереди. Слова «прогноз неблагоприятный». И все это – из-за кукольного глаза. Просто ошибка.   Он смотрел на Пушкаревых и повторял, что не может это иначе объяснить. Они ведь поехали сюда после Леса. Он сам в Лес войти не смог, Леша пошел. Ночь переждали. А на следующий день – поезд. Случайная попутчица. Егоров. И вот такой исход.   Дядя Слава говорил, что поначалу Леша был как оглушенный, словно после удара, но уже в поезде начал приходить в себя – медленно, по чуть-чуть. Окончательно его отпустило уже только на следующий вечер.   Он не говорил слово «чудо». Не повышал голос. Но в его взгляде было то самое – упрямое, тихое убеждение человека, который видел слишком много совпадений за слишком короткое время.   – Слав, – негромко произнесла Елена Александровна. –  Лес редко оставляет без ответа, если помощь действительно нужна. Вопрос всегда в том, какую он возьмет плату. И новолуние только что было. В такие дни все быстрее решается.   Катя машинально посмотрела в окно. Новолуние. Лес.   Она ведь пошла в Лес впервые после возвращения именно весной. В мае. За несколько дней до первого сна с Андреем. И пока она тогда гуляла по Лесу, она думала обо всем, что с ней приключилось. О разрушенной карьере, о Жданове, о неудачах и предательствах.    И она никогда не связывала эти вещи. Лес и машину с тихим светом приборной панели.     До этого вечера.