Все впереди

Прошло несколько дней. Катя все чаще возвращалась к мысли, что, возможно, зря тогда – в прошлое новолуние – она так отчаянно не захотела фантомной встречи с Андреем. Если все это действительно началось после ее весеннего похода в Лес, то что, если сны не только плод ее воображения?   Она испугалась совпадений. Испугалась того, что в них слишком много правды. А вдруг не все в этих разговорах – ее фантазия? А вдруг она отказывается не от иллюзии, а от чего-то большего?   Легче ли ей без этих снов? Спокойней ли? Катя не знала. Сны эти приносили поутру ощущение потери и несбывшейся жизни – как могло бы все сложиться, не предай ее Жданов в том феврале. Но с каждым сном все больше хотелось верить, что в феврале случилась какая-то ошибка. Но разум же твердил, что таких ошибок не бывает. Случайно в суд подать нельзя. Документы готовятся не в одну ночь. Подписи не появляются сами собой. Решения не принимаются в состоянии «не знал».   И если даже Павел Олегович с Александром решили все сделать в обход Андрея, тот не мог не знать о происходящем. Он мог хотя бы предупредить! Хотя бы позвонить ее родителям и все рассказать. Его невнятные слова, что в тот период он «сошел с дистанции» звучали детским лепетом двоечника. Не как признание, а как попытка отмахнуться.   Либо Андрей попросту все пустил на самотек, либо загулял по барам от расстройства, что его сместили с должности – то есть, тоже пустил все на самотек, позволил обстоятельствам решить за себя. А это – не оправдание.   А потом поймала себя на том, что вечером невольно смотрит на календарь. 9 августа. Полнолуние. И внутри что-то тихо шевельнулось – не страх. Предвкушение. Она очень соскучилась по Андрею. Пусть даже фантомному.   Она злилась на себя. Это же абсурд! Ждать сна как свидания. Ждать разговора, который не существует. Но чем ближе становилась дата, тем сильнее она понимала: ей не хватает этих встреч. Не хватает ощущения, что где-то есть пространство, где ее слушают. Где с ней спорят. Где она что-то для него значит.   В ночь на 9 августа она легла спать почти с тем же чувством, с каким в прошлую осень шла на работу, зная, что увидит своего Андрея Павловича.   Сон пришел не сразу. И когда она наконец оказалась в машине, она тут же заметила перемены. Жданов изменился. Не кардинально – но ощутимо. Лицо стало жестче. Скулы обозначились резче. Плечи казались чуть шире. Даже в том, как он держал руль, было больше напряжения. Катя растерялась – прошел всего месяц с прошлого сна, что же случилось? Почему вдруг такие перемены?   Жданов смотрел на нее так, будто боялся, что она исчезнет. И в этом взгляде было столько облегчения, что Катя невольно задержала дыхание.   – Я думал, все, – сказал он почти сразу. – Думал, что это закончилось.   Он говорил быстро. Торопливо. Как в самом начале, когда словно боялся, что она вот-вот исчезнет. Говорил, что две недели назад сна не было. Что он проснулся тогда окончательно пустым. Что это было похоже на второе крушение – только без надежды.    – Я не знал, как теперь справляться, – признался он. – Как будто все рухнуло во второй раз. Теперь – окончательно.   Катя слушала и внутри поднималась странная смесь. Жалость. Раздражение. И что-то похожее на вину.   Жданов сказал, что руки совсем опустились. Говорил, что Малиновский пытался его встряхнуть, говорил, что, может, сны еще повторятся. Может, магнитные бури. Он думал, может, таблетки временный эффект дали. Он надеялся, что Малиновский прав и сны вернутся.    Говорил, что пытался хоть как-то взять себя в руки и глушить мысли спортом, просто увеличить нагрузки, чтобы не думать. Чтобы просто отрубиться, когда дойдет до дома. Так меньше рисков, что он опять сорвется, как когда пытался занять голову работой. Решил возобновить тренировки по карате – монотонная отработка ударов помогала отключить голову. После этого если добавить час-другой в спортзале дома – можно вполне нормально уснуть. Благо, в зале вечерами почти нет людей, а после десяти и вовсе практически пусто. Ничего не отвлекает, никто не мешает.   Его рассказ неожиданно сложился в цельную картину: жесткость в чертах, напряженные плечи, усталость во взгляде. И вдруг Катя поймала себя на другой мысли – десять вечера. Выходит, когда она звонила Андрею домой, он мог быть не в баре и не с Ларисой, а просто в спортзале? Пытаясь вымотаться, чтобы не думать? Но мысль эта тут же соскочила, перебитая другой, более важной сейчас – о таблетках.   – Какие таблетки? – спросила она, и голос прозвучал резче, чем она хотела.   Жданов отвел взгляд. – Родители еще с мая уговаривали меня сходить еще к одному психологу, – сказал он нарочито беспечным тоном. – Я долго отбивался. Отшучивался. Потом согласился.   Катя услышала это «еще к одному» и внутри что-то холодно щелкнуло. Еще к одному. Значит, не первый. Но почему? Зачем?    – Он выписал таблетки, – продолжил Жданов. – Я начал пить их неделю назад. Сначала все как будто приглушилось. Потом вроде бы стало обычно. Но сны прекратились. Вот я и бросил.   Катя поежилась. Бросил. Вот так просто?   И впервые за все эти сны она подумала не о фантоме. Не о конструкции, которую строит ее подсознание. А о живом человеке. Фотографии Жданова в журнале были слишком похожи на Жданова в ее снах, и именно в тех деталях, которые она не могла просто случайно угадать.   Неужели все эти сны – действительно диалоги с настоящим Андреем?! И он бросил таблетки ради… этого? Ради сна? И что вообще с ним происходит? Ну не мог фантом из ее сна ходить к психологу и пить какие-то таблетки – этого просто не может быть, этому неоткуда взяться в ее снах.   – Ты не можешь просто так бросать таблетки, их же не просто так выписали… – сказала она тихо. И сама удивилась, как это прозвучало – не раздраженно, не поучительно. Почти испуганно.   Потому, что если это не просто сон – значит, он действительно это делает. Если это не просто ее фантазия – значит, живой человек где-то там, в Москве, решил, что лучше отказаться от лечения, лишь бы вернуть эти встречи. И это было уже не романтично. Это было опасно.   – Кать, не надо, пожалуйста. Мне с ними гораздо хуже стало. Ты не понимаешь, Кать, мне очень – очень – нужны эти встречи. А эти врачи… Мама уже уговорила меня сходить к одному светиле, – добавил он с кривой усмешкой. – перед майскими. После той пурги, что он мне нес, мне уже вообще ничего не хотелось. Даже сдохнуть.   Слово повисло в воздухе.   Катя почувствовала, как внутри что-то сжимается болезненно, по-настоящему. Это уже не было игрой воображения. Не было безопасной фантазией. Это звучало слишком конкретно. Слишком по-настоящему.   И вдруг стало страшно. За него.   Катя смотрела на него – и впервые за долгое время в этом взгляде не было ни тоски, ни обиды. Только тревога. И понимание, что, возможно, она открыла что-то, что не сможет просто закрыть обратно.   Катя чувствовала, что сейчас не способна рассуждать правильно. Слишком много всего сразу. Таблетки. «Еще к одному». «Даже сдохнуть». Спорт до изнеможения. Эти две недели пустоты. Ее сознание пыталось выстроить логическую цепочку, но не успевало. Все расползалось.   И вместо слов она просто потянулась к нему. Не обдумывая. Не анализируя. Почти инстинктивно.   Обняла – крепче, чем раньше. Как будто проверяла, что он действительно здесь. Что он живой. Теплый. Настоящий. Его плечи были плотнее, сильнее, чем прежде, но под этой силой чувствовалось напряжение – как у человека, который давно не расслаблялся.   Он замер на секунду, а потом обнял в ответ. Просто прижал к себе – и выдохнул так, словно держал воздух слишком долго.   Катя почувствовала, как внутри отступает тревога. Не исчезает – отступает. Тепло его рук, его дыхание у виска, знакомый запах – табак и одеколон – действовали быстрее любых доводов.   Она поцеловала его сама. Не выжидая. И удивилась, как мягко он ответил – спокойно, почти благодарно.  Она радовалась этому. Почти как в декабре. Ответным ласкам. Тому, что он не исчезает, не растворяется. Что его пальцы уверенно лежат у нее на спине. Что он здесь.   И все же где-то глубоко шевельнулась мысль: это она в прошлый раз не захотела сна. Это не таблетки. Не магнитные бури. Не «временный эффект». Это она закрыла дверь. Но она не сказала об этом. И не может сказать сейчас.   Сейчас ей хотелось только удержать это тепло. Это ощущение, что он живой и не падает в ту пустоту, о которой только что говорил.   Она отстранилась первой – мягко, чтобы не было похоже на бегство. И почувствовала, что Андрей удерживает ее за руку.   – Кать, не уходи, пожалуйста. Останься со мной еще хоть немного, – он взъерошил волосы таким привычным жестом, выдающим его растерянность. – Давай поговорим о хоть чем-нибудь. Не надо обо мне. Давай о чем-нибудь приятном. Вот, у Зималетто все хорошо. В начале сентября будет очередной показ, если повезет, компания окончательно вырулит из ямы, в которую я ее загнал, и все будет в порядке. Милко готовит нестандартный вариант коллекции. Ругается, но мне кажется он и сам увлекся.   Андрей снова говорил торопливо, избегая пауз, словно она исчезнет, если он замолчит. Рассказывал о подготовке к показу, о своих идеях. Катя постепенно втянулась. Подхватила мысль, возразила, предложила свое решение.  И в этот момент все было так естественно, будто между ними никогда не было никаких предательств.    Катя чувствовала, как страх постепенно растворяется в этом разговоре. Он был о понятных и приятных вещах. Здесь не было таблеток. Не было «сдохнуть». Не было отчаяния. Здесь был человек, который думает. Который слышит. Который спорит с ней на равных. Она поймала себя на том, что улыбается – в ответ на его улыбку. И счастлива от разговора почти как когда-то, в декабре. И почти забыла, что это сон.    И вдруг поняла, что не хочет, чтобы этот сон заканчивался словами. Катя первая потянулась к нему – медленно, без резкого движения, будто давая себе время передумать. Ладонь легла ему на грудь. Под пальцами чувствовалось ровное, сильное биение сердца. Настоящее. Живое.   Она наклонилась ближе и коснулась его губ – сначала осторожно, почти вопросительно. Андрей замер на долю секунды, словно не веря, что это она. А потом ответил – не жадно, не настойчиво, а так, будто боялся спугнуть.    Катя не отстранилась. Ее пальцы скользнули к его шее, задержались в волосах. Она чувствовала, как постепенно исчезает напряжение в его плечах. Как его руки – осторожно, но уверенно – обнимают ее в ответ. Поцелуй стал глубже. Не отчаянным – спокойным, теплым, почти уютным. В нем не было спешки, только желание удержать. И на мгновение ей показалось, что ничего больше не нужно – ни объяснений, ни ответов, ни даже уверенности, что это реальность.     И в этот момент проснулась. Сердце билось быстро. В груди еще жило тепло его объятий. И вместе с этим – новая тревога. Она не сказала ему правду. Не смогла. И совершенно не понимает, как быть дальше. Но уже знает, что ей не хватит духу снова набрать его номер и заставить себя заговорить. Слишком больно было бы понять, что она все это выдумала. Этого она точно не выдержит.    Сон в ночь на 25 августа Катя ждала с нетерпением. Не так, как ждут чего-то романтического, а скорее как ждут важного разговора, после которого должно стать спокойнее. Ей хотелось увидеть его и убедиться, что Андрей в порядке. И еще ей хотелось – почти по-детски – чтобы в этот раз он наконец спросил о ней. По-настоящему. Про родителей. Про работу. Про то, как ей живется. Ей казалось, что это будет каким-то знаком что ему нужна именно она, а не просто какие-то сны. Ну это же даже нелогично – он говорит, что ему настолько плохо без нее, но совсем ничего не спрашивает о ней самой.    Когда сон пришел, она почти сразу поняла, что он ждал этого сна не меньше. Он выглядел спокойнее, чем в прошлый раз. Не таким выжатым, не таким напряженным. Усталым, но уже без надлома.   Жданов заговорил первым. С места в карьер – будто давно собирался, но не решался. Сказал, что Малиновский просил передать извинения. Не формальные, не «на всякий случай», а настоящие. Что Роман уже сто раз прокрутил ту историю в голове и понял, насколько был неправ. Что многое пересмотрел – и в себе, и в их дружбе, и в том, как тогда все выглядело со стороны.   Он говорил об этом без привычной иронии. Без усмешки. И Катя заметила, что для него это важно. Он не просто выполнял просьбу – он переживал за друга. Переживал за то, чтобы она не отмахнулась.   – Ромка… он правда сожалеет, – добавил Андрей, чуть тише. – И не только из-за…  последствий. А потому что понял, что был очень неправ.   В его голосе прозвучало что-то еще – не только забота о Малиновском, но и осторожная надежда. Как будто ее ответ мог повлиять не только на Романа, но и на него самого. Словно если она сможет простить одного, то, может быть, когда-нибудь…   Катя это почувствовала. Она кивнула. Сказала, что понимает. Что зла не держит. Что время многое расставляет по местам.    Обида на Малиновского за эти месяцы действительно притупилась, почти истлела. Осталась память – неприятная, жгучая, но уже не разъедающая. И, возможно, если быть честной, в той истории было слишком много не только его вины.   Сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. Без боли. Без раздражения.  И в этот момент заметила, как у Жданова чуть расслабились плечи. Как будто он все это время ждал именно этих слов.    Она не стала ничего добавлять. Слова вдруг показались лишними. Просто потянулась к нему – медленно, без резкого движения – и уткнулась лбом в его плечо.   Плечо было теплым. Живым. Под тканью чувствовалось напряжение мышц – плотное, непривычное. Катя не просто прижалась – она скользнула ладонью ему по груди, как будто проверяя, настоящий ли он. Под пальцами билось сердце – ровно, сильно.   Он обнял ее не сразу. На секунду будто замер, как будто не был уверен, можно ли. А потом руки осторожно сомкнулись у нее за спиной – сначала осторожно, почти сдержанно. Но когда она не отстранилась, а, наоборот, подвинулась ближе, его ладони легли увереннее. Он притянул ее к себе, и она почувствовала, как напряжение в его плечах понемногу отпускает.    Некоторое время они сидели так, не двигаясь. Машина, ночь, слабый свет приборной панели – все отступило на второй план. Было только тепло его тела и ее собственное ощущение, что сейчас ничего не нужно объяснять.   Потом он чуть отстранился. Не полностью – только чтобы увидеть ее лицо. Его взгляд был уже не напряженным, а благодарным. Почти растерянным. Он наклонился и поцеловал ее – сначала в висок, мягко, словно боялся спугнуть. Потом медленнее, глубже. Он был настойчивее, чем прежде. В нем не было прежней растерянности – только ясное, почти упрямое желание не отпускать. Она углубила его сама, чувствуя, как его руки крепче сжимают ее талию. Его дыхание стало тяжелее, горячее у ее щеки.   Они больше ничего не обсуждали – ни коллекцию, ни Малиновского, ни показ. Остаток сна растворился в прикосновениях, в жаре его ладоней, в знакомом, почти забытом ощущении его ладоней на ее спине.   И в этом было не только утешение. Было желание. Взаимное. Почти болезненно реальное.   Когда она проснулась, сердце билось быстро, дыхание еще не выровнялось, кожа будто хранила его прикосновения. Она лежала в темноте и пыталась понять, что чувствует. Это было не просто тепло. И не просто тоска. Это было почти удовлетворение – физическое, живое.   Это уже не разговоры о коллекции. Не интеллектуальная близость. Не тревога за его здоровье. Это тело, которое помнит. И которое не хочет забывать.    Катя не понимала, что делать дальше. Но размышлять было некогда. На кухне уже слышались голоса. Лизу собирали в Москву. Чемоданы стояли у стены, тетя Галя что-то пересчитывала, мама в сотый раз напоминала о документах.     Приказ на зачисление Лизы и Наты был еще 3 августа, но тетя Галя и родители почти неделю никак не могли решиться отпустить девочек. После сна 9 августа Катя неожиданно для самой себя встала на их сторону. Сказала, что нельзя удерживать взрослых людей из страха. Что квартира все равно пустует. Что девочки справятся. Что никто их не тронет. Да и ей самой нужно думать, как быть дальше. И старшие Пушкаревы сдались, согласились отпустить Лизу в Москву. А теперь пришло время отъезда – 25 августа.   Катя смотрела на суматоху вокруг и вдруг ощутила, как пространство вокруг нее словно стягивается к одному и тому же городу. Девочки уезжают в Москву. В город, где живет Жданов. В город, где он сейчас готовит выпуск новой коллекции, назначенный на 4 сентября. В город, от которого она сама сбежала. И где-то внутри тихо, почти незаметно возник вопрос, который она пока не решалась сформулировать до конца. Если сны продолжаются… что будет дальше? И если Жданов не спрашивает о ее жизни, может, нужно спросить самой в грядущее полнолуние – почему это его не интересует? Зачем ему эти сны, если ему не интересна ее жизнь?