Все впереди

Руль казался тяжелее обычного. Валерий Сергеевич ехал быстро, но не чувствовал скорости – только пульс стучал в висках. Когда соседка сказала, что какие-то «московские» расспрашивают по поселкам, он сначала не поверил. Потом стало холодно.   Ищут. Не просто приехали. Ищут его семью. Катю. Значит, все-таки решили отомстить.   Он вспоминал злой, сбивчивый рассказ Кольки. Про серую схему с НикаМодой и Зималетто, в которую Жданов втянул его дочку. Про Ждановскую игру в любовь – такую же, как у Старкова, только с бОльшими ставками. Вспоминал, что они с матерью не заметили той зимой, что с дочкой творится неладное. Не поняли, что этот улыбчивый начальник Кати – тот еще мерзавец. Упустили.    Перед глазами вставало, как им пришла повестка в суд на Катино имя. Как они разбирались в ситуации, как с трудом справились – благодаря Жене, старому другу. Катю-то они из-под удара вывели, да только поднявший меч от меча и погибнет – нападки Ждановых обернулись против них самих, едва не потопив компанию окончательно. Туда им и дорога, конечно же, но вот за Катеньку было страшно.   Хорошо еще, что дочь решила не геройствовать и согласилась уехать из Москвы. Это было правильно – уехать сразу, пока не начали пытаться отомстить. Катенька после ее работы в Египте приехала вся потухшая и потерянная, переживала сильно это предательство и подлость Ждановых. Сердце кровью обливалось, глядя на дочку. Она говорила, что все в порядке, но глаза у нее были грустные. Как после истории со Старковым. Только тогда она все же училась, сдавала экзамены лучше всех на потоке и ждала практики в Германии – она жила будущим. А Ждановы ее будущее убили.   С переезда под Валдай прошло полгода, Катя стала спокойнее, но было видно, как она тоскует, как ей трудно после Москвы и после серьезных должностей работать бухгалтером на полставки в районном Доме культуры. И то взяли всего на несколько месяцев, пока прежняя сотрудница сидит в декрете. А что потом?    И мало им этих бед от Зималетто, так теперь эти хлыщи сюда пожаловали лично. Ну что им от Катеньки нужно?! Они же подписали отказ ото всех претензий, и обратного хода этому быть не может. Если они приехали запугивать его дочь или пытаться втянуть ее в какие-то их аферы силой – он не позволит.   Ружье он взял не думая. Не для того, чтобы стрелять, а чтобы они увидели – здесь не Москва, не их территория, а его.   Он повторял про себя: «Спокойно. Только спокойно. Просто сказать, чтобы уезжали. И что если не уедут…»   Он ожидал наглости. Нападок. Бравады. Злого куража, который придется осаживать. Торга и требований, наконец.   Но ничего из этого не случилось. Первое, что его сбило с толку, – отсутствие напора. Жданов не выглядел человеком, который приехал давить или угрожать. Он не держался вызывающе, не улыбался, не демонстрировал превосходства. Он стоял напротив, внимательный, напряженный, и смотрел на ружье без истерики, но и без бравады. Это раздражало сильнее всего, потому что не вписывалось в понятную картину мира.   Если ты считаешь, что не виноват – оправдывайся. Если приехал с требованиями – озвучивай их. Но поверить, что этот мажор приехал просто чтобы сказать, что они зря боятся мести – в этом не было никакого смысла. Люди, которые втягивают наивных девочек в свои дела, а потом еще и в суд подают – это люди не поедут за тридевять земель просто чтобы сказать, что волнения напрасны.    И этот мажор говорил, что все понимает. Понимает он, как же!    Когда Жданов шагнул ближе, почти вплотную, в нем сработал не расчет, а инстинкт. Нужно было остановить, не подпустить, не дать перехватить инициативу. Валерий Сергеевич хотел лишь отодвинуть, напомнить о границе, удержать пространство между ними. Но все произошло слишком быстро.   Руки столкнулись, металл дернулся, палец, зажатый слишком сильно, соскользнул. Грохот ударил по ушам так, что на мгновение мир стал белым и глухим. Он даже не понял сразу, что именно произошло – только почувствовал отдачу и запах пороха. Он не стрелял намеренно. В этом он был уверен. Но выстрел прозвучал, и этого уже нельзя было отменить.   Когда слух вернулся, он увидел, что Жданов стоит на ногах. Бледный, но живой. И не кричит, не бросается, не пытается вырвать оружие. Наоборот – аккуратно, почти бережно разряжает ружье, будто речь идет о чем-то бытовом, не смертельно опасном.   Это спокойствие подействовало странно. Оно не выглядело театральным. В нем не было позы. Скорее – усталость и какая-то обреченная готовность принять любой исход. И вот это было самым неприятным, потому что в этом не было совершенно никакой логики.     Когда прозвучали слова о том, что он чуть не разрушил собственную жизнь, Валерий Сергеевич вспыхнул – не от страха, а от обиды. Его не нужно учить. Он знает, что делает. Он приехал защитить дочь, а не разрушать что-то.   Но когда Жданов произнес имя Кати – спокойно, без фамильярности, можно даже сказать с теплом, – и добавил, что она бы меньше всего хотела, чтобы его посадили, внутри что-то сжалось. И на какой-то миг стало страшно – он же сам, старый дурак, сдал Жданову такие карты против своей семьи!   А когда в номере зазвонил телефон, и второй парень – кажется, его звали Роман Малиновский – стал спокойным, почти будничным тоном извиняться перед администратором гостиницы за случайный выстрел и обещать возместить все убытки, Валерий Сергеевич растерялся. Он понял, что не только совершенно потерял инициативу в этом разговоре и наделал глупостей, но и совершенно не понимает мотивов этих людей и что им нужно от их семьи. Если только они не надеются снова втянуть Катюшу во что-то… Но это даже в мыслях звучало как-то нелепо. Почти так же нелепо, как слова Жданова, что он хотел бы поменяться с Катей местами. В этих словах ему послышалась скрытая усмешка – та самая, столичная, когда вроде бы сочувствуют, но на самом деле демонстрируют разницу положений. Поменяться – это как? Забрать чужую боль красивой фразой? Отдать на время кресло вице-президента и считать, что этим всё уравнено? Катюшу – в вице-президенты Зималетто, а мажорчика – бухгалтером в Дом культуры? Сломали его дочери карьеру, разрушили жизнь – и еще чего-то хотят. Да как земля их только носит.   Сказал в сердцах, что думает о таких как Жданов и Старков, и вышел из номера, едва сдержавшись, чтобы не шарахнуть дверью.   Когда он вышел в коридор, злость все еще помогала держаться прямо. Злость была проще. Она давала ощущение правоты и ясности. Но пока шел к машине, сердце ныло все сильнее. Сунул под язык таблетку и еще немного постоял около машины, вдыхая чистый утренний воздух. Воздух на Валдае был чище и прозрачнее, чем в Москве. Валерий Сергеевич открыл дверь машины, но не садился, медлил – хотелось еще постоять в утренней свежести и успокоиться. Пытался понять, что же происходит.   Если бы они действительно приехали мстить или давить, они бы уже воспользовались выстрелом. Вызвали полицию. Сделали бы его виноватым в новой истории. Но они этого не сделали. Эта деталь зацепила. В его ярости появилась трещина – маленькая, почти незаметная, но ощутимая. Сомнение было неприятным, потому что рушило простую схему: Жданов и его прихвостни – зло, Катя – пострадавшая, он и Коля – защитники.   Он уже собирался сесть в машину, когда услышал шаги за спиной. Не обернулся сразу. Не хотелось продолжения. Кто бы это ни был – разговор был окончен. Валерий Сергеевич был уверен, что ничего нового не услышит. Но услышал.    Малиновский говорил быстро, сбивчиво, временами путался, но в его словах не было ни высокомерия, ни холодного расчета. Он не отрицал вину, не выстраивал защиту, не перекладывал все на обстоятельства. Напротив – будто пытался раздвинуть картину, которую Валерий Сергеевич привык видеть плоской и однозначной. Это раздражало. Но ещё сильнее – почти пугало – то, что Малиновский уверял: Коля им заявил, что адвокаты НикаМоды уже запустили процесс и суд вот-вот начнется. Ну это же абсурд! Кто в здравом уме станет кидаться такими заявлениями?! Коля умный молодой человек, он бы никогда…    Малиновский говорил про панику совета директоров. Про то, что они приняли ложь за факт. Валерий Сергеевич слушал и злился – потому что звучало это очень удобно для Жданова. Если это правда, то подача в суд не внезапная атака, а ответ. Защита, а не нападение. Логичный, естественный поступок руководителей компании.    А Малиновский все говорил. Про какую-то драку Жданова, после которой тот надолго вышел из строя. Но в этих словах не слышалось попытки вызвать жалость. Скорее – объяснить, почему все сложилось так, а не иначе. И почему-то Малиновскому было важно подчеркнуть, что из больницы Жданова выпустили именно накануне Катиного прилета из Египта. Ну какая теперь-то разница?   И какой смысл теперь твердить, что Жданов любил Катю? Так любил, что обманывал и смеялся за спиной, да планировал жениться на девице из своего круга. Но Малиновский пытался убедить его, что он ошибается в Жданове. Извинялся за свои поступки. Пытался объяснить, что виноват не Жданов, а он сам. Это показалось Валерию Сергеевичу настораживающим – ну не мириться же с Катюшей они приехали?   Когда Малиновский осторожно заговорил о состоянии Жданова, о том, что тот «еле держится», что последние слова могли стать для него последними в прямом смысле, Валерий Сергеевич внутренне напрягся. Он не хотел брать на себя еще и эту ответственность. Он не обязан заботиться о душевном равновесии человека, который причинил боль его дочери. Но этот человек просил не прощения. Он просил не добивать. Слово было странное, слишком тяжелое для обычного разговора, но сказано без нажима, почти тихо. И в этом «пожалуйста» не чувствовалось игры. По крайней мере, так ему показалось. И Валерий Сергеевич понял, что окончательно запутался.   Он сказал, что подумает, и только в машине понял, что это была не отговорка. Он действительно собирался подумать. Поговорить с Колей. И, наверное, с Леной. Слишком уж странно это все.    Домой он ехал медленно. Ружье лежало на соседнем сиденье, и от него пахло порохом. В голове крутились слова Малиновского. Вспоминался взгляд Жданова после выстрела. Не испуганный. Не злой. Пустой. И это зацепило.   Дома он тут же поднялся в комнату Коли, которая служила тому и спальной и кабинетом. Зорькин в это время обычно работал над заказами, поэтому Валерий Сергеевич был почти уверен, что застанет Колю там – время еще не обеденное. Лена хлопочет на кухне. Катя на работе. Самое время поговорить с Колей по душам.    Он был уверен, что Коля уверенно скажет, что Малиновский солгал. Но Коля – их Колька! – стал юлить, отводит взгляд, а после и вовсе выпалил с надрывом:  – Да поймите же, дядя Валера, этот лоб меня физически сильнее! Я не мог ему дать в зубы за Катьку, как бы ни хотелось! Драться с ним – только самому по шее получить. Поэтому я и ударил, как мог. Словами. По самой его чувствительной точке.  И ведь проняло эту гниду от его удара. Как есть проняло! Но кто ж знал, что они так ответят, даже не проверив мои слова – это же для них огромные риски были. Очевидно же, что при любой попытке надавить на Катю, мы отзовем все претензии и перестанем защищать Зималетто…    Валерий Сергеевич медленно сел на Колькину кровать – ноги стали как ватные. Какое-то время он молчал, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Неужели все это – просто из-за глупой и нелепой выходки их Коли в ответ на хамство? Не внезапная атака бизнесменов, построивших свое дело в 90-е, а просто попытка защититься от угрозы, выдуманной Зорькиным? Просто сказанные в сердцах глупые слова, которые стоили его девочке карьеры и перспектив? Всего лишь несколько брошенных сгоряча фраз – и за ними цепочка решений, обид и страхов, которые никто не стал проверять.   – Что же ты наделал, Колюня… – выдавил Валерий Сергеевич тихо. Не было даже сил наорать и дать подзатыльник, которого этот дурак определенно заслуживал.    Зорькин сидел за столом съежившись и выглядел виновато. Сам ведь наверняка видит, что у Кати жизнь тут не сахар. И сам понимает, что его поступок все испортил.   Валерий Сергеевич покачал головой и вышел из комнаты. Спустился во двор и до самого обеда перебирал вещи в гараже – не потому, что нужна была уборка, а потому что нужно было разобраться в своих мыслях. Самому, до того, как поговорит с Леной.    Жена пришла звать его обедать и тут же почувствовала неладное. Пришлось ей рассказать все, что узнал. Обедали они в полном молчании. Старшим Пушкаревым нужно было обо всем подумать, а Зорькин боялся и слова сказать – чувствовал, что очень неправ.   После обеда он снова ушел в гараж и пробыл там до ужина. Сложнее всего было делать вид, что все нормально, при Кате. Меньше всего он хотел, чтобы дочка волновалась.   И все же, перебирая в гараже старые инструменты, он вдруг поймал себя на неприятной мысли: если отбросить обиду за Катю – ту, личную, человеческую, которую никакими объяснениями не перекрыть, – то в остальном все действительно могло начаться иначе. Не с продуманной атаки, не с холодного расчета, а с чьих-то сказанных сгоряча слов, с паники, с поспешных решений, которые никто не удосужился перепроверить. Это не оправдывало Жданова. Ни в чем, что касалось Кати. Предательство оставалось предательством, и боль ее никуда не делась. Но получалось, что вокруг этой личной истории нарос ещё и деловой ком – страхов, амбиций, подозрений, – и каждый добавил в него свое. Коля – резкие слова. Совет директоров – панику. Они с Леной – уверенность, что все было сделано намеренно и с холодной головой. И если так, то рушилось не только из-за чужой подлости. Рушилось потому, что никто не остановился вовремя.   После ужина Лена попросила его помочь с комодом в спальне, а когда он поднялся в комнату, она крепко закрыла дверь и тихо произнесла: – Валер, я думаю, тебе лучше действительно поговорить с этим Ждановым. Раз они сказали правду о том, с чего все началось… Скорее всего, они приехали с миром. И лучше бы тебе с ними поговорить. Поезжай к ним. Посидите с пивом по-мужски. Разберитесь во всем. Да, Коленька очень виноват, но он же не на ровном месте это сделал, а после выходок этих ребят. Если они хотят мира – так тому и быть. Если он обещал помочь – пусть докажет, что это не пустые слова. Это нам с тобой тут в поселке хорошо и спокойно, а Катеньке тут тоскливо и перспектив никаких нет. Ей нужно вернуться в Москву.     Валерий Сергеевич слушал жену и соглашался. Лена права. Нет ничего зазорного в том, чтобы посидеть с этими ребятами за пивом и поговорить. Лучше бы им договориться. Не о личном, а о деловом. Катюше тут, действительно, плохо. А втянуть себя во что-то сомнительное она Жданову больше не позволит, он в своей дочке уверен – она же Пушкарева!