Все впереди

На этот раз Валерий Сергеевич ехал в Валдай почти спокойным. Они еще долго проговорили с Леной, и он был уверен в их решении поговорить со Ждановым и дать тому возможность исправить то, что тот натворил на пару с Колей. Это не извинит его лжи с ухаживаниями, но может хоть с работой у Катюши все наладится.    Лена еще высказывала робкую надежду, что, может, и в той истории с ухаживаниями что-то было не так, что Коленька что-то напутал, но Валерий Сергеевич чувствовал – ошибки там не было. Очень уж извинялся Малиновский, очень уж пытался перевести огонь на себя. С другой стороны, а зачем ему так выгораживать приятеля? Почему Жданову вдруг стало так важно, что он, Валерий Сергеевич, думает обо всей этой истории? Дело только в репутации? Или в чем-то большем? Во всем этом нужно разобраться. И они разберутся. Прямо сегодня же.    Он припарковался у гостиницы и кинул взгляд на часы. Около восьми вечера – самое время посидеть в баре и поговорить.      Валерий Сергеевич поднялся к номеру, в котором остановились ребята. Стоило ему только постучать, дверь распахнулась тут же, после первого же удара. Он едва не отшатнулся назад от неожиданности.   Малиновский стоял в дверях и выглядел гораздо более взъерошенным, чем был утром. И он явно ожидал увидеть кого-то другого.    – Добрый вечер, – произнес Пушкарев сдержанно. – Я решил, что нам всем действительно лучше поговорить еще раз. В более спокойной обстановке.   Малиновский посторонился, пропуская его в номер.   – Валерий Сергеевич, спасибо, что вы пришли. Но… Андрей пропал.    Пушкарев прищурился. Театр продолжается? Сначала «Андрей и так еле держится», теперь исчезновение? Все это начинало напоминать плохо поставленный спектакль.   – Когда я вернулся в номер после разговора с вами, он выглядел спокойным, – стал торопливо пояснять Малиновский. – Он согласился остаться тут до субботы. Потом сказал, что хочет пройтись один. Пообещал, что к вечеру вернется. Я решил не давить. Я был уверен, что к вечеру он действительно вернется. Он и вернулся в седьмом часу. Принял душ. Я хотел позвать его ужинать, но Андрей сказал, чтобы я шел один, он спустится позже. Я прождал его в ресторане почти полчаса, потом поднялся в номер… Когда поднялся – его уже не было. Оставил записку – из нее ясно только, что он куда-то уехал.  Машины нет. Документы в номере. Телефон отключен или вне зоны – дозвониться не могу.   Он говорил четко, почти деловито. Но пальцы, сцепленные в замок, побелели от напряжения.   – Я не могу понять, где его искать, – добавил он после короткой паузы. – И, честно говоря, мне не нравится, что он оставил документы.   Валерий Сергеевич слушал и пытался уловить фальшь. Искал несостыковку, жест, который выдаст игру. Исчезновение выглядело слишком эффектно. Но в голосе Малиновского ему не слышалась игра, скорее попытка сдержать панику.    И вдруг неприятной, холодной иглой кольнула мысль: а если это не спектакль? Если тот действительно ушел… после его слов? Это не вязалось ни с чем, что он знал об этом мажоре от Коли. Но то, как Жданов смотрел сегодня утром, вполне вязалось.   – Давай по порядку, – произнес Валерий Сергеевич строго. Он сам не заметил, как перешел на ты. – Что за записка? И из-за чего ты был так уверен, что к вечеру Жданов вернется? Почему ты уверен, что он не пошел в бар? Вроде бы вы часто проводили вечера именно так.   Вопросы были простые. Они следовали из того, что говорил Малиновский прежде. Но вместо того, чтобы ответить четко и внятно, он замялся и отвел глаза.    – Он не мог пойти в бар, – выдавил он наконец. – Не сегодня.   – А что сегодня за такой особенный день? – хмыкнул Пушкарев. Объяснение не то, что выглядело высосанным из пальца, его попросту не было!   Малиновский не ответил. Он прошелся по номеру туда-сюда, взъерошил волосы, словно собираясь с духом.   – Сегодня ночь на полнолуние, – произнес он наконец.   Валерий Сергеевич опешил. Так могла ответить Лена. Такой аргумент звучал бы логично для Гали. Но от него он такого точно не ожидал. Он что, издеваться вздумал?!   – Валерий Сергеевич, я понимаю, как это звучит, – продолжил Малиновский. – Просто… Понимаете, когда Жданову сказали про аварию… это был как раз сороковой день. И это его буквально раздавило. Он до этого все планировал, как он все выровняет в компании, разберется с долгами, и тогда найдет Катю, чтобы объясниться. А тогда… тогда он сломался. Ему стали сниться сны с ней. Просто разговоры. Ничего такого. Но для него это было… как глоток воздуха.   Он на секунду замолчал.   – И почему-то эти сны приходили именно перед новолунием и полнолунием. Я не знаю, почему. Но он ждал этих ночей. Он бы не напился сегодня. Просто не стал бы.   В голосе Малиновского впервые прозвучала ничем не прикрытая тревога.   – Я поэтому и отпустил его днем. Был уверен, что к ночи он вернется. Что хотя бы до утра всё будет спокойно.   Валерий Сергеевич слушал и чувствовал, как внутри нарастает раздражение. Полнолуние. Новолуние. Сны. Все это звучало так, будто речь шла не о взрослом мужчине, руководившем крупной компанией, а о впечатлительной девочке.    И при чем тут сороковой день… Сороковой от чего?  Но другое зацепило сильнее.   Если человек ждет ночи, чтобы увидеть сон, как спасение… если строит свое состояние вокруг каких-то циклов… Это уже не похоже на игру. Это больше похоже на срыв.   – Ты хочешь сказать, что он… – Валерий Сергеевич замолчал, подбирая формулировку. – Что он не в себе?   – Он не сумасшедший, – сказал Малиновский твердо. – Я думаю, что у его организма так сработал защитный механизм. Так лучше, чем окончательно сломаться. Или чем спровоцировать еще одну драку, чтоб наверняка. И если сегодня утром он решил, что вы правы… что таким, как он, не место среди живых… это может быть хуже любой луны. Но я все равно не понимаю, почему при всем этом он не дождался утра.     Слова повисли в воздухе тяжелее, чем утренний выстрел. Валерий Сергеевич вдруг слишком отчётливо вспомнил собственную фразу в дверях — сказанную с холодной уверенностью, без колебаний. Тогда она казалась справедливой. Сейчас — необратимой.   Он коротко выдохнул, будто отгоняя лишнюю мысль.   – Записку покажи, – сказал он сухо. – Нужно понять, куда он мог поехать.   Роман снова замялся, но потом все же протянул сложенный вчетверо листок. Валерий Сергеевич вытащил из кармана футляр с очками, надел очки и стал читать.    Ром,   прости, что уезжаю так, не объяснившись нормально. Но ты бы не отпустил. А для меня это очень важно. Я закрыл все долги. Компания в полном порядке. Я имею право на эту попытку.   Я еду в Лес. Сегодня полнолуние, и мне хочется верить, что это увеличит шансы. Я знаю, что она погибла. Но если есть хоть какая-то возможность что-то изменить – я должен попробовать. Даже если за это придется заплатить.    Если к рассвету я не вернусь – значит, так было нужно. Не ищи меня. И не вини себя. Если же мне повезет и случится невозможное – помоги Кате. Но так, чтобы она никогда не чувствовала долга.   Если вдруг начнут разбираться из-за выстрела – очень прошу, не позволяй из этого делать трагедию. Мы поговорили спокойно. Ружье я сам полез смотреть. И сам нажал. Глупость. Не более. Не надо, чтобы из этой моей глупости выросло что-то еще. Ни ему, ни его семье это не нужно.   Ты вытащил меня весной. Ты был рядом все это время. Я это помню. Спасибо тебе.   Жму твою мужественную руку. Андрей   P.S. Хотел начать словами «Дорогой мой оруженосец», но потом вспомнил нашу майскую ссору, за которую мне до сих пор стыдно. Ром, поверь, я никогда не относился к тебе с пренебрежением. Ты мой единственный друг. Это из меня друг вышел так себе. Прости.   Валерий Сергеевич дочитал до конца и аккуратно сложил листок. Лицо его осталось почти бесстрастным, только губы тронула короткая, сухая усмешка.   – Красиво написано, – сказал он негромко. – С чувством. Твой Жданов умеет производить впечатление. Не понимаю только, на кого в этот раз рассчитано. Я – не Катюша и красивым словам я не верю.    Роман не вспыхнул. Только челюсть чуть напряглась.   – Это не спектакль. Он не пытается впечатлить вас. Он прощается со мной. Только я ничего не понял. Какой лес? Тут вокруг куда не шагни – леса.     – Ну, Лес, у нас, предположим, один, – хмыкнул Пушкарев. Он коротко пересказал основные легенды, что он знал о Лесе, вспомнил даже пару историй из самых известных, и закончил уже почти резко: – Только с ним шутки плохи. Если Жданов полез туда ради каких-то делишек в вашем Зималетто – пусть пеняет на себя.    Роман слушал внимательно, и в какой-то момент Пушкареву показалось, что тот действительно слышит всё это впервые.    – Вот оно как… – произнес Малиновский чуть слышно. – Тогда все ясно… Только… – он резко вскинул голову и произнес почти зло: – Вы ошибаетесь, что это как-то связано с Зималетто. С компанией все хорошо. Более чем. Дело в Кате. Я теперь уверен, что Андрей все это услышал сегодня днем. И решил попытаться. Да, авария была страшная. Да, смерть Кати подтвердили, но… Но это же Египет. Да и тела же никто не видел. Андрею сказали, что Катю даже не похоронили по-человечески. Просто записали в погибшие. И я уверен, что Андрей понадеялся, что… – Малиновский махнул рукой и тяжело вздохнул: – Извините. Я понимаю, что не должен был всего этого вам говорить. Просто сорвался. Извините.   Валерий Сергеевич не перебил его ни разу. Слушал, не меняя выражения лица, только пальцы, державшие сложенный листок, едва заметно побелели на сгибе бумаги.   Слова про Египет, про отсутствие тела, про то, что «записали в погибшие», повисли в воздухе – слишком резкие, слишком отчаянные, чтобы отмахнуться от них сразу.   Он снял очки, аккуратно сложил их и убрал в футляр. Делал это неторопливо, будто давая себе время. Несколько секунд он просто смотрел на Романа – внимательно, без прежней сухой усмешки.   – Понятно, – произнес он наконец.    Понятно ему не было. Все казалось еще более запутанным, чем еще час назад. О продолжении разговора он сейчас думать не хотел. Тем более – о том, что и кому говорить. Сначала нужно самому понять, во что он только что оказался втянут. Нужно было подумать. Посоветоваться с Леной. Он просто не готов к продолжению этого разговора. Но отвечать что-то нужно. И принимать решение нужно именно сейчас.    – Давай так, – сказал Валерий Сергеевич после паузы. – Мы сейчас проедем по дороге рядом с лесом. Если он туда сунулся, машина будет на обочине. В сам лес сегодня никто не пойдет. Уже темнеет. И толку от этого не будет. Да и нельзя сейчас туда.    Он коротко посмотрел на Романа. – Если к рассвету не объявится – тогда будем искать. Я предупрежу участкового и лесника.   До опушки ехали почти молча. Сумерки сгущались быстро, дорога пустела. Лес по обе стороны темнел плотной стеной.   Машину они увидели издалека. Темный силуэт на обочине, аккуратно припаркованный, будто хозяин отошел ненадолго. Фары погашены, стекла отражают последние отблески неба.   Чуть поодаль, у самой кромки, темнел поваленный ствол. Тот самый. Несколько недель назад на нем сидел Леша – целый, но словно не до конца вернувшийся. Теперь дерево было пустым. И от этой пустоты становилось не по себе сильнее, чем от самой машины.   Валерий Сергеевич не дал Роману ни времени, ни повода для геройства. Спокойно, почти жестко развернул его к машине, усадил на пассажирское сиденье и повез обратно к гостинице. Малиновский дернулся было – взглядом, плечом, – но вслух не возражал. То ли понял, что в темноте он действительно ничего не найдет, то ли впервые за вечер позволил кому-то принять решение за себя.   Доехали молча. У входа в гостиницу Пушкарев высадил Романа, сказал, что приедет к половине девятого утра, кивнул коротко и только тогда тронулся с места. Ему совсем не хотелось, чтобы и этот городской «герой» в одиночку ломанулся в лес – из упрямства или из чувства вины. Одного безрассудного на сегодня было достаточно.   Дорога домой тянулась медленно. Он то и дело возвращался к одной и той же мысли: спектакль это или нет? Слишком уж ровно стояла машина. Слишком уж вовремя записка. Но если не спектакль – тогда что? Если Жданов и правда считал Катю погибшей? Если для него все эти месяцы она была мертва? Тогда все выстраивалось иначе. И поездка в Валдай, и утренний выстрел, и эта нелепая записка.   Дома он не стал заходить в кухню, где Катя с матерью что-то тихо обсуждали. Позвал Колю в коридор, почти шепотом, чтобы она не услышала. Спросил про аварию. Про Египет.    Коля удивился вопросу, но рассказал быстро и коротко: автобус с экскурсией разбился, много погибших. Катя должна была ехать, но проспала выезд – практически впервые в жизни так капитально проспала и опоздала. Повезло просто чудом.   Пушкарев слушал и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Получалось странно и тяжело: для них это было чудо – то, что Катя тогда не села в автобус. А для Жданова все эти месяцы она была в списке погибших. И если он правда жил с этой мыслью, то сегодняшний вечер уже не выглядел как дешевый спектакль.