Все впереди

Сентябрьское полнолуние Катя ждала и считала до него дни. Почти как когда не могла дождаться окончания новогодних праздников прошедшей зимой. Хотелось поскорее встретиться с Андреем. Услышать его голос. Увидеть его улыбку. Но почему-то было тревожно, и Катя не могла объяснить себе причину этой тревоги. Может, она боится ответа на вопрос, почему Андрей за все это время ничего не спросил о ней самой?   Накануне полнолуния ей все казалось странным. Воздух был словно наэлектризован, даже родители выглядели какими-то встревоженными, хоть и говорили ей, что все в порядке.    На работе рутина дел отвлекала – она готовила дела к передаче, бухгалтер возвращалась из декрета на следующей неделе, и Кате хотелось все закончить уже сегодня. Завтра у нее нерабочий день, потом выходные, а потом… Потом будет снова поиск работы.   Когда она вернулась домой, ощущение тревоги усилилось. Мама казалась чем-то расстроенной, папа выглядел задумчивее обычного, даже Коля как-то притих. После ужина папа куда-то уехал, сказал, что хочет встретиться с одним знакомым. Но почему вечером? Он обычно любил встречаться с друзьями по утрам или днем…   Мама, похоже, действительно тревожилась о чем-то – она вдруг, на ночь глядя затеяла печь песочные рогалики. Замесила тесто, организовала Катю раскатывать тесто и скручивать рогалики. Это действительно успокаивало и заполняло время до долгожданной встречи с Андреем.   Когда выпечка уже стояла в печи, Коля внезапно сказал, что хочет поговорить. Вид у него был расстроенный и какой-то испуганный. Даже когда он прилетел в Египет рассказать ей обо всем случившемся, он выглядел более уверенным. А когда он начал говорить, Катя поняла причину напряжения в доме – Коля сознался, почему Зималетто подавало на нее в суд.   Зорькин определенно готовился к разговору и старался объяснить все подробно. Она слушала Колин обстоятельный рассказ и не знала, что и думать. Было обидно, что его попытка отомстить Жданову так ударила по их с Колей карьерам, да и жизни вообще. Если бы не это, она бы сейчас наверняка работала вместе с Юлианной, у нее были бы интересные проекты, новые знакомства, понимающая начальница. Но злости на Колю не было, только досада – ведь она сама это начала, все эти попытки отомстить Андрею «экономической ревностью». Коля всего лишь продолжил ее начинание, не подумав о последствиях.   И странным образом от этой новости ей было даже немного радостно, какой бы нелепой и неуместной эта радость сейчас была: Колины слова означали, что Ждановы не напали на нее на пустом месте и из-за спины. Они отреагировали на атаку Коли, причем отреагировали разумно, пытаясь сработать на опережение и защитить компанию. Но почему в ее снах Андрей ни разу не попытался оправдать действия своей семьи этими действиями Зорькина? Это же было бы так естественно! Значит ли это, что все ее сны это лишь отголоски ее собственных мыслей? Она не знала о поступке Коли, поэтому Андрей-из-сна об этом и не говорил. Или все же она видит в своих снах настоящего Андрея, и он благородно и великодушно не пытается перекладывать вину на Колю даже там, где Коля однозначно виноват? Может, не все было глупо и неверно в ее прежних мечтаниях об Андрее? Может, не все было ложью в его словах о любви, даже тогда, зимой?   Скорее бы уснуть и увидеть его, поговорить! Но сон не шел.   Катя долго лежала на спине, глядя в потолок, на бледный прямоугольник лунного света у шкафа. Переворачивалась на бок, потом на другой. Закрывала глаза, пыталась считать вдохи – как учил когда-то папа, – но мысли упрямо возвращались к одному и тому же. Выходит, Ждановы подали в суд не на пустом месте. А Андрей в ее сне об этом ничего не говорил… Это не оправдывало фальшивые ухаживания Андрея и гадкую инструкцию Малиновского – не отменяло ни лжи, ни унижения. Но картинка вдруг перестала быть черно-белой. Все меньше она была уверена в фальшивости чувств Андрея в ту зиму. Все больше снова хотелось верить в его искренность.   Мысли ходили по кругу. Она перевернулась на бок, потом на другой. Закрыла глаза. Открыла снова. Луна светила слишком ярко, будто нарочно мешая уснуть.   Катя села на кровати. Сердце билось быстро – не от страха, от какого-то внутреннего возбуждения. Слишком много нового для одного вечера. Слишком много «а вдруг».   Она тихо вышла в коридор, чтобы не скрипнула дверь, прошла на кухню и налила себе воды. Дом был темным, но из родительской спальни пробивалась тонкая полоска света.   Голоса доносились приглушенно – не спор, не ссора, просто тихий разговор, который не предназначен для посторонних. Слова не разобрать, но интонации тревожные. Папа говорил редко, мама чаще, будто уговаривала или убеждала. Катя замерла на секунду с кружкой в руках. Значит, не только ей сегодня не спится. Она сделала глоток воды, прислушалась к собственному сердцу и вдруг поняла: дело не только в полнолунии. Дом словно знал что-то раньше нее.   Катя вернулась к себе в комнату, легла. Подушка казалась то слишком высокой, то слишком жесткой. Одеяло – тяжелым и жарким. Она еще долго ворочалась, пытаясь уснуть.   Сон пришел резко, без перехода. И так же резко оборвался.   Катя открыла глаза и несколько секунд лежала, не двигаясь, пытаясь удержать хоть что-то. Обычно после этих снов-встреч она помнила все – каждую фразу, интонацию, даже то, как Андрей отводил взгляд или чуть улыбался. Эти встречи во сне были почти реальнее дневных разговоров.   А сейчас – пустота.   Только его улыбка. Светлая, почти мальчишеская. Такой она ее еще не видела в этих снах – без тени усталости. И его руки – тяжелые, теплые, на ее плечах. Она помнила их вес, словно он действительно стоял рядом. А дальше – провал.   Ни слов. Ни вопросов. Только смутная память, что сон все-таки был.    Катя нахмурилась, закрыла глаза, пытаясь вернуть хоть кусочек, но сон рассыпался окончательно. Вместо него подступило другое – странное, липкое ощущение жути. Не страх, не тревога, а что-то более холодное. Будто что-то произошло, пока она спала, и она просто не успела это увидеть.   Она села на кровати и потянулась к телефону на тумбочке. Без четверти семь.   Родители обычно вставали ровно в семь, без будильника. Но сейчас она слышала, что на кухне уже тихо переговариваются. Не как обычно – бодро, с грохотом посуды и звоном воды о раковину. Голоса были приглушенные, осторожные, словно они старались не разбудить ее.   И папины шаги – быстрые, собранные. Так он ходил, когда собирался куда-то по делу.   Катя быстро накинула кофту прямо поверх пижамы и тихо спустилась вниз. Лестница скрипнула – негромко, но достаточно, чтобы на кухне сразу смолкли голоса.   Папа стоял у стола уже одетый – плотная куртка, старые джинсы, ботинки, в которых он обычно ходил в лес. Так он собирался за грибами или на дальнюю рыбалку. В руке – ключи от машины.    Мама суетилась у плиты без видимой причины, переставляла чашки, хотя чай уже был налит.   – Пап? Мама? – тихо позвала Катя. – Что случилось?    Отец поднял голову, встретился с ней взглядом – и отвел глаза. Это движение было слишком быстрым, почти виноватым.   – Ничего, – сказал он неуверенно. – Просто… нужно съездить по делам. Катя перевела взгляд на маму. Та замерла на секунду, потом вытерла руки о полотенце.   – Катюш, – начала она мягко, но голос предательски дрогнул. – Вчера приезжал Жданов.   Сердце у Кати пропустило удар.   Мама быстро, почти сжато обрисовала главное: Жданов искал их по поселкам. Хотел поговорить. Папа поговорил с ним в гостинице. Потом… потом Жданов уехал ночью к Лесу.   – Он… приезжал? – переспросила Катя тихо.     Отец коротко кивнул.   – Не один. С приятелем своим, Малиновским. Искали нас по поселкам. Хотели поговорить.   Он говорил спокойно, но слишком уж ровно. Так он обычно объяснял что-то сложное, чтобы не дать эмоциям выйти раньше времени.   – Разговор… получился тяжелым, – добавил он после паузы. – Я согласился, что подумаю, продолжить ли его. Вечером решил все-таки договорить. Приехал – а этот уже уехал к Лесу. Мы к опушке съездили. Машина там его стоит. Не знаю, всерьез он решил в лес наведаться, или это их очередной… перформанс. Но я обещал помочь с поисками.   Катя сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.   – Я сейчас собирался выезжать, – добавил отец, будто оправдываясь. – Сейчас съезжу к Лесу, посмотрю еще раз. Если это инсценировка или если Лес уже отпустил – будет ясно. А нет… Тогда позвоню участковому и леснику, в половине девятого заберу Малиновского, вернемся к опушке. Часов в девять начнем поиски.   Он говорил размеренно, по-деловому, уже мысленно находясь не в кухне, а там – у обочины, где стоит чужая машина. И хоть отец говорил о своих сомнениях, она почувствовала – никакой инсценировки не было. Андрей действительно решил испытать судьбу и сунулся в Лес. Зачем?! Неужели у Зималетто снова огромные проблемы? Но ведь в ее сне Андрей говорил, что с компанией все хорошо…    – Я поеду с тобой, – выдохнула Катя. –  Я поеду, – повторила она, и в голосе ее не было ни истерики, ни просьбы. Только упрямство, которого родители давно у нее не слышали. – Пап, пожалуйста. Я все равно не смогу сидеть дома и ждать.   Отец задержал на ней взгляд. Долгий, изучающий. Он хотел что-то сказать – запретить, объяснить, отгородить. Но, видимо, понял, что не получится. Мама медленно опустилась на стул.   – Оденься теплее, – сказала она тихо, – утром сейчас холодно. Осень все-таки.   Это и было согласием.   Катя поднялась к себе почти бегом. Руки дрожали не от холода – от спешки. Она натянула любимый серый свитер – на удачу, джинсы, сверху накинула легкую куртку. Волосы собрала в хвост, потом распустила и снова собрала – мысли слишком путались, не удавалось сосредоточиться даже на простых действиях.   Когда она спустилась, на столе уже стоял термос и аккуратно свернутый бумажный пакет.   – Кофе сладкий, – сказала мама, не глядя ей в глаза. – И рогалики, которые мы вчера испекли. Ты с вечера толком не ела.   Катя кивнула. Взяла термос, пакет. Есть не хотелось совсем. В груди было пусто и тяжело одновременно. Но она все равно прижала пакет к себе – как что-то правильное, домашнее, устойчивое. Некоторое время они ехали молча. Катя смотрела вперед, сжимая в руках термос. Крышку она так и не открутила.   Потом отец, не отводя взгляд от серого полотна дороги, будто между прочим, произнес:   – Катюш, я вчера кое-что еще понял… Похоже, Жданов и его приятель все это время считали тебя погибшей. В Египте. В той экскурсии.    Катя повернула голову медленно, как будто не расслышала.   – Что?   – Они были уверены, что ты села в тот автобус. Ты была в списке уехавших на экскурсию. Там не все тела могли опознать. Тебя внесли в списки погибших. Так им сказали.   Слова отца прозвучали сухо, почти деловито. И после них в машине на несколько секунд стало совсем тихо.   Катя очень ясно вспомнила то утро. Как проспала – впервые так глупо, так нелепо. Как потом сидела на кровати и смотрела на экран мобильного – она же точно ставила два будильника, но когда она проснулась оба уже были почему-то выключены. И вместо экскурсии она занялась уничтожением дневника и того листка с инструкцией Малиновского.  Она потом воспринимала это как свое личное чудо. Ей повезло опоздать в ту поездку. А для Андрея это были месяцы уверенности в ее смерти.   В груди стало холодно.   – И… давно они так думали? – спросила Катя растерянно.   – Новость пришлась как раз на сороковой день после аварии, – ответил отец после паузы. – Так Малиновский сказал.   Катя опустила взгляд.   Вот почему в тех снах Андрей никогда не спрашивал о ее жизни. Не интересовался ее работой. Не интересовался, как у нее дела. Если он правда жил с мыслью, что ее нет…   Она вдруг поняла, что ей трудно дышать. С пугающей четкостью в памяти всплыло, как он говорил: «Я хочу к тебе». Он говорил не про Валдай. Не про поездку сюда. Он говорил о…    Додумывать эту мысль было слишком страшно. И страшно было вспоминать, как она отреагировала, подумав, что он говорил просто о поездке. Она тогда сказала, что ему нельзя к ней «сейчас». Что ее родители на него злятся, особенно папа. И что Андрей должен сначала разобраться с проблемами Зималетто. Словно список дел ему составляла до того, как можно «к ней».   И Андрей пункты этого списка закрыл. В недавнем сне он говорил, что 4 сентября будет очередной показ, и у компании все долги наверняка закроются, все окончательно наладится. С ее отцом он встретился. И все.    Невнятное ощущение жути, так напугавшее ее сегодня утром, когда она проснулась, стало обретать вполне конкретные очертания. Хотелось выкинуть это из головы, зажмуриться и забыть. Но не выходило. Наоборот, всплывало все больше деталей из их разговоров, которые тогда казались незначительными и неважными, а теперь складывались в ясную и невыносимую картину.   Дорога к Лесу была почти пустой. Машину Катя узнала издалека. Еще до того, как отец притормозил, она уже знала, что это она. Та самая. Черный Porsche Cayenne.   Сердце ухнуло вниз.   Отец остановился на обочине. Катя вышла первой. Она обошла автомобиль медленно, провела пальцами по капоту – холодный. Заглянула в салон через стекло. Все на своих местах. Точно так же, как когда-то в московской жизни. И как в ее снах. Только пусто.   Ни на сиденье, ни на панели – ничего лишнего. Никакой записки. Никакого намека. Двери закрыты. Если он и уходил в лес, то спокойно. Без спешки.   Лес выглядел обычным. Светлым. Почти приветливым. Солнечные пятна между стволами, тихий воздух, никакого тумана, никакой угрозы. И от этого становилось не по себе сильнее, чем если бы там было темно.   Отец прошел вдоль обочины, осматриваясь.   – Проедем чуть дальше, – сказал он сдержанно.   Они снова сели в машину и медленно двинулись вперед, вглядываясь в просветы между деревьями. Катя ловила каждый изгиб тропинки, каждый поваленный ствол – и каждый раз сердце замирало.   Но никого не было. Ни фигуры между стволами. Ни движения. Ни звука. Только утро и приветливо спокойный лес.   Они снова вернулись к машине Андрея. Валерий Сергеевич еще раз обошел машину, словно надеялся увидеть то, что мог упустить в первый раз. Потом достал телефон. Позвонил леснику. Говорил спокойно, по-деловому. Коротко объяснил, где стоит машина, сказал, что парень из Москвы, вероятно, ушел в лес с вечера. Договорились встретиться у южной кромки опушки – там, где Жданов оставил машину.   Потом позвонил участковому. Тем же ровным тоном, без лишних подробностей. Просто сообщил, что человек не вернулся к машине и, возможно, потребуется прочесать перелесок.   Катя стояла рядом и слушала. В голосе отца не было паники. Только сухая собранность. А ей самой было страшно. И от того, что Андрей скорее всего действительно зачем-то ушел в Лес, и от странного сна этой ночью. Она была уверена, что это как-то связано, но не могла сформулировать для себя как именно.   Отец кивнул в сторону города: – Заедем за Малиновским.   Когда они доехали до Валдая, было еще только начало девятого. Пушкарев посмотрел на часы, прикинул время.   – Рано, – коротко бросил он. – Минут пятнадцать у нас есть.   Он притормозил у небольшого магазина на углу. Того самого, куда местные заходят с утра за хлебом и сигаретами, а к вечеру заглядывают за «чебурашкой».   – Сигареты кончились, – пояснил он, не глядя на Катю.   Она ничего не сказала. Видела, как крепко он сжимал руль, пытаясь не выглядеть нервничающим. Вышла вместе с отцом из машины, просто чтобы не оставаться в машине одной – вдруг слишком острой стала ассоциация со снами.   В магазине было тихо. Пахло свежим хлебом и сладкой выпечкой. Пушкарев взял пачку сигарет, расплатился, кивнул продавщице. Лицо его оставалось спокойным, почти обычным. Только сигарету он закурил сразу, едва вышел на улицу. Дым поднялся тонкой струей в холодный утренний воздух.   – С дочкой по грибы, Сергеич? – донесся сбоку хрипловатый голос.   Катя обернулась.   У стены магазина стоял мужчина – помятый, в растянутой куртке, с небритым лицом и настороженным прищуром. – По делам, – коротко ответил Пушкарев.   Мужчина кивнул, но уходить не спешил. Ему явно хотелось поговорить.   – А вчера тут один тоже по делам интересовался. Машина такая, московская. Не из наших.   Катя почувствовала, как внутри все похолодело. Отец не изменился в лице.   – Что за один? – спросил он ровно.   – Да аккуратный такой. В рубашке. Не жадный – попросил у него на шкалик, он посмотрел так задумчиво, зашел в магазин, купил поллитру и сухариков. Я даже подумал, что он компанию искал. Но он просто так дал – мол, пусть хоть у кого-то день удачный будет. Я-то мужика поблагодарил, ну и поддержал разговор, как водится. Решил, что ему интересно про наш Лес узнать, раз так про удачу думает. Потом Василич подошел, тоже подарку обрадовался. Мы с мужиком этим отошли к лавочке, посидели там.  Рассказали ему… что да как. Про сумерки, про желания. Серьезный такой мужик, хоть и молодой. Не смеялся, сразу понял, что дело сурьезное, хоть и с трезвых глаз с нами говорил.    – И что вы рассказали? – спросила Катя. Голос ее прозвучал тише, чем ей хотелось.   Мужчина посмотрел на нее с интересом.   – Да как есть. Что просить надо в сумерках. Что ночь – время суда. Что не каждый обратно выходит. Васильич тоже свое добавил. Он слушал внимательно. Сказал, что понял. Василич еще предупредил его, что туда лучше не соваться вовсе, если только не за желанием. Помянули Митрича, значит. И этого, буйного, как его. Сашку. И Вовку, что там два года назад сгинул. А этот сурьезный курил и слушал. Одним словом, приятный собеседник.   Пушкарев молчал.   – Во сколько это было? – спросил он наконец.   – Часов в шесть, наверное. Светло еще было. Он потом к дороге пошел. А что, знакомый твой?   Катя почувствовала, как у нее начинают холодеть пальцы, хотя солнце уже грело плечи. Значит, он пришел в Лес не случайно. Не бродил. Не потерялся. Он знал, что именно рассказывают о Лесе.   Отец докурил сигарету до фильтра, затушил ее о край урны: – Ясно. Спасибо, Николаич. Буду знать.   Он не стал продолжать разговор. Просто открыл машину. Катя села рядом.  К гостинице подъехали минут за пять до встречи, но Роман уже ждал у входа. Он не сидел – ходил вдоль тротуара туда-сюда, слишком быстро для обычного ожидания. В одной руке – бумажный стаканчик с кофе, в другой – сигарета. Курил часто, короткими затяжками, и все время смотрел на дорогу.   Увидев машину Пушкарева, он шагнул навстречу. Катя открыла дверь первой.   – Доброе утро, – сказала она спокойно. – Садитесь назад, пожалуйста.   Роман посмотрел на нее в упор. Стаканчик дернулся, кофе плеснул через край. Он поперхнулся дымом, закашлялся, глядя на нее так, будто она сейчас растворится.   Катя стояла перед ним – живая, чуть бледная от недосыпа, с хвостом, выбившимся из-под резинки.    Он сделал шаг к машине, взялся за ручку задней двери – и только тогда выдохнул одно слово:   – Как?   Катя ответила так же коротко:   – Я не поехала на ту экскурсию. Проспала.  Потом летела уже через Питер. Сюда. Не в Москву.   Роман медленно кивнул. Сел в машину, будто боялся сделать резкое движение. Дверца захлопнулась с глухим звуком.   – Понял, – сказал он тихо.   И это было все, что он смог выговорить. До Леса ехали молча.   Отец смотрел на дорогу сосредоточенно. Роман сидел сзади, чуть подавшись вперед, локтями в колени. Кофе он так и не допил – стаканчик так и стоял в подстаканнике, забытый. Он молчал, напряженно о чем-то думая. Катя чувствовала это. Он не злился. Не избегал её демонстративно. Но и не пытался заговорить, не задавал вопросов, не шутил – совсем не тот Роман, к которому она привыкла. Он выглядел так, будто решает задачу, в которой слишком много неизвестных.   Она смотрела в окно, на светлые полосы между соснами, и старалась не думать о том, что именно Малиновский сейчас перебирает в голове. Если начать задавать вопросы – придется услышать ответы. А к ним она пока не была готова.