Все впереди

У южной кромки опушки их уже ждали.   Лесник – высокий, сухощавый, в выцветшей куртке цвета хвои, с палкой в руке. И участковый – плотный, в форме, с усталым лицом человека, которого подняли раньше обычного. Они стояли у машины Андрея и о чем-то тихо переговаривались.   Отец коротко поздоровался, кивнул в сторону леса. Без лишних слов решили: начнут с южной части перелеска, пойдут по нему вдоль дороги. Участковый предложил идти цепью: отец с участковым возьмут полосу вдоль дороги, лесник пойдет чуть глубже, по центру перелеска, а Катя с Романом – ближе к Лесу, по краю перелеска.   Участковый пояснил этот выбор так: вдоль дороги идет овраг, в котором чаще всего и находят тех, кого лес не выпустил. Он помолчал и добавил уже тише:   – Девушке лучше туда не смотреть. На всякий случай.   Лесник оглядел всех по очереди, будто прикидывая расстояние.   – Далеко не расходиться. Чтобы друг друга видели, – сказал он негромко и кивнул в сторону перелеска: – Звать будем каждые несколько минут. По имени. Крикнули – остановились, послушали. Может откликнуться. Зовут-то парня как?   – Андрей Жданов, – тут же ответил Малиновский.    Лесник кивнул: – Хорошо, запомнил. Звать лучше мужчинам – голос слышнее в лесу. Если кто что заметит – сразу говорите. След, сломанная ветка, одежда… всё смотрим. Вопросы есть?    Катя шагнула в траву первой. Роса тут же намочила джинсы. Воздух был прохладным, пахло сырой землей и хвоей. Лес выглядел почти мирным – солнечные пятна на мху, редкие птичьи голоса.    Роман шел рядом, чуть впереди, раздвигая ветки. Он ничего не говорил. Только время от времени останавливался, оглядывался, будто проверял, не пропустили ли что-то.   Катя подошла к поваленному дереву на границе с Лесом, трава там была уже более редкая, но кроны деревьев еще не закрывали небо так густо, как в самом Лесу. Она погладила прохладный ствол и выложила на него прихваченные из дома рогалики – позавтракать она так и не смогла, слишком нервничала, а выходя из машины вспомнила – хорошо бы принести Лесу подарок. Тем более сейчас они идут не по грибы – Андрея искать.  Нужно задобрить Лес.   Малиновский подождал, пока она закончит и отряхнет руки от крошек. Только когда Катя отошла от дерева, он спросил вполголоса: – Я не знал, что что-то нужно принести. Не сообразил. А что обычно кладут?   – Хлеб. Пирожки. Что-то в этом духе, – пожала плечами Катя. – Но все нормально, Роман Дмитриевич. Я же принесла – от нас всех.   Малиновский кивнул, посмотрел на рогалики, потом достал из кармана ветровки пачку сигарет. Помедлил секунду и положил рядом.   – Надеюсь, это не против правил.   Катя ничего не сказала, только кивнула.   С минуту они шли почти молча – только шуршание веток и тихий скрип мокрой травы под ногами.   Потом лесник впереди остановился и крикнул, сложив руки рупором.   – Андрей!     Голос ушел между редкими стволами и быстро стих. Все замерли. Несколько секунд стояли, прислушиваясь. Ответа не было.   Лесник махнул рукой, и они пошли дальше.   – Жданов! – крикнул Роман метров через сто.    На этот раз птица вспорхнула где-то совсем рядом и резко захлопала крыльями. Катя вздрогнула.   – Тихо, – сказал лесник.   Все остановились. Лес на секунду притих, будто тоже прислушивался. Потом снова защелкали птицы, где-то в стороне треснула ветка.   – Пошли, – тихо сказал лесник.   Катя смотрела под ноги – примята ли трава, сбит ли мох. Но все вокруг выглядело нетронутым. Мысли то и дело возвращались к снам и той самой фразе Андрея, которой она раньше не придавала значения, считая ее пустыми словами: «Я хочу к тебе».   Перелесок тянулся вдоль дороги почти бесконечно. Они шли медленно, цепью, время от времени окликая Андрея и снова останавливаясь прислушаться. Сначала Катя ещё всматривалась в каждую примятую травинку, в каждый обломанный сучок, но чем дальше они уходили к северной стороне, тем яснее становилось: здесь никто не проходил. Трава стояла ровно, мох был нетронут, даже тонкая паутина между кустами не была порвана.   Когда впереди между деревьями показался просвет и перелесок начал редеть, лесник остановился первым. Отец с участковым подошли ближе, негромко перебросились несколькими словами. Катя не расслышала, что именно они сказали, но по их лицам поняла: они уже знают ответ. Если бы Андрей был где-то здесь, они бы его нашли. Лесник коротко кивнул и махнул рукой назад – разворачиваемся. Пройдут еще раз, чтобы не оставить сомнений, и будут возвращаться к машинам. Роман, кажется, ещё надеялся – он снова сложил ладони рупором и крикнул в сторону деревьев:   – Жданов!   Лес ответил только коротким эхом и хлопаньем крыльев вспорхнувшей где-то в стороне птицы.   Они шли молча несколько минут. Под ногами мягко пружинила трава, ветки тихо цеплялись за рукава. Катя слышала свое дыхание и шаги Романа рядом.   Молчание становилось тяжелым, и еще тяжелее были мысли. Если бы лес выпустил Андрея, его бы нашли в этом перелеске. Живого и в сознании они нашли бы при первом проходе. Они могли его не заметить, если он был без сознания или… Об этом «или» не хотелось даже думать. Даже мысли о том, был ли в ее снах настоящий Андрей, казались сейчас более безопасными. Катя прикидывала, как бы попытаться выяснить это у Малиновского, не рассказывая о своих снах, и решила начать с самого нейтрального:   – Как дела в Зималетто? – спросила она нейтральным тоном.   Вопрос прозвучал почти буднично, будто они встретились случайно у офиса, а не в перелеске на рассвете.   Роман на секунду замедлил шаг.   – Нормально, – ответил он после паузы. – Даже можно сказать, что хорошо. Мы закрыли все долги. Поставщиков удержали. После сентябрьского показа компания в хорошем плюсе.   Он говорил серьезно, без привычной иронии.   Катя кивнула.   Вот. Значит, проблемы были не с компанией.   Эта версия – привычная и безопасная – тихо рассыпалась, не успев как следует оформиться.   – Последняя коллекция была очень удачная. Андрей предложил сделать ее из двух частей – обычной и неформатной, – произнес Роман, словно и сам хотел заполнить паузу.    Катя почувствовала, как по спине проходит холод. Это именно то, что она обсуждала с Андреем в своих снах. Значит, в тех снах был настоящий Андрей?   Катя снова пошла вперед, стараясь не ускорять шаг. Лес вокруг оставался прежним – светлый, почти мирный. Но внутри что-то медленно перестраивалось, ломая прежние объяснения одно за другим. После сегодняшнего откровения – что Андрей считал ее погибшей – она уже не была уверена, что хочет, чтобы в ее снах тогда был именно реальный Андрей. Потому что тогда…   Катя некоторое время шла молча. Потом все-таки произнесла, не глядя на Романа:   – Роман Дмитриевич… а что у Андрея с Ларисой?   Она сама удивилась, как ровно прозвучал ее голос. Почти официально.     Роман остановился, обернулся к ней и окинул внимательным взглядом, от которого Кате стало еще больше не по себе.   – Ничего. Просто слухи. Лариса начала, мы не останавливали – картинка для компании удобная. Потому что уже пошли разговоры, что это подозрительно, что у Андрея уже давно никого нет, – Роман на секунду остановился, то ли вглядываясь в траву, то ли собираясь с мыслями. – Кать, у него после того второго раза с вами вообще ничего не было. Ни с Кирой, ни с кем-то другим. А Лариса… – он сделал шаг вперёд, раздвинул ветку и продолжил уже тише: – Лариса однажды к нему пришла вечером. У нее племянница попала в аварию – автобус, передние сиденья… Деньги нужны были до перевода в профильный центр, оперировать нужно было срочно. Она в панике наговорила ему всякого – и про слухи тоже. Он на нее сначала рявкнул, а потом просто закрыл ноутбук и поехал с ней в больницу. Все оплатил. Оформил на себя. Остался до ночи. Утром еще вернулся – с батюшкой, чтобы ребенка крестили. Там мать переживала, что ребенок некрещеный. Девочке года четыре было тогда.   Он говорил спокойно, без пафоса, как человек, пересказывающий факты, не требующие комментариев.   – Никакого романа там не было, – добавил он после паузы. – И быть не могло. Он… не в том состоянии был. Но он не мог пройти мимо того случая. Слишком много… всего. Девочку зовут Катя. Ларисину сестру – Лена. Авария – автобус, передние сидения.   Роман бросил короткий взгляд на Катю и тут же отвернулся.    – Это для Палыча было… – он подбирал слова осторожно, – не просто совпадение.  Ему это Юлианна пересказала детали, с ней связывались, как с твоим работодателем. В той египетской аварии посчитали, что ты сидела на переднем ряду. Канистры с бензином у водителей. Взрыв. Те, кто сидел впереди, практически не опознаны. Обожженные фрагменты тел.     Он говорил без лишних эмоций, но в голосе все равно звучало то давнее напряжение.   – Ему сказали, что твоего тела толком не было. Что формально – зафиксировали смерть, а хоронить… по сути, было нечего. И это его добило окончательно. И сам факт, и вот эта невозможность… – Роман запнулся. – Невозможность даже попрощаться по-человечески. Он узнал об этом в сороковой день. И с этого момента все пошло… иначе.   Катя остановилась.   Она знала, что тогда не поехала. Знала про аварию. Но никогда не представляла ее вот так: канистры, первый ряд, огонь, «фрагменты».    Роман чуть усмехнулся и провел рукой по лицу: – Он той девочке еще игрушки отдал из… твоего пакета. Когда девочка пришла в себя в реанимации, она просила игрушку – он сходил и принес. Зайца и куклу. У него в багажнике тот пакет был. Он потом еще думал, не зря ли, вдруг тебе бы это было неприятно.   Катя не ответила. Горло свело спазмом. Такого количества совпадений не бывает. Лес вокруг оставался тихим. Свет скользил по мху, по сухим веткам, по коре берез.   Роман какое-то время шел молча, потом вдруг резко выдохнул и все-таки сказал:   – После этого ему начали сниться сны. С тобой. Почти сразу. Не кошмары – наоборот. Обычные разговоры. Как будто ты просто… рядом.   Он усмехнулся безрадостно.   – Он мне об этом сказал не сразу. А когда по какой-то причине сны прекратились. И я понял, что он этим живет. Ждет этих ночей. Как будто это единственное, что его держит.   Катя не перебивала. Все, что говорил Малиновский только подтверждало, что все эти месяцы ей снился настоящий Андрей. А она считала его фантомом. И обижалась, что он не интересуется, как ей живется.   – Он не сходил с ума, – добавил Роман уже тише, будто оправдывая друга. – Просто… если бы этого не было, он бы, наверное, совсем сломался еще тогда.   Несколько шагов они прошли в тишине. Лес под ногами мягко пружинил, где-то впереди шли отец с участковым и лесник.   Катя наконец произнесла, почти спокойно:   – По полнолуниям и новолуниям?   Роман остановился. Посмотрел на нее внимательно – так, будто впервые за утро действительно увидел.     – Да, – сказал он после паузы. – Откуда ты знаешь? Ты ведь не просто так спросила. Ты…   Тишина между ними стала другой. Не неловкой – напряженной.   И в этот момент Катя вдруг почувствовала, что ему здесь не по себе. Это было видно не по словам – по тому, как он держал плечи, как машинально растирал висок, как чаще обычного оглядывался по сторонам. Он явно не воспринимал это как обычные поиски. Лес давил. Даже на опушке. Особенно на опушке.   Воздух и правда был странный – плотный, будто перед грозой. Шаги звучали глухо, как по мокрому ковру. И тишина была не пустой, а наполненной чем-то настороженным.   – Роман Дмитриевич, – спросила Катя как могла спокойно, не замедляя шага. – Вы знаете, что именно он хотел получить? Андрей вам это говорил?   Роман замедлился.   – Кать… – он попытался усмехнуться, но вышло плохо. – Мы вообще-то в Лесу. Ищем Андрея. И после всего, что было… какие Дмитриевичи, а? Проще на «ты».   Он говорил мягче, чем обычно, будто хотел перевести разговор в другое русло. Выиграть время.   Катя посмотрела на него пристальней.   – Роман, – повторила она уже без отчества. – Ты знаешь?   Он отвел глаза в сторону, туда где перелесок переходил в Лес. Потер висок. Голова у него явно ныла – и не только от недосыпа.   Пауза затянулась.   Катя чувствовала: он знает. Или почти знает. И сейчас выбирает – сказать или нет.   – Он считал, что ты погибла, – произнес Роман наконец медленно. – И если верить легендам… если Лес действительно может что-то… изменить… то он пошел просить это изменить. Тела же не нашли. Значит, можно было надеяться на чудо.   Он замолчал.  Катя некоторое время тоже шла молча. Под ногами мягко пружинил мох, где-то впереди участковый окликнул отца, но голоса звучали приглушенно, словно издалека.   – Я сама не понимаю, – сказала она наконец. – Как я могла проспать ту экскурсию.   Роман посмотрел на нее.   – Я точно ставила два будильника. На телефоне. С разницей в пять минут. Я всегда так делаю, если нужно рано вставать. А утром… они оба были выключены. Не отложены. Просто выключены. Как будто я проснулась, отключила их и снова уснула. Только я этого не помню. Вообще.   Тишина между деревьями стала ещё плотнее. Роман ничего не сказал. Только перестал тереть висок.   Катя сама не знала, зачем произнесла это вслух. Она не искала мистики. И не хотела верить в нее. Но после этого разговора, после слов о том, зачем Андрей мог прийти сюда…  Мысль, которую раньше можно было оттолкнуть, теперь не отталкивалась.   Она не чувствовала на себе давления Леса. Но ощущала, что стоит на границе чего-то, о чем раньше говорили как о сказке. И если Андрей действительно пришел просить невозможного…   Катя не договорила даже в мыслях. Лес молчал.    Когда они вернулись к южному краю перелеска, машина Андрея стояла так же, как и утром. Никакой подсказки.   Катя почувствовала, как резко навалилась усталость – не на нее, а на остальных. Отец снял кепку, провел ладонью по волосам и на секунду прикрыл глаза. Участковый тяжело выдохнул и потянулся к мобильному, словно проверяя, на месте ли он. Лесник молча оперся на крыло служебной «Нивы».  Катя ощущала усталость – но не такую, как у них. У нее не ныло в висках, не ломило плечи. Скорее было ощущение внутренней стянутости, как перед экзаменом.   Роман выглядел хуже всех. Он не сел. Не заговорил. Просто развернулся и пошел к машине Андрея. Достал из кармана запасной ключ. Движения были привычные, почти автоматические.   Катя смотрела, как он открывает багажник, достает бутылку воды. Потом открывает водительскую дверь, наклоняется к бардачку. Она подошла ближе.   Он выпрямился уже с блистером в руке, выдавил две таблетки, запил водой прямо из бутылки.   Катя вопросительно посмотрела на него.   – Голова разламывается, – сказал он, стараясь говорить легко. – С самого входа в эту… – он махнул рукой в сторону деревьев, – красоту.   Попытка усмехнуться вышла неубедительной.   Катя тяжело вздохнула и перевела взгляд на Лес. Тот стоял все так же спокойно, безучастно, как будто их поиски его не касались.   Участковый тем временем уже стряхнул с рукава травинки и произнёс почти деловито:   – Ну что ж. На опушке его нет. Следов нет. Ни борьбы, ни крови, ни волочения. Значит, нападения тоже не было. Формально поиск можно считать оконченным.   Роман резко повернулся к нему.   – Как это – оконченным? Он сюда вчера вечером зашел!   – Зашел – не видели, – спокойно ответил участковый. – Свидетелей нет. Следов нет. Машина стоит – да. Но дальше пес его знает, куда ваш москвич подался.   Лесник кивнул, не глядя ни на кого.   – Если в болото сунулся – искать там бесполезно, – сказал он глухо. – А если сам выйдет – объявится. Не выйдет… значит, так.   Он пожал плечами, будто говорил о пропавшем теленке.   – Так что езжайте домой, молодой человек, – добавил он уже Роману. – Если друг сам не объявится – будет числиться пропавшим без вести. Мы свое сделали. Но вот неофициально я вам так скажу: если бы лес хотел отдать тело, мы бы его тут нашли. Не отдал – значит, завело в болота, и искать там нечего.   Тишина повисла тяжелая, неловкая.   Роман сделал шаг вперед, будто хотел возразить, но слова застряли. Он развернулся к Пушкареву и посмотрел на него почти с вызовом, почти с просьбой.   Валерий Сергеевич отвел взгляд. Пожал плечами. Жестко, коротко.   Он не собирался идти глубже.   Катя стояла рядом и вдруг ясно поняла: для них Лес заканчивается здесь. На этой кромке. Дальше – не их территория. И если Андрей там…   Участковый и лесник не стали задерживаться. Обменялись короткими кивками с Пушкаревым, сели в свои машины и уехали почти сразу, будто и вправду все, что можно было сделать, уже сделали.     Роман стоял, не двигаясь.   – Да как же так… – вырвалось у него наконец. – Мы же его не нашли. Это не поиск. Это… прогулка какая-то.   Голос у него был хриплый, раздраженный – и в нем слышалась не столько злость, сколько бессилие.   Валерий Сергеевич помолчал. Посмотрел на кромку леса, потом на Романа.   – Ты сам видишь, как тебя уже на опушке размазало, – сказал он увещевающим тоном. – А это еще не сам Лес.   Роман хотел что-то ответить, но только крепче сжал бутылку с водой.   Валерий Сергеевич развернулся и пошел к машине.   Катя посмотрела на кромку леса – темную, неподвижную.   – Пап, – сказала она тихо, но твердо. – Я все же схожу поищу.   Он остановился, не сразу оборачиваясь.   – Меня лес не тронет, – продолжила она. – Мне можно. Ты же сам знаешь. К вечеру он все равно выпроводит.    Эти слова прозвучали не как вызов и не как бравада. Почти как правило, известное с детства.    Лес стоял тихий. И на этот раз тишина уже не казалась безразличной.   Валерий Сергеевич медленно повернулся к дочери.    Роман замер, глядя то на одного, то на другую. В его глазах промелькнуло что-то вроде отчаянной надежды – как будто он сам не решался предложить это, но очень хотел, чтобы кто-то сказал вслух. Он даже не дал Пушкареву ответить.   – Кать, я с тобой пойду, — сказал он резко. – Я не могу не попытаться. Там же Андрей.   В голосе не было бравады. Только упрямство – и что-то еще, глубже, почти виноватое.   Валерий Сергеевич коротко хмыкнул.   – Угу, – произнес он сухо. – Сходи. Чего не сходить-то. Через пару минут вернешься на опушку. Будем надеяться, что отделаешься только поломанной ногой, как Колюня наш.   Катя перевела взгляд на Романа. Он стоял напряженный, сжав челюсть. Лицо побледнело, виски еще чуть влажные. Она видела: его уже «накрывает». Даже здесь, на границе.   – Пап, – повторила она мягче. – Я схожу одна. Меня Лес не тронет.   Валерий Сергеевич смотрел на нее долго. Взгляд был тяжелый, но без суеверия – скорее отцовский, почти безнадежный.   Роман сделал шаг вперед.   – Я все равно пойду, – сказал он упрямо. – Даже если через тридцать метров меня вывернет обратно.   Он пытался говорить легко, но это не получалось.   Катя чувствовала: он боится. И все равно пойдет.   А Лес стоял тихо, неподвижно, будто ждал решения.