Все впереди

Роман пошел первым. Он ускорил шаг, будто боялся передумать, и почти не замедлился, когда перелесок закончился и впереди показалась темная кромка Леса. Только у самой границы остановился. Замер на несколько секунд, глядя между стволами.   Катя вспомнила, как так же замирал здесь Леша. Как замер и пошел обратно дядя Слава.   Несколько секунд Роман стоял неподвижно, словно прислушиваясь к чему-то, что слышал только он. Потом резко выдохнул, сделал шаг вперед и вошел в Лес. Теперь он шел уже медленнее.   Катя нагнала его почти сразу – именно из-за этой короткой заминки на границе. Несколько минут они шли молча. Лес здесь был гуще, чем в перелеске. Свет просачивался через кроны тонкими полосами, под ногами мягко пружинил мох.   Роман шел впереди, раздвигая ветки. Через какое-то время Катя заметила, что он распахнул ветровку. На висках выступили капли пота, хотя шли они совсем не быстро. Он сжимал кулаки, потом разжимал их. Несколько раз прикусил губу, будто пытаясь удержать дыхание ровным. И Кате подумалось, что дело не только в Лесе. Что Роман выглядит так, будто последние месяцы тоже жил на каком-то пределе.   – Жданов! – крикнул он внезапно.   Голос прозвучал глухо, как будто его сразу поглотили деревья. Ответом был только треск ветки где-то в стороне и тихое щелканье птицы.   Они пошли дальше.   – Жданов! – позвал Роман еще раз через некоторое время.   Лес отвечал только своими обычными звуками – шорохом листвы и скрипом стволов.   Катя смотрела вперед, между деревьями, на землю под ногами, на темные пятна мха. Но чем дальше они уходили вглубь Леса, тем яснее становилось: вдвоем им Андрея не найти. Лес был слишком большой. Они просто шли. Без цепи, без ориентиров, без возможности прочесать хотя бы маленький участок. Два человека в огромном пространстве. Это было почти безнадежно.   С майских выходных Катя много раз ходила в Лес. И за ягодами, и за грибами. Одна, и с девочками тоже. Именно сюда – не в сосновый бор ближе к поселку, не в березовую рощу дальше по дороге. Тут легче дышалось. Тут отступали тяжелые мысли. Лес успокаивал. Лес утешал. И она приходила сюда практически каждую неделю.    Но тогда это было совсем иначе. Они просто шли – разговаривали, смеялись, иногда сворачивали с тропинки, если где-то между деревьями темнела особенно густая черника или подмигивали белыми точками ландыши. Лес словно сам показывал дорогу: то выводил на полянку с ягодами, то на знакомое место с грибами. А некоторые места они знали и без того – туда шли специально, короткой тропой, почти не глядя по сторонам.   Сейчас было совсем по-другому. Они не гуляли. И не знали, куда идти.  С каждой минутой, с каждым десятком метров внутри становилось все тяжелее. Надежда не исчезала сразу – она будто медленно растворялась, как утренний туман между деревьями.   Катя заметила, что шаг Романа стал тяжелее. Он больше не раздвигал ветки так уверенно, как в начале. Иногда просто останавливался на секунду, словно собираясь с силами.   Потом заговорил. Голос у него был хриплый от криков.   – Это нечестно, Кать, – он сказал это почти сердито, но без злости, скорее устало.   Катя не сразу поняла, о чем он.   – Не то, что ты выжила, – добавил Роман, будто спохватившись. – Это как раз… правильно. Просто цена.   Он замолчал на несколько шагов, потом снова заговорил, глядя куда-то между деревьями.   – Андрей ведь сам говорил. Не раз. Что если бы можно было поменяться… он бы не раздумывал. Чтобы это не тебя, а его тогда в той аварии убило… – Роман криво усмехнулся. – Похоже, Лес так и сделал.   Он провел рукой по лицу, стирая пот. – Даже хоронить нечего будет. Даже попрощаться нельзя. Точно как тогда считали… после Египта. Тела толком нет – только слова о том, что человек погиб.   Роман замолчал.   Где-то впереди скрипнуло дерево. Ветер прошелся по кронам, и листья тихо зашуршали, словно отвечая ему.   Катя ничего не ответила. Она шла рядом и смотрела под ноги, на мох и темные корни, выступающие из земли.   Мысль была простой и пугающе ясной. Если Лес действительно может что-то менять… если Андрей пришел сюда именно за этим… то Малиновский, возможно, прав. Цена могла оказаться именно такой. Дальше думать об этом было страшно.    Катя остановилась на секунду, будто споткнувшись о корень. Провела рукой по стволу ближайшей сосны, холодному и шероховатому. Лес вокруг стоял тихий, почти сонный, но при этом она чувствовала сейчас, что Лес словно наблюдает за ними. Такого раньше она в Лесу не ощущала.     Роман какое-то время шел молча. Потом снова заговорил – все тем же охрипшим голосом, будто продолжал спор, начатый сам с собой. Голос этот совершенно не вязался с тем Малиновским, которого Катя помнила по Зималетто. В этом голосе не было ни привычной иронии, ни той легкости, с которой он раньше говорил даже о неприятных вещах.   – Хотя… знаешь, Палыч бы, наверное, считал это хэппи-эндом. Честной ценой, – он качнул головой, отгоняя то ли мошку, то ли слишком неприятную мысль. – Только его ведь и так чуть не убили. В марте. Накануне восьмого.   Он вдруг хрипло и почти истерично рассмеялся: – Вот же опять эти перевернутые бесконечности. Начал в ночь на восьмое и закончил…    Катя посмотрела на него вопросительно, но он уже продолжал, глядя вперед.   – После разговора с Зорькиным ему совсем паршиво стало. Он не мог… – Роман на секунду запнулся, подбирая слова. – Не мог переварить, что ты его предала.   Он тут же поправился, почти виновато:   – Ну… не в смысле, что ты действительно предала. Просто тогда, после слов Зорькина, это выглядело именно так. Андрей ведь и верить в это не хотел. Совсем. Но одновременно думал… что если даже ты так и поступила, то это из-за нас. Из-за всего, что мы тогда устроили. Что мы сами тебя к этому подтолкнули. Что убили в тебе все хорошее, что было.   Роман отодвинул ветку, пропуская Катю вперед на узком месте между деревьями.   – В общем… он тогда специально полез на рожон. Нашел какую-то компанию бугаев потупее в каком-то баре и начал их задирать. Целенаправленно. Так, чтобы уже точно не разошлись, – он коротко выдохнул. – Я потом только понял, что он не просто так это делал. Он хотел, чтобы его ударили первым. Чтобы дальше уже не останавливаться.   Катя остановилась. На секунду ей показалось, что она просто оступилась на неровном корне. В памяти вдруг вспыхнула та ночь, ночь на восьмое марта. Теплая, наполненная праздничным весельем. Яхта медленно покачивалась на воде, вдали были огни отелей.   И тот странный, резкий образ, который тогда мелькнул у нее перед глазами. Снег. Белый, холодный. И на нем Жданов – почти неподвижный, весь в крови.     Тогда это показалось каким-то нелепым наваждением. Слишком чужим для той теплой южной ночи. В ту ночь она подумала, что это отголосок ее внутренней боли из-за поступков Андрея. А сейчас слова Романа легли на тот образ так точно, что внутри все сжалось. И время совпадало. Значит, это было тогда. Именно в ту ночь.   Катя медленно вдохнула и пошла дальше. Она не стала ничего говорить Малиновскому. Потому что первый и самый логичный вопрос будет – а почему она не позвонила, почему не спросила, как там Андрей. И все бы решилось за один разговор. Они бы узнали, что НикаМода ничего не затевает, а Андрей…   – Кать, он тогда двое суток не приходил в себя, – произнес Роман глухо и в сторону, словно говорил не столько Кате, сколько самому себе. Или Лесу, который молча слушал их разговор. – Потом он долго восстанавливался. Но дело даже не в этом. Он вообще ничего не хотел. Ни разговаривать, ни читать, ни работать. Смотрел в одну точку. Как будто… – Роман запнулся, – как будто жалел, что не добили.   Роман провел ладонью по лицу и продолжил: – А в Зималетто пришел этот ваш знакомый – с документами, что НикаМода отзывает все претензии. И что Зималетто остается один на один с кредиторами, – он коротко хмыкнул и кинул на Катю тяжелый взгляд: – Знаешь, что Андрюху в той новости проняло? Даже не долги. Не компания. Не то, что у Павла Олеговича гипертонический криз был – хорошо обошлось без осложнений и инфаркта. Только одно. Что слова Зорькина оказались ложью. Что на самом деле ты ничего такого не затевала.   Он снова отвернулся и пошел дальше.   – Вот тогда его как будто включили. Он стал рваться на работу. Прямо из больницы. Хотел доказать… всем. Но прежде всего – тебе. Что он умеет не только рушить.   Катя молча слушала.    – Его выписали как раз восемнадцатого марта, — продолжил Роман после короткой паузы. – Он даже толком не восстанавливался. Сразу впрягся. С места в карьер. Работал как сумасшедший. Всё хотел поскорее… доказать. А через сорок дней, накануне показа, его Юлианна и пришибла этой новостью. Про автобус. Про Египет.   Роман некоторое время шел молча. Потом снова заговорил – все тем же глухим, охрипшим голосом, который совершенно не вязался с Катиной памятью о Малиновском.   – Он потом себе этого простить не мог. Что тогда, в марте, так сорвался и сошел с дистанции. С этой дурацкой дракой. Вместо того чтобы доказать отцу и Воропаевым, что ты ни при чем. Остановить подачу заявления.   Ветка тихо хлестнула его по плечу, он машинально оттолкнул ее.   – Он потом все время говорил: если бы не эта его выходка… ты бы не поменяла билет и не осталась бы на ту экскурсию.   Лес вокруг стоял неподвижный. Кате тоже хотелось замереть, застыть. Андрей же спрашивал ее именно об этом в одном из снов, и она тогда ответила честно и прямо. Ей было странно, зачем ему знать о приезде Зорькина. И она тогда так и не поняла, почему он весь посерел, когда она сказала, что поменяла билет и решила ехать на экскурсию именно из-за страха, что его семья и Воропаевы начнут мстить. Тогда, во сне, это казалось фантомной странностью и глупостью, а сейчас даже думать об этом было больно.    Она шла и смотрела под ноги, на темный мох, на переплетение корней.   Значит, вот о чем он говорил в самом первом сне. «Сошел с дистанции». Она тогда подумала совсем о другом. О загуле. О клубах, о той жизни, которую он вел. Это казалось почти естественным. Она даже тогда разозлилась на его объяснения. А сейчас складывались в цепочку, от которой становилось только тяжелее.   Катя на секунду закрыла глаза и медленно вдохнула. Воздух в Лесу был прохладный, пах сырой землей и хвойной смолой.   Он винил себя в том, что не остановил заявление. В том, что не защитил ее. В том, что она уехала.   Катя вдруг ясно почувствовала, насколько криво и болезненно сошлись все эти события. Сколько в них было случайностей, обид, ошибок – и как легко каждая из них могла повернуться иначе.    И Романа словно прорвало.   – Это нечестно, Кать, – сказал он вдруг резко, почти срываясь. – Просто нечестно.   Голос сорвался, стал громче, чем прежде, и сразу же разлетелся между деревьями.   – Нечестно отбирать у него жизнь после всего этого! После того избиения, которое он сам себе устроил под видом драки. После того, как он потом буквально гробил себя работой. Ты бы видела, как он работал, Кать. Он не восстанавливался, не жил – он просто стремился все закончить.   Роман сделал несколько шагов, потом снова остановился.   – А потом, когда однажды сны прекратились… – он запнулся, – он вообще себя добивать начал. Спортом. До изнеможения. Каждый день. Как будто хотел вырубить себя к ночи, чтобы хоть так… хоть как-то. Нет, это лучше, чем наркота или запои, но… Он с февраля не жил. Существовал.   Малиновский снова провел ладонью по виску и поморщился, глядя в сторону, между деревьями.   – И он и так уже получил сполна за то, как начались ваши отношения. А в том, что все дошло до той аварии… там вообще слишком много виноватых.   Он начал загибать пальцы, будто перечислял сам себе.   – Зорькин этот твой со своим идиотским заявлением. Я – со своей проклятой инструкцией и с теми словами, которые тогда наговорил. Воропаев, уверенный, что ты все это провернула из расчета. Павел Олегович, который даже не попытался толком разобраться.   Он на секунду замолчал, потом добавил уже тише: – И ты тоже, Кать. С тем, что подключила Зорькина тайно. С этого ведь все и покатилось.   Роман опустил сжатую в кулак руку.   – А сам Андрей с учетом всего этого… он-то как раз с тех пор получил сполна. Даже больше, чем сполна.   Роман замолчал всего на несколько секунд, тяжело дыша, будто слова все еще не отпускали его. Потом резко обернулся к Кате.   – И, Катя… Вот ты все время молчишь. Но ты сама-то признай, что я прав!   Роман сделал шаг ближе, будто пытаясь поймать ее взгляд. Он говорил громче, чем нужно, почти кричал. Слова вылетали обрывками.   – Ты же с ним в этих снах… каждую вторую неделю! Ты его видела. Видела, что с ним творилось! Видела, как он этих встреч ждал!    Он провел рукой по лицу, потом снова сжал кулаки. На висках блестел пот.   – Так не ждут ради выгоды! – почти выкрикнул он. – И если он этих снов ждал, значит, вы там нормально говорили. Значит, ты его тогда – там, во сне – не винила!   Роман сделал шаг ближе, будто требуя ответа.   – Ну? – спросил он хрипло. – Скажи хоть что-нибудь!    Катя смотрела на него и чувствовала, как внутри становится холодно. Они стояли на поляне, которую она прекрасно знала. Одно из ее самых любимых мест в Лесу. Этим летом здесь долго не переводилась черника. Катя приходила сюда много раз – иногда одна, иногда с Лизой и Натой. Вон там, за теми кустами, всегда была самая сладкая. Если идти прямо, сосны сменят березы, потом они станут редеть и появится озеро. На прошлых выходных она собирала там первую клюкву – ягоды только начали краснеть, но уже были терпкие и холодные от воды. Если свернуть влево, там будет огромная грибница с лисичками. Они росли там каждый год, почти на одном и том же пятачке. А вправо начинались заросли ежевики. Но в ту сторону нужно ходить осторожно, потому что после зарослей ежевики земля будет влажной и скользкой, а потом начнутся болота.   Катя смотрела на все это – на знакомые кусты, на свет между деревьями – и чувствовала, насколько безнадежно то, что они делают. Она знала этот Лес. Знала тропы, полянки, повороты. И все равно понимала: вдвоем здесь никого не найти. И, скорее всего, уже поздно искать.    Роман вдруг резко отвернулся от Кати, так и не дождавшись ответа. Пару секунд он стоял неподвижно, будто собираясь с силами, потом сорвался.   – Это нечестно! – снова крикнул он. – Слышишь?! – выкрикнул он уже не Кате, а куда-то в сторону деревьев. – Это нечестно!   Он сделал несколько быстрых шагов, потом остановился, снова развернулся, будто не находя себе места.   – Если Лес может менять прошлое… – почти выкрикнул он. – Если он смог сделать так, чтобы она тогда не поехала на эту экскурсию… то тем более не поздно пересмотреть плату!   Голос сорвался. Роман ходил по поляне быстрыми, рваными шагами.   – Ты что, не понимаешь?! Он уже чуть не умер! Тогда, в марте! Когда полез в ту драку, чтобы себя наказать! Он сам себе ад устроил! Работой! Спортом! Он себя выматывал каждый день!   Он резко ударил кулаком по стволу сосны.   – Это все уже было!   Ещё один удар.   – Он уже все это прошел!   Роман ударил снова – сильнее. Сучок на коре глубоко разодрал ладонь, но он даже не заметил.   – За что его убивать?!   Он ударил по соседнему дереву, потом еще раз. Кровь уже стекала по пальцам, но он продолжал.   – Это несправедливо! – выкрикнул он хрипло. – Несправедливо!   Потом у него словно кончились силы. Роман отшатнулся назад и прислонился спиной к широкому стволу березы. Дышал тяжело, рвано. Пот стекал по лицу, по вискам.   Он несколько раз без силы стукнул кулаком по коре – уже почти машинально, больше от отчаяния, чем от злости.   Поляна снова погрузилась в тишину. Только рваное дыхание Романа звучало громко и тяжело между деревьями.   Катя стояла на краю поляны и смотрела на Романа. Ему было по-настоящему плохо. Это было видно по тому, как тяжело он дышал, как сжимал и разжимал пальцы, не замечая крови на ладони, как бессильно стукал кулаком по стволу березы, оставляя на белой коре темные разводы. И Катя почувствовала, что дело не только в Лесе. Просто сейчас у него наконец прорвалось все то, что он, похоже, держал в себе последние месяцы.   Ей тоже хотелось закричать. Но губы словно онемели, и горло сжало спазмом, как тогда – когда она пыталась позвонить Андрею. Она понимала, что Роман прав. И от этого было одновременно больно и странно светло. Потому что теперь она знала: Андрей действительно ее любил. Не словами, не жестами – всей своей жизнью. Так, что готов был поменяться местами.   И тут же приходила другая мысль, от которой становилось горько и страшно: если бы она поверила ему зимой, если бы сказала ему куда уезжает, если бы ответила на звонки или хотя бы позвонила сама после того видения на яхте… но она этого не сделала. А потом стало поздно.    Катя медленно провела ладонью по шершавой коре сосны рядом. Раньше это ее успокаивало. А теперь… теперь она ясно поняла еще одну вещь. Она ведь тогда правда не могла с ним заговорить. Каждый раз, когда набирала номер, слова будто застревали в горле. Она бросала трубку, так и не начав разговор. Тогда это казалось просто ее слабостью. Эмоциями. Страхом очередного разочарования. Теперь же стало ясно, что у нее действительно не вышло бы – все могло бы измениться. Сломаться. Разорваться. Временная петля, которая началась в ночь на восьмое сентября и не понятно, когда закончилась – то ли восемнадцатого марта, когда сами собою выключились будильники, то ли восьмого, когда она плыла на яхте. А сны эти были просто подарком Леса.   Ей вдруг стало ясно: Малиновский оправдывает Андрея не только передо ней. Он оправдывает его здесь. Перед этим молчанием, которое с каждой минутой становилось тяжелее. Перед Лесом.   Катя подняла глаза на деревья. И вдруг вспомнила слова Романа – сказанные почти шутя. Про восьмерки. Про перевернутые бесконечности.   Для Андрея все началось в ночь на восьмое марта. Сегодня ровно полгода.   Катя смотрела на свет между деревьями и пыталась сформулировать мысль – не словами, а скорее ощущением, обращенным куда-то вокруг.   Если Лес может менять прошлое… если он уже однажды вмешался… То эти полгода тоже должны что-то значить. Просто обязаны. Потому что Роман прав – иначе не честно.    Андрей их прожил. С той дракой. С больницей. С работой, которая выматывала его до изнеможения. Со спортом, которым он себя добивал. С ожиданием тех снов. Малиновский пожил эти месяцы вместе с ним, пытаясь удержать друга на плаву. У нее самой это полгода были какой-то тягучей мутью, в которой самыми светлыми моментами были походы в лес и сны об Андрее. Колька… Кольку Лес напугал до полусмерти, и поломанная нога потом заживала очень долго.    Разве это не цена?   Катя медленно вдохнула. Она не знала, слышит ли ее Лес. Но все равно пыталась объяснить. Мысленно и спокойно. Потому что криком этого не решить. Если ее жизнь – дар от Леса… то почему нельзя вернуть Андрея? Почему ценой должна быть именно жизнь, а не все что было с ним в те полгода? Разве этого мало?   Лес всегда одаривал. Утешал. Помогал идти дальше.  Но как она теперь может выйти отсюда одна, без Андрея, после всего, что знает?   Лес вокруг стоял тихий, словно задумчивый. Наблюдающий.    Роман оттолкнулся от березы и сделал несколько шагов к Кате.   – Кать… извини. Я не хотел на тебя все это вываливать. Просто… сорвался.   Он не договорил. Подошел ближе и взял её за плечи – крепко, почти неловко.   – Это не про твою жизнь. Я не это имел в виду. Андрей меньше всего хотел бы, чтобы ты сейчас переживала из-за него.    Катя слушала, но слова вдруг начали уходить куда-то в сторону. Тяжесть рук на плечах. Это было совсем недавно. Этой ночью. Это было…    Сон, который она никак не могла вспомнить, вдруг словно вспыхнул в ее памяти.    Начался этот сон не как предыдущие – не в машине Андрея. Она стояла словно в каком-то теплом тумане, потом сделала шаг вперед и увидела его стоящим совсем рядом. Жданов стоял к ней спиной, и она окликнула его:   – Андрей!   Он резко повернулся и лицо его словно посветлело: – Кать, ты все-таки появилась. Я так боялся, что больше не увижу тебя. Спасибо.   Она шагнула ближе, и Андрей сразу притянул ее к себе, уткнулся лбом в ее лоб и замер. Какое-то время Катя просто радовалась этому ощущению близости, а потом произнесла вполголоса:   – Андрей, я очень по тебе соскучилась. Ты говорил, что хочешь ко мне приехать…   Он поднял голову, но не отстранился, положил ей руки на плечи, и с улыбкой ответил: – Кать, я и пришел. Ты разве не заметила?   Она ошарашено огляделась. Туман рассеялся. Они стояли на берегу озера в Лесу. По щиколотку в очень теплой воде, на крае песчаного захода в озеро. Буквально в нескольких метрах от них была заболоченная часть берега, где Катя буквально несколько дней назад собирала первую в этом году клюкву. Коля потом перетирал клюкву с сахаром, чтобы были запасы на зиму, а мама сварила морс.    Андрей смотрел на нее так внимательно, будто пытался запомнить. Словно прощался. Потом снова наклонился к ней и поцеловал. Катя с готовностью ответила, но ей почему-то тут же вспомнился их последний поцелуй в реальности – накануне совета директоров, когда она уже знала, что на следующий день уйдет из Зималетто навсегда. Она тогда позволила себе эту маленькую слабость – обнять Андрея, поцеловать, взять его за руку. И сейчас у нее было такое ощущение, словно они поменялись ролями, но она никак не могла понять, откуда это ощущение взялось.     Он снова чуть отстранился, не убирая рук с ее плеч, и улыбнулся. Очень светло и радостно. Провел пальцами по ее щеке и мягко сказал: – Катюш, вода подступает. Нужно плыть, – произнес он продолжая улыбаться, но взгляд у него стал серьезным.   Только после его слов Катя почувствовала, что стоят они уже по пояс в воде, и почему-то метрах в ста от берега. Вода наступала – теплым южным прибоем, как в Египте. Только гораздо быстрее, чем во время обычного прибоя.     Андрей развернул ее лицом к берегу и обнял со спины. Поцеловал в шею, прижался губами к ее макушке и замер. Вода продолжала наступать. Теплая и ласковая, она была Кате уже по грудь.    Андрей резко вздохнул, отстранился и чуть подтолкнул Катю в сторону берега: – Катюш, плыви, вода подступает.     Катя чуть оттолкнулась ото дна и поплыла в сторону берега. Водная гладь была практически спокойной, волн Катя не чувствовала, но слышала их мерный гул. Ей было легко и спокойно. Она доплыла до песчаного захода в озеро, встала на твердый песок и вышла из озера, на ходу отжимая намокшие волосы. На берегу она обернулась, ожидая увидеть Андрея, но водная гладь была совершенно пустой и ровной, как черное зеркало, в котором отражалась только полная луна.   На Катю накатило липкое ощущение чего-то необратимого и жуткого. И от этого ощущения она тогда и проснулась.   – Кать… Катя… Ты в порядке? – донесся до нее сквозь гул волн голос Малиновского.    Она моргнула, стряхивая накатившее воспоминание, которое на какой-то миг стало реальнее яви. Она стояла на черничной поляне в Лесу. Роман придерживал ее за плечи и встревоженно смотрел на нее.   Внутри появилось необъяснимое ощущение сдвига, будто что-то наконец сошло с мертвой точки. Та тяжелая, неподвижная безнадежность, в которой они шли по Лесу, вдруг отпустила. Словно время снова пошло, запуская ход жизни. Но теперь оно уже работало против них.    Катя попыталась собрать распадающуюся картинку сна. Ей казалось, что она упускает что-то очень важное. Какая-то помощь Леса. Подсказка.   Он был весь словно взмыленный, волосы прилипли ко лбу, левая ладонь вся в крови.    На мху темнели капли крови – ярко-красные, почти как клюква.   – Клюква на заболоченном берегу озера, – произнесла она чуть слышно.    Картинка наконец-то сложилась. Если Андрей еще жив, он должен быть там – у озера. У того узкого песчаного захода в воду.    – Что? – переспросил Роман хрипло.    – Нам нужно к озеру, – выпалила Катя. – Как можно быстрее.    Она схватила Романа за руку и почти бегом потянула его за собой.