Все впереди

Андрей заглушил двигатель и некоторое время сидел, положив руки на руль. Воздух за стеклом казался густым, неподвижным. Даже птиц не было слышно.    Место было то самое. Поваленное дерево лежало у самой обочины, как и говорили мужики у магазина. От него в перелесок уходила тропа – узкая, вытоптанная. Странно извилистая для такого ровного места.   Он бросил взгляд на часы – без десяти семь. Значит, скоро начнутся сумерки. Самое время идти.    Он на мгновение задержал взгляд на приборной панели, будто мысленно проверяя, не забыл ли чего. Зималетто уже закрыла все кредиты. Все дела в компании он еще до показа сентябрьской коллекции привел в порядок и на всякий случай подготовил к передаче новому руководителю. Разговор с Пушкаревым, правда, вышел не очень удачным. Но тут он вряд ли сможет что-то исправить. По крайней мере, он попытался.  «Таким как вы не место среди живых» – поспорить с этим трудно.   Он снял часы и положил их в бардачок машины, рядом с отключенным мобильником. Выложил туда же портмоне. По крайней мере, так вряд ли кого-то попытаются обвинить в убийстве ради грабежа. А в Лесу ему все это вряд ли понадобится.    Он вышел из машины, одернул пиджак. Движение получилось почти автоматическим – привычка перед важным разговором. Только сейчас разговор предстоял не совсем обычный.   Несколько секунд он стоял у кромки деревьев. Потом шагнул вперед.   Первые шаги дались легко. Обычный перелесок – редкие сосны, сухая трава, мягкая земля под ногами. Только через пару минут Андрей почувствовал, что начинает болеть голова. Сначала едва заметно, как будто слишком долго смотрел в яркий свет или засиделся в офисе до ночи. Он остановился, провел пальцами по виску, в котором тикало все сильнее, и пошел дальше.   Когда деревья сомкнулись плотнее и начался настоящий лес, давление усилилось резко, почти мгновенно. Будто воздух стал тяжелее.   Андрей сделал еще шаг – и на секунду ему показалось, что его буквально прижимает к земле. Дышать стало труднее. Голова налилась тупой тяжестью, в висках глухо застучало. Он остановился.   Вокруг было тихо. Но это уже была другая тишина. Не обычная лесная – пустая, спокойная. Эта тишина словно слушала.   И в какой-то момент Андрей почувствовал, что Лес действительно пытается понять, зачем он сюда пришел. Мысль была странная. Почти абсурдная. Но ощущение от этого не становилось слабее.   – Мне нужна твоя помощь, – произнес он вполголоса.    В звенящей от напряжения тишине собственный голос показался ему непривычно громким, и в то же время стало легче идти вперед.    – Катя – моя Катя – не должна была погибнуть. Ее тело толком не опознали. Даже похорон не было. Значит, может быть шанс на чудо.   Он помолчал, будто прислушиваясь к собственным словам. В мыслях все звучало четко и складно, но стоило ему произнести просьбу вслух, как она тут же стала звучать сумбурно и путано.   – Она хороший человек. Она не должна была оказаться в той автобусной экскурсии. Если бы я повел себя иначе, ее не попытались бы обвинить, и она вернулась бы домой.   Он провел рукой по виску, в котором по-прежнему глухо стучало, и сделал еще шаг вглубь леса.   – Я понимаю, что у всего есть своя цена. Я готов следовать твоим правилам. Скажи, что мне нужно сделать.    Давление не ослабло. Наоборот. Будто в ответ на его слова что-то еще сильнее надавило на виски. Перед глазами потемнело.   И вместе с этим начали всплывать воспоминания. Сначала совсем недавние. Катя на совете директоров, представляющая реальный отчет. Катя в его кабинете, накануне совета. Катя, стоящая у дома Ольги Вячеславовны, когда он пытался ее удержать, а в результате только вмазал Зорькину и получил от нее пощечину.    Андрей невольно поморщился.   – Заслужил, – пробормотал он.   Лес не отвечал. Воспоминания не прекращались. Четкие, словно все это было даже не вчера, а мгновение назад.   Катя в день отъезда Ромы и Киры в Прагу – в день, когда она прочитала инструкцию.    Его разговор с Малиновским по телефону. Их разговоры о Кате. Решение «приударить». Тогда это казалось разумным ходом. Просто частью игры. Бизнесом.   Теперь от этой памяти стало почти физически противно.   Он снова сделал шаг. Давление усилилось. На мгновение накатила тошнота. Андрей остановился, уперся рукой в ствол сосны и закрыл глаза.   И тут память перескочила.   Кира. Ее лицо на совете директоров – в тот момент, когда она окончательно поняла, что свадьбы не будет. Ее попытки что-то наладить. Вереница его измен. Сделанное на публику предложение – лишь бы она проголосовала на грядущем совете именно за него.    Андрей тихо выдохнул.   – Да… – сказал он. – Это тоже на моей совести.    Лес словно перебирал его жизнь – не подряд, а кусками, вспышками. Какие-то моменты пролетали так быстро, что он не успевал их осознать.   Но общий смысл был ясен. Речь, похоже, шла о его отношениях с женщинами.     Андрей снова прикрыл глаза, пережидая очередной приступ тошноты.   – Я не собираюсь спорить. Все это было. Но это не меняет того, о чем я прошу.   Он сделал еще шаг вперед. Давление не исчезло. Но и сильнее уже не становилось. Оно словно стало привычным – как в душной комнате. Постепенно привыкаешь, хотя легче от этого не становится. Голова по-прежнему гудела, но теперь это уже не мешало думать. Наоборот, мысли стали какими-то странно ясными. Если Лес действительно перебирает его память, если пытается понять, кто он и зачем пришел, значит, можно попытаться направить этот поток самому.   Память не о себе. О Кате. Он закрыл глаза, пытаясь вспомнить. Не ту Катю, которая смотрела на него с презрением и гадливостью. А ту, какой она была раньше – до его подлого следования проклятой инструкции пункт за пунктом.    Катю, с этим ее серьезным выражением лица, когда она объясняла какие-то цифры. Катю, которая искренне радовалась, когда у компании что-то получалось. Катю, которая помогала ему во всем. Катю в их первую ночь. «Я все скажу сама». Катю, сидящую в его машине.   Он сделал еще шаг. Где-то впереди между деревьями мелькнул свет, и Андрей пошел в ту сторону. Туфли скользили по влажному вечернему мху, и приходилось придерживаться за ветки деревьев и не ускорять шаг.    В памяти всплывали все новые мелочи. Как Катя радовалась, когда все обошлось с проверкой. Как она смущалась от добрых слов в свой адрес. Как была готова его защищать – всегда и ото всех.   Давление в голове все еще было, но теперь оно словно немного отступило.     – Я знаю, что она осталась тогда в Египте из-за моей ошибки, — сказал он уже тише. – Если бы не мои… глупости, она бы туда даже и не поехала.   Слово «глупости» прозвучало слишком мягко. Он сам это понял.   – И подлости, – добавил он через секунду.   Лес молчал. Но воспоминания продолжали идти.   Катя в его кабинете. Катя в своей каморке. Катя, смеющаяся над какой-то его шуткой. Катя, рассказывающая ему про Дениса. А потом – снова пустота.   Андрей тяжело вздохнул.   – Это несправедливо, – сказал он тихо. – Она не должна была так закончить. Она и не пожила еще толком.   Он стоял неподвижно, не понимая, в какую сторону теперь идти – Лес стоял стеной.    – Я понимаю, что за помощь нужно платить, – продолжил он. – Просто так такие вещи не происходят.   Он медленно огляделся вокруг.   – Цена должна быть равной. Если ты можешь ей помочь, помоги, пожалуйста. Ты всегда сам назначаешь цену, но… я думаю, ты захочешь обмен. Жизнь за жизнь – это будет честно.   Он сделал шаг вперед. И почувствовал, что деревья словно расступаются. Он сделал еще несколько шагов и оказался на поляне, укрытой ковром из кустов черники. Давление в висках вдруг стало чуть слабее. Андрей почувствовал: Лесу нужно, чтобы он прошел именно по центру поляны.   Ему показалось, что окончательно стихли все шорохи леса. Даже собственные шаги он почти не слышал. Шаг. Еще шаг.      Сумрак вокруг него вдруг вспыхнул синим. Андрей резко обернулся – и понял, что стоит в кольце огня, холодного и синего. Только газ так гореть не может. Стена огня поднималась метра на два и казалась ровным кругом метра два в диаметре. Огонь был совсем рядом – на расстоянии вытянутой руки.   Андрей замер. Страха не было – он сам согласился на обмен. Но было совершенно непонятно, что теперь Лес от него хочет. Огонь не подступал. От него не было жара. Он словно очертил границу и не более.    Пару минут ничего не происходило. Потом огонь стал постепенно краснеть. И Андрей увидел в этом огне комок пепла. Тот медленно распрямился, превратился в обугленный листок бумаги, а потом – в обычный тетрадный лист, на концах которого плясали маленькие язычки пламени. На листке было что-то написано, и Андрей шагнул ближе к стене огня, чтобы разглядеть текст.   Первое, что он понял – это почерк Кати. Глаза скользили по строчкам. И вдруг он понял. Это не записка и не рабочие расчеты. Это никогда не предназначалось для него. Это была страница из Катиного дневника.   Лист сменялся листом, он едва успевал прочитать текст. Ее мысли, сомнения, переживания. Ее слова о любви. Ее добрые слова о нем, полные – несправедливого – восхищения.  «Он самый лучший, он самый добрый.»  «Он звезда, а я... Но помечтать-то можно? Чуть-чуть...» «Он благородный, умный. Я пойду на всё ради него, подпишу любые бумаги. И пусть я пострадаю от этого, главное, чтоб у него всё было хорошо.»   «Он случайно запер меня здесь. Ему так не терпелось уехать с этой моделью, что он забыл о том, что попросил меня не выходить из каморки во время их свидания. Он просто обо мне забыл. Потому что я не женщина и помнить обо мне не обязательно.»   Ему хотелось зажмуриться или хотя бы отвести взгляд. Но глаза не слушались. Слова будто держали его так же крепко, как огненное кольцо.   Огонь уже пылал жаром, и Андрей чувствовал, что весь взмок. Пот стекал по вискам, щипал глаза, но он даже не моргал – боялся пропустить хоть строчку.   Хотелось остановиться. Сделать шаг назад. Вдохнуть глубже. Но лист сменялся листом.   «Он мне нужен. Я не могу без него жить. Я не могу отказаться от этого шанса. Я люблю его.»   Горло вдруг сжалось так, что стало трудно дышать.   «Любит и никогда не предаст. Я бы не пережила этого, но Андрей, он - он настоящий. И никогда не сможет меня обидеть. Я это чувствую.»   Андрей дернулся, словно его толкнули, и с трудом удержал равновесие.   «… я не смогу без него. Он... он самый красивый, умный, сильный, нежный! И он любит меня.»   Он резко выдохнул. Смешок сорвался сам – короткий, хриплый, почти беззвучный. Смешок, в котором не было ничего веселого.   «Даже если я завтра проснусь и пойму, что всё закончилось, это было самое большое счастье в моей жизни.» «Папа и мама всё спрашивали, что я хочу получить от Деда Мороза. А я загадала: мы с Андреем будем вместе.»   Андрей на секунду зажмурился. Если бы можно было не думать. Если бы можно было хотя бы не понимать. Но слова уже были прочитаны.   Жар от огня стал сильнее. Словно кольцо постепенно сжималось.    «Такого урода нельзя полюбить. Но можно притвориться из-за денег.»   Он покачал головой, почти бессознательно, как будто хотел спорить – с ней, с этими словами, с самим собой.   «Я умерла сегодня днем. Когда-то давно, когда Денис обманул меня, я думала, больнее уже не будет. Думала, что сильнее ударить меня не сможет никто. Я ошибалась.»    Андрей резко втянул горячий воздух.   «Как забыть, что перед тем, как поцеловать меня, приласкать, он напивался до беспамятства?! Как будто я какое-то ужасное существо! Какое же омерзение нужно испытывать к человеку, чтобы с таким трудом преодолевать отвращение к нему?!»   Слова из дневника накладывались на собственные воспоминания, от которых было тошно.    «Так стоит ли жить, если знаешь, что ничего нового, ничего важного уже не будет?»   Огонь уже почти обжигал.   «Я никогда его не прощу.»   Андрей закрыл глаза. Но строчки уже стояли перед ним – четкие, неподвижные, будто выжженные на внутренней стороне век.   Дышать стало трудно, воздух будто стал густым и горячим. Она все это пережила из-за него.   И вдруг последний тетрадный лист сменился листом совсем другого формата. А4. «Дорогой мой друг» почерком Малиновского. Дальше Андрей читать не стал, он и так знал, что написано на том листе. Воздуха не хватало.   Огонь подступил чуть ближе и внезапно исчез. Не оставив ни дыма, ни жара, ни следа на черничных кустах.     Андрей без сил опустился на землю. Ноги не держали.  Несколько секунд он просто сидел, уставившись в темную траву перед собой. Лес снова был тихим, обычным – будто ничего не произошло.   Во рту был солоноватый привкус – похоже, он в какой-то момент прикусил щеку.    Она любила его больше, чем он когда-либо мог представить.    А он ее уничтожил.