Все впереди

Когда они вышли из Леса и увидели машины, Андрей сначала почувствовал не облегчение, а странную пустоту, будто внутри резко стало тихо. Шум Леса остался позади, но вместе с ним ушло и то напряжение, которое все это время держало его на ногах. Ноги словно налились свинцом, в голове глухо шумело, и даже воздух у опушки казался слишком ярким и резким после лесной полутьмы.    Он машинально сделал еще несколько шагов вслед за Катей и только тогда заметил, что рядом с машинами стоит ее отец. В груди неприятно сжалось. Андрей помнил этот взгляд – спокойный, внимательный, почти тяжелый. Человек, который еще вчера пришел к нему с ружьем, сейчас молча рассматривал его с головы до ног. И Андрей поймал себя на том, что не чувствует ни обиды, ни страха. Только странное, почти детское желание не выглядеть перед этим человеком окончательным идиотом. Он даже попытался выпрямиться, но тело слушалось плохо – голова слегка поплыла, и он просто остался стоять, как стоял.   Когда Пушкарев начал распоряжаться так спокойно и уверенно, Андрей сначала не сразу понял, что происходит. Слова доходили до него с задержкой, как будто между ними и смыслом была небольшая пауза. Но постепенно стало ясно: его не прогоняют, не обвиняют, не выясняют ничего из того, что должно было быть сказано. Его просто начинают спасать – так же деловито, как спасают любого человека, который всю ночь бродил по сентябрьскому лесу и умудрился оказаться в озере. И это почему-то оказалось неожиданнее всего.    Пока Катя возилась с его туфлями, Андрей смотрел на макушку ее головы и чувствовал, как внутри медленно расползается теплая, почти болезненная благодарность. Он едва держался на ногах, но вдруг понял, что, кажется, все-таки выбрался. Не только из Леса. Из той странной, бесконечной череды ошибок и глупостей, в которой жил последние месяцы. И от этой мысли стало даже немного страшно – словно Лес еще может передумать и вернуть все обратно. Поэтому он просто стоял, стараясь не делать резких движений и почти не думать, позволяя Пушкареву распоряжаться, а Кате – возиться с его промокшей одеждой, и только цеплялся взглядом за ее руки, как за единственное доказательство, что все это происходит на самом деле.   Машина быстро прогрелась. Андрей сидел, откинувшись на спинку сиденья, и пытался не провалиться в сонную одурь. Тепло пробиралось под куртку, в плечи, в руки, и вместе с ним приходила усталость – тяжелая, вязкая.    Катя наклонилась к нему ближе, будто поправляя воротник куртки, и быстро провела пальцами по его щеке. Легко, почти украдкой – так, чтобы отец не заметил. Андрей на секунду прикрыл глаза от этого прикосновения. Потом улыбнулся и, почти не открывая их, поймал ее руку. Сжал пальцы и коротко коснулся их губами, словно проверяя, что она действительно рядом. Катя тихо выдохнула и осторожно высвободила ладонь.   От тепла и облегчения, что Катя жива и невредима, мысли расплывались, а веки словно налились свинцом. Андрей не заметил, как задремал. Когда Катя позвала его, он с трудом открыл глаза.   – Кофе. Выпей немного. Он еще горячий.   Он послушно взял крышку обеими руками, чтобы не расплескать, и сделал несколько глотков. Тепло медленно растекалось по груди и животу, и от этого вдруг стало невероятно трудно держать глаза открытыми.   Андрей хотел что-то сказать – то ли поблагодарить, то ли спросить, куда они едут, – но слова не сложились. Он только кивнул Кате, возвращая крышку, и снова откинул голову на спинку сиденья.   Шум мотора стал ровным и далеким. Тепло окончательно добралось до рук и ног.   Он несколько раз просыпался по дороге – коротко, на секунду, как будто его выталкивало из темноты. Каждый раз сначала не понимал, где находится. В голове еще стояла сырость Леса, темная вода озера, стена огня.   Тогда он открывал глаза и искал Катю. Она сидела рядом – вела машину, полностью сосредоточившись на дороге. Убедившись, что она здесь, Андрей снова закрывал глаза. Сон возвращался почти сразу – тяжелый и вязкий.   А потом он проснулся от того, что машина остановилась. Несколько секунд Андрей просто смотрел вперед, не сразу понимая, что происходит. Машина больше не ехала. Шум двигателя стих. Значит, приехали. В окно была видна гостиница, где они остановились с Малиновским.   И почти сразу пришло другое понимание – сейчас будет разговор. С Пушкаревым. Андрей попытался собраться, сообразить, что нужно сказать, как объяснить, что вообще говорить после всего, что произошло… но мысли расползались. Даже просто держать их в голове было трудно. Спорить он сейчас точно не сможет. И объяснять – тоже.   И в этой вязкой усталости неожиданно пробилась другая мысль, почти болезненная. А чего хочет сама Катя?   То, что она пришла в Лес… то, как она держала его за руку, как выводила их с Ромкой… ее взгляд, когда он открывал глаза в машине… ее ладонь на его щеке. Это что-то значит?   Или это просто жалость? Доброта? Катя ведь всегда умела пожалеть даже тех, кто этого совсем не заслуживал.   Он заставил себя выпрямиться, собираясь выйти из машины, и понял, что даже это дается с трудом. Тело слушалось плохо – будто за время дороги кто-то незаметно выключил внутри половину сил. Перед глазами на секунду потемнело. Он остановился, пережидая, пока пройдет эта короткая слабость. Пришлось придержаться за дверцу, чтобы не качнуло слишком уж заметно.    Холодный воздух сразу ударил в лицо, и в голове немного прояснилось. Андрей поднял голову. Сначала он посмотрел на Катю – хотелось убедиться, что она по-прежнему рядом. И только потом он заметил у входа в гостиницу Елену Александровну.   И в тот же момент стало неловко до жгучего стыда. Он только сейчас увидел себя со стороны: в огромных сапогах ее мужа, в байковом пледе, накинутом на колени, в куртке Малиновского, рукава которой заканчивались где-то выше запястий. Волосы, наверное, тоже выглядят так, будто он только что вылез из болота. Вот в таком виде ему сейчас и предстоит объясняться.   – Добрый день… Елена Александровна… – выдавил он, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями.   Елена Александровна строго кивнула в ответ, не давая разговору развиться:  – Добрый день. Давайте сначала зайдем внутрь. Здесь холодно.   И Андрей мучительно вспомнил, что это уже не первый раз, когда она видит его в совершенно дурацком наряде. И что хуже – женское платье от Милко или этот плед – это еще вопрос. Каким же идиотом она его наверняка считает…   Они зашли в гостиницу и поднялись в номер. Когда дверь закрылась, Андрей на секунду почувствовал, как из него будто выдернули последнюю опору. В Лесу все было проще: там нужно было только идти, держаться и не дать себе остановиться. А здесь снова появились люди, взгляды, слова. Он прекрасно понимал, что совершенно не готов к разговору, но и отложить его не получится. Выход один – попытаться собраться и сконцентрироваться прямо сейчас. Другой попытки поговорить с Пушкаревыми у него может не быть. Голова все еще слегка плыла, тело было чужим и тяжелым, а мысли двигались медленно, будто через густую воду.    Извиняться оказалось неожиданно трудно. Он столько раз прокручивал эти слова в голове за последние месяцы, что казалось знал их наизусть. Но когда он действительно оказался перед Еленой Александровной, все заготовленные формулировки рассыпались. Осталось только ощущение собственной вины и стыд за свой внешний вид. Он говорил медленно, запинаясь, потому что одновременно приходилось удерживать и слова, и равновесие, и этот дурацкий плед, который все время норовил сползти.    Когда Елена Александровна начала говорить о правилах Леса, смысл ее слов дошел до него не сразу. Но когда дошел – внутри неприятно кольнуло. Уезжать срочно. И никогда сюда не возвращаться. На секунду он посмотрел на Катю, пытаясь понять, что это означает для нее. И в тот же момент понял сам. Лес отпустил его только потому, что платой будет расстояние. Он кивнул почти сразу, не споря. В этом не было несправедливости – только еще одно условие, которое нужно принять.   Гораздо неожиданнее оказалось то, что разговор после этого не закончился. Он был уверен, что дальше последует что-то вроде окончательного приговора – просьба держаться подальше от Кати, может быть, от всей их семьи. И никак не мог угадать, что же думает об этом сама Катя.   Но вместо этого Елена Александровна начала говорить о вещах, которые звучали почти как договор. Андрей слушал и постепенно ловил себя на том, что внутри появляется осторожное, очень хрупкое облегчение. Ему, похоже, давали шанс. Пусть с условиями, пусть под наблюдением, но все-таки шанс.   Он старался отвечать коротко, потому что понимал: стоит начать говорить больше – и либо собьется с мысли, либо скажет что-нибудь лишнее. Да и сил на длинные объяснения уже не оставалось. Каждое движение отзывалось легким головокружением, и он очень не хотел, чтобы это заметили.   Когда разговор закончился и стало ясно, что все решено, Андрей даже растерялся – он ожидал гораздо больше условий. Тем более, раз Катя тоже вернется в Москву. Вернется вместе с ними.   Душ казался почти спасением – не столько из-за тепла, сколько из-за возможности на несколько минут остаться одному и просто прислониться к стене, не думая о том, как он выглядит со стороны. Он подошел к сумке, но пальцы слушались плохо, и молния никак не хотела поддаваться. Катя подошла ближе и молча придержала сумку. Ее короткое прикосновение к его руке оказалось неожиданно успокаивающим. Андрей на секунду задержал на ней взгляд, тихо кивнул в знак благодарности и пошел к ванной, стараясь двигаться ровно и не слишком быстро, чтобы никто не заметил, как сильно его все еще ведет.   Когда дверь ванной закрылась, Андрей на секунду просто прислонился к прохладной плитке и закрыл глаза. Тишина внутри комнаты оказалась почти оглушительной после разговоров и напряжения последних часов. Голова все еще слегка кружилась, и ему пришлось несколько раз глубоко вдохнуть, прежде чем потянуться к крану.   Андрей сделал воду теплой, но не горячей, как просила Елена Александровна. Сначала просто подставил под струю руки, потом лицо. Тепло постепенно возвращало чувствительность коже, но вместе с этим вязкой волной накатывала усталость. Он оперся ладонями о стену и несколько секунд просто стоял под водой.   Мысли двигались медленно и не слишком последовательно. Всплывали отдельные фрагменты – озеро, туман над водой, Катя на берегу, Роман у сосны. И все это казалось одновременно недавним и очень далеким. Иногда накрывало странное ощущение, что он все еще там, в Лесу, а все происходящее сейчас – лишь продолжение сна. Но потом он вспоминал ее руку в своей ладони. Теплую, почти горячую. Живую. И становилось немного легче.   Он вымыл голову почти машинально, стараясь не задерживаться. В какой-то момент поймал себя на том, что почти задремал, стоя под струей, и сразу открыл глаза. Этого нельзя было делать – сейчас точно нельзя.   Когда он выключил воду, в ванной стало неожиданно прохладно. Он быстро вытерся полотенцем, натянул сухую футболку и джинсы, стараясь двигаться медленно, чтобы снова не закружилась голова. Он на секунду задержался у двери, собираясь с силами, и распахнул дверь.   Он ожидал, что первым делом увидит Катю. Но Кати в комнате не было. Он обвел взглядом пространство – стол, диван, окно – будто она могла просто оказаться где-то вне поля зрения. Но ее действительно не было. И Ромки тоже. На диване дремал Валерий Сергеевич. На стуле сидел Николай. И все.   Ну не мог же выход из Леса ему просто приснится? И разговор с Еленой Александровной, что Катя поедет вместе с ним и Ромкой в Москву...   Андрей остановился у двери ванной, чувствуя, как снова немного плывет голова. Пришлось чуть сильнее ухватиться рукой за край шкафа, чтобы не потерять равновесие.   – Где Катя? – спросил он у Николая вполголоса, стараясь не разбудить Пушкарева.   – В соседнем номере. Примет душ и вернется, – тут же ответил Зорькин.    Андрей кивнул. Ответ звучал разумно. Нужно было бы еще спросить про Малиновского, но силы стремительно заканчивались, и он решил сначала сесть на кровать. Его снова повело, но он надеялся, что Зорькин этого не заметил.   Полотенце все еще было в руках, но поднять его и начать вытирать голову сил уже не было. Тело стало тяжелым, как будто решило, что свою часть работы на сегодня уже выполнило. Андрей сидел, опустив голову, чувствуя, как с мокрых волос медленно стекает вода по шее под ворот футболки, и пытался просто не отключиться.   Дверь снова открылась, и Андрей поднял голову. Ромка. Выглядит сносно. И главное – живой. Ромка почти сразу исчез в ванной. Это было правильно, но тревога почему-то не ушла. Она держалась где-то внутри глухим напряжением – тем самым, которое появилось, когда он не увидел Катю в комнате.   А потом дверь снова открылась. Он даже не сразу понял, что перестал думать о чем-то еще – просто увидел ее и почувствовал, как внутри постепенно начинает отпускать. Будто кто-то тихо развязал тугой узел, который все это время держал грудь изнутри. Он смотрел на нее снизу вверх, почти не отрывая взгляда. Именно так она и смотрела на него в последних снах. В ее взгляде больше нет той холодной отстраненности, которую он так боялся увидеть снова. Но сейчас, при ярком свете комнаты, она выглядела совсем иначе, чем там, в Лесу. Живая. Теплая. Рядом. Мысль о том, что еще несколько часов назад он был уверен, что ее больше нет, вдруг снова кольнула изнутри.   Катя подошла к нему почти сразу. Забрала из рук полотенце, и Андрей не стал спорить – просто сидел, позволяя ей осторожно вытирать мокрые волосы. Полотенце двигалось мягко и неспешно. Сначала по макушке, потом по вискам, по затылку. Ткань была теплой и чуть шершавой, и от этих простых, спокойных движений вдруг становилось удивительно тихо внутри.   Андрей сидел неподвижно, чуть опустив голову, чтобы ей было удобнее. Он чувствовал, как ее пальцы иногда касаются его волос, как легкое дыхание едва задевает висок, когда она наклоняется ближе. И от этого неожиданно стало трудно дышать ровно.   Катя аккуратно провела полотенцем по его вискам и на секунду задержала руку в его волосах, будто проверяя, не осталось ли еще воды. Ее пальцы коснулись кожи – легко, почти невесомо.   И Андрей неожиданно понял, что это прикосновение действует на него сильнее, чем хотелось бы. Слишком близко. Слишком спокойно. Слишком по-настоящему. В груди на мгновение стало тесно – не от усталости, а от какого-то непривычного, почти болезненного тепла. Словно та ледяная тяжесть, навалившаяся на него в конце апреля, стала постепенно таять. И от этого вдруг стало почти невозможно удержаться от улыбки.    Она улыбнулась в ответ, потом коротко оглянулась через плечо. Валерий Сергеевич по-прежнему дремал на диване, слегка откинув голову. Елена Александровна стояла у окна спиной к комнате.   Катя снова посмотрела на Андрея и неожиданно наклонилась чуть ближе. Ее пальцы скользнули с его затылка вниз по шее, от чего по коже пошли мурашки, и она легко поцеловала его в висок – быстро, почти торопливо. Тепло ее губ задержалось всего на мгновение, но Андрей почувствовал его так отчетливо, будто время на секунду остановилось.   Она тут же выпрямилась и снова взялась за полотенце, как будто ничего особенного не произошло. Андрей несколько секунд просто смотрел на нее, пытаясь понять, не привиделось ли ему это. Но висок все еще помнил это короткое прикосновение. И от этого внутри стало тихо и спокойно так, как не было уже очень давно.   Он тихо вдохнул, почти незаметно, будто пытаясь удержать внутри это ощущение тепла. Воздух вышел медленно, и вместе с ним куда-то ушло напряжение, которое держало его последние часы. И в тот же момент о себе напомнила усталость. Плечи налились тяжестью, руки вдруг стали ватными, и Андрей поймал себя на том, что сидит чуть сильнее навалившись вперед, чем секунду назад. Он быстро выпрямился и снова уперся ладонями в край кровати, стараясь выглядеть так, будто полностью контролирует себя.   Он попытался сосредоточиться, заставить голову работать. Им еще нужно было спуститься вниз, сесть в машину, доехать до Москвы. Мысли двигались медленно и вязко, и вся концентрация уходила на простые вещи – взять у Кати кружку с чаем, отпить, держать кружку ровно, взять у нее пирожок, откусить, не уронить, не закрыть глаза прямо сейчас.   Горячий чай медленно возвращал ясность в голову, но вместе с этим становилось почти невозможно держать глаза открытыми. Сон наваливался тяжелой волной. Главное – не отключиться. Пока нельзя. Еще немного.   Наконец решили выдвигаться. Катя пошла вниз первой, чтобы попрощаться с родителями. Ромка проверил, все ли они собрали, и был готов идти. Андрей медленно поднялся, надеясь, что его не поведет. Осталось только взять сумку, спуститься вниз, попрощаться с Пушкаревыми – не забыть поблагодарить их! – и сесть в машину. Нормально сесть, а не свалиться кулем.    И тут Зорькину вздумалось поговорить. До отъезда. Прямо сейчас. Отказать – не вариант. Пришлось соглашаться. И попытаться сконцентрироваться на разговоре. На секунду мелькнула мысль: Зорькину действительно важно расставить все точки над i именно сейчас, до отъезда? Или это хитрый ход – действовать, пока он сам не в состоянии ни спорить, ни объясняться?   Андрей слушал Зорькина молча, стараясь не потерять нить его слов. Это оказалось неожиданно трудно. Фразы доходили до него с небольшой задержкой, как будто между сказанным и смыслом существовал тонкий слой воды. Он заставлял себя держаться прямо и смотреть на Николая, хотя внутри все больше хотелось просто опереться о стену и закрыть глаза на несколько минут.   На словах про «мутные ухаживания по инструкции» Андрей почти машинально отвел взгляд. Это было сказано без злости – скорее как констатация факта, – но от этого стало только неприятнее. Он и без того слишком хорошо помнил, как все это выглядело со стороны. Память об этом всплывала и без чужих напоминаний, и каждый раз оставляла внутри тяжелый осадок.   Само извинение он воспринял спокойнее, чем ожидал бы еще несколько месяцев назад. Сейчас у него не осталось ни сил, ни желания спорить или что-то доказывать. Вся эта старая история вдруг показалась чем-то далеким и странно неважным по сравнению с тем, что произошло за последние сутки. Он только отметил про себя, что Зорькин говорит честно – неловко, местами резко, но без привычной колкости.   Когда разговор неожиданно повернул к дороге, Андрей на секунду почувствовал облегчение. Простое, почти физическое. Значит, не нужно будет объяснять, спорить или разбираться дальше. И Николай прав – лучше бы садиться за руль именно ему. Он сам засыпает на ходу, Ромка и Катя тоже очень устали за сегодняшний день. Разумное предложение.   Когда Николай остановил его, не дав наклониться за сумкой, Андрей сначала не понял, что происходит. Только через секунду до него дошел смысл сказанных слов. Он хотел было возразить – скорее по привычке, – но именно в этот момент его снова слегка повело. Пришлось остановиться и переждать, пока комната перестанет на секунду покачиваться.   Он поймал на себе внимательный взгляд Николая и вдруг понял, что тот все заметил. И усталость, и это короткое головокружение. В другой ситуации это, наверное, задело бы его сильнее. Сейчас же осталось только тихое, почти благодарное ощущение: кто-то просто взял часть дела на себя.   Андрей коротко кивнул, позволяя Зорькину поднять сумку. Возражать действительно было бессмысленно. Главное сейчас – спокойно спуститься по лестнице и не делать лишних движений. Все остальное можно будет решить потом.   Наконец они вышли к машинам. Андрей сконцентрировался на том, чтобы поблагодарить старших Пушкаревых и попрощаться с ними. Вроде бы удалось. По крайней мере, родители Кати смотрели на него спокойно.    Он сел на заднее сиденье со стороны водителя, стараясь двигаться аккуратно, чтобы не выдать, насколько его все еще ведет. Нужно было хотя бы несколько минут продержаться – пока они не отъедут от гостиницы. В машине было тепло. Тепло обволакивало, сон накатывал вязкой волной, и Андрей из последних сил держал глаза открытыми, упрямо цепляясь взглядом за спинку переднего сиденья.   Катя устроилась рядом. Почти сразу нашла его руку и тихо сжала пальцы, словно проверяя, что он здесь. И в этот момент что-то внутри окончательно отпустило. Он больше не пытался держаться прямо, не пытался делать вид, что полностью контролирует себя. Просто закрыл глаза, чувствуя тепло ее ладони в своей, и перестал бороться со сном. Теперь, наконец, можно.