Все впереди

Катя лежала, не открывая глаз, чувствуя, как сильно бьется сердце – уже не так резко, как несколько минут назад, но все еще слишком быстро. Тепло не уходило, только менялось, становилось спокойнее, глубже, растекалось по телу тяжестью и какой-то непривычной расслабленностью.   Андрей был рядом, совсем близко. Он не выпускал ее руки и мягко водил большим пальцем по тыльной стороне ее ладони. Она вдруг поймала себя на том, что не чувствует ни смущения, ни неловкости. Ни после первого раза, ни после второго ей не было так… спокойно. Тогда все было иначе – слишком остро, слишком ново, слишком нереально. Тогда казалось – еще вдох, и она проснется. А сейчас – как будто все встало на свои места.   Она вспомнила, как еще меньше часа назад стояла на кухне, держась за край раковины, и пыталась понять, что происходит. Как прокручивала в голове варианты, один хуже другого. Как почти была готова услышать что-то, что снова выбьет почву из-под ног. И как легко она могла в тот момент спросить что-нибудь лишнее. Резкое, недоверчивое. Такое, после которого уже нельзя было бы вернуться к этому – спокойному, теплому, настоящему.    Но от того, что она не спросила, сами мысли никуда не делись. Они просто отступили – и теперь возвращались уже не так остро, но всё равно ощутимо. Она ведь не доверяет ему до конца. Пока нет. И это было неприятно признавать. Несправедливо, после всего, что было в последние месяцы и особенно дни. Но почти неизбежно после всего, что было зимой.   Она убеждала себя, что должна научиться ему доверять. Просто принять за аксиому, что он не лжет. Не спрашивать лишнего. Не искать подвоха там, где он может и не прятаться. Не потому, что она в этом уверена на сто процентов. А потому что иначе у них ничего не получится.   Катя пододвинулась ближе и уткнулась лбом в его плечо. Только сейчас она заметила – почти случайно, когда провела щекой по коже, – тонкий светлый след на его плече. Сначала даже не поняла, что это. Шрам. Небольшой, светлый, но все еще заметный даже без очков – не такой, какие остаются с детства и со временем почти исчезают. Этот был другой. Более четкий, чуть плотнее на вид. Катя провела по нему пальцами – осторожно, почти невесомо. Зимой его точно не было.   Та драка в марте. Когда его чуть не убили. Катя на секунду замерла, будто боялась сделать лишнее движение. Сколько еще таких следов у него осталось, о которых она не знает?   Андрей чуть шевельнулся под ее рукой, словно почувствовал ее внимание, но ничего не сказал. Только перехватил ее ладонь, притянул к губам и стал покрывать ее поцелуями. И Катя вдруг поняла, что он делает это не только потому, что хочет ее поцеловать. А еще и потому, что не хочет, чтобы она мысленно возвращалась в этот март.   Через какое-то время они все-таки разомкнули объятия. Андрей не сразу отпустил ее – руку – задержал, словно не хотел выпускать окончательно, потом все же разжал пальцы. Катя сказала, что пойдет в душ, и он кивнул, проводил ее взглядом.   Когда она вернулась, Андрей уже тоже поднялся.   – Я быстро, – сказал он и, проходя мимо, легко коснулся ее плеча.   Пока он принимал душ, Катя оделась – в ту же бледно-голубую блузку и юбку, в которых ждала его утром. Они почти не помялись, будто и сами знали, что сегодня им еще понадобятся. И пошла на кухню. Она выложила пирожные на большую плоскую тарелку, достала чашки для кофе и вернулась в гостиную – очень захотелось полюбоваться на розы. И вдруг вспомнила слова Андрея, на которые она не обратила внимание, сосредоточившись на своих подозрениях: «У нас вазы не было». «У нас». Не «у меня». Он произнес это естественно и легко, не задумываясь. И от этого в горле снова встал комок.    Он вышел из душа в одном полотенце, и Катя снова невольно залюбовалась. Она еще немного задержалась в гостиной, а потом пошла за ним в спальню – ей очень нравилось смотреть, как он одевается. Андрей, кажется, этого даже не замечал, думая о чем-то своем. Он оделся быстро – рубашка, брюки, все теми же точными, почти автоматическими движениями. Как будто впереди был еще один день, расписанный по минутам.   – Андрюш, может, мне яичницу сделать? Ты проголодался? Или просто кофе с пирожными выпьем?   Он будто не сразу услышал. Застыл на секунду, застегивая манжету, потом моргнул, словно выныривая из своих мыслей, и посмотрел на нее уже внимательнее.   – А? Да… давай яичницу, это здорово. – Он чуть улыбнулся, теплее, уже совсем здесь. – А потом можно и кофе с эклерами заполировать.   – Тогда я сейчас сделаю яичницу, а с тебя кофе.   – Отлично, – кивнул он и на секунду задержался рядом, будто хотел сказать что-то еще, но передумал.    Она достала яйца, поставила сковороду на плиту. Андрей колдовал с кофемашиной. Катя краем глаза наблюдала, как он привычными движениями наполняет рожок кофе.    – Андрюш, а как ты догадался, что я люблю эклеры? – спросила Катя, чтобы развеять свои сомнения.   Он на мгновение замер, потом покачал головой и чуть усмехнулся: – Я не угадал, я просто вспомнил, – он перевел взгляд за окно. – Знаешь, когда в мае я все-таки помирился с Ромкой… Мы тогда очень откровенно поговорили. И он мне посоветовал пытаться не зацикливаться на том плохом, что я натворил, а думать обо всем хорошем, что у нас было. И знаешь, оказалось, что таких моментов было на самом деле очень много. И если пытаться их вспомнить, то в памяти всплывают такие детали, о которых раньше и не задумывался. Я даже не догадывался, что в памяти сохранилось столько всего.   Он снял очки, покрутил их в пальцах, но надевать их снова не стал.   – А эклеры… У нас как-то была важная встреча с Юлианной, в конференцзале. Рома, чтобы задобрить Виноградову, принес коробку пирожных из ее любимого «Волконского». Мы тогда очень продуктивно посидели. И тогда мы втроем действительно были командой. Ты что-то доказывала, спорила горячо и уверенно, и… я помню, как ты тогда смотрела на меня. Поддерживала мои идеи, искала аргументы. На тебе тогда была коричневая блузка с рюшами, а волосы ты в то время заплетала в школьные косички.   Андрей протянул руку и осторожно коснулся ее волос, пропустил прядь между пальцами, будто проверяя, правда ли это она, здесь, рядом. Катя на секунду замерла. От этого простого, почти невесомого жеста внутри стало неожиданно тепло и в то же время немного грустно – ведь ее первая мысль была, что он солгал, потому что он просто не мог помнить такие мелочи. Выходит, он все-таки помнил. Как и она помнит очень многое о его привычках, вкусах и жестах.    – И ты тогда сказала Юлианне, что очень любишь именно эклеры. А я сегодня проходил мимо «Волконского», и вспомнилось.   Катя ничего не ответила. Подошла ближе и мягко поцеловала его. В этом поцелуе было слишком много всего сразу – и облегчение, и тепло, и то самое щемящее чувство, от которого слова только мешают. Она даже не попыталась что-то сказать – боялась, что если начнет, только запутается или наговорит лишнего.   Андрей на секунду замер, явно не ожидав, а потом ответил. Сразу – тепло, глубже, чем прежде. Его ладонь легла ей на спину, притянула чуть ближе. И на мгновение он словно забыл обо всем. Но почти сразу в этом движении что-то изменилось. Он не отстранился резко, не оборвал – просто чуть замедлился, словно удерживая самого себя. Катя это почувствовала.   Он мягко коснулся ее лба своим, выдохнул, не отпуская совсем: – Кать… – он тихо усмехнулся, почти виновато: – Я сейчас очень хочу продолжить. Правда. Но если мы сейчас продолжим, мы уже никуда сегодня не поедем.   – А мы куда-то собирались? – удивилась она.   Андрей чуть отстранился, посмотрел ей в глаза – уже собраннее, но все равно тепло: – Сейчас уже почти час… может, попробуем съездить в ЗАГС и подать заявление? Если ты не против. Я не хочу откладывать. Давай подадим заявление, выберем дату?   – Я не против, но… Вот прямо сейчас? – окончательно растерялась Катя.   – Ну, сначала все-таки яичница, потом кофе, а потом поедем, – он чуть улыбнулся, почти просительно. – Есть шанс, что успеем.   Катя смотрела на него, и вдруг очень ясно поняла: он говорит это всерьез. Не «когда-нибудь», не «надо будет», не «давай подумаем» – сегодня. Сейчас. И для него это действительно важно.    ЗАГС. Заявление. Дата.   И от этого внутри будто на секунду стало пусто – как будто не осталось ни одной мысли. А потом накрыло разом – теплом, страхом, радостью, чем-то еще, чему она не могла сразу дать название.   Она только кивнула, чуть растерянно, но уже решившись: – Давай попробуем успеть.