Все впереди

Андрей проснулся, минут за десять до будильника, но вставать не спешил. Шторы в отеле были неплотные, и от утреннего солнца в комнате стоял приятный полумрак. Он осторожно, чтобы не разбудить Катю, перевернулся на бок – чтобы видеть ее лицо.    Когда они только вернулись в Москву из Валдая, он боялся проснуться и не увидеть ее рядом, старался просыпаться раньше нее, чтобы убедиться, что она действительно жива. За эти недели страх притупился, но все равно хотелось просыпаться первым – на всякий случай, так спокойнее. И кроме того, в эти утренние минуты, он мог смотреть на нее, спящую так безмятежно, что щемило сердце. В ней словно проступал тот образ девочки с косичками, которая возводила его на пьедестал, писала откровения в своем дневнике и была готова защищать его любой ценой. Его – только его – Катя.    И в какой-то момент он поймал себя на том, что это уже не просто отголосок того страха, который держал его в первые дни после Валдая. Просыпаться первым стало естественным и нужным – как короткая пауза перед днем, делами, разговорами, спешкой. Стоило увидеть ее рядом, такую нежную и такую его – и внутри появлялась уверенность, что день будет хорошим. Все у него – у них – получится. Не потому, что он все просчитал и учел, а просто потому, что все складывается так, как должно.     В поездке утренний ритм выстроился сам собой. Катя не была против, чтобы он вставал в душ первым, а она спала еще немного. Пока Катя принимала душ, он свежим взглядом прикидывал все ли они подготовили к запланированному на этот день, а потом они шли завтракать. Но что будет, когда они вернутся в Москву? Особенно когда оба будут работать… Андрей какое-то время ломал голову, как бы это все организовать, а потом решил просто предложить, что пока она будет в душе, он будет готовить завтрак. Там, по сути, и готовить-то нечего – оба с утра едят что-то легкое, а больше всего времени уходит не на еду, а на кофемашину. Но Катя обрадовалась, и даже объяснять ничего не пришлось! Выяснилось, что утром ей всегда хотелось спать подольше, и окончательно просыпалась она обычно уже когда допивала кофе. А он и не заметил за эти дни…    Зазвонил будильник на мобильном телефоне, и Катя сонно заворочалась, просыпаясь. Он поцеловал ее в нос и тут же встал, чтобы не увлечься – не хотелось бы опоздать на поезд, на тот самый Ледниковый экспресс из Церматта. Они решили ехать на нем не до конечной станции, а до Кура, а уже оттуда всего часа полтора до Цюриха.    На взгляд Андрея, поездка сложилась просто удивительно удачно. Не «неплохо», не «как ожидалось», а почти идеально. Он давно не получал такого удовольствия от путешествий. Даже не от мест – от самого процесса.  Андрей до последнего опасался, что она согласилась поехать только потому, что не захотела спорить, а на самом деле все эти горы, озера, долины окажутся «не ее». И мама, и Кира всегда тянулись к городам – Лондон, Париж, Милан, Мюнхен. К витринам, широким улицам, кафе, людям, к этому постоянному движению. Вполне может быть, что Кате города тоже интереснее, чем смотровые площадки в горах, корабли по озерам и горные подъемники. Но ведь всегда можно переиграть, если Кате будет не интересно! Провести больше времени в Цюрихе, съездить в Женеву. И так хотелось, чтобы они совпали…   Андрей не раз ловил себя на том, что смотрит не на пейзаж, а на нее. На то, как у нее загораются глаза, когда открывается очередной вид. Как она задерживается у перил на смотровых площадках, как не спешит уходить с корабля, будто пытается удержать этот момент подольше. Как смотрит на воду и на подернутый дымкой берег. И от этого его собственное впечатление от всего вокруг становилось сильнее. Как будто одно накладывалось на другое, усиливало, резонировало.     Поездка была бы вообще идеальной, если бы не момент с Шестиковой в аэропорту. Но, оглядываясь назад, он и сам понимал, что это такая мелочь на фоне всего основного, просто ерунда, не заслуживающая внимания. Но тогда это казалось иначе.   Они уже сидели у выхода на посадку. Катя отошла в туалет, а они с Ромкой устроились у окна, глядя на самолеты и лениво перебрасываясь репликами. Андрей как раз что-то отвечал Малиновскому и даже не успел толком поднять голову, как на него уже обрушилось звонкое:   – Андрюша! Какая встреча!   И следом – объятия. Легкие, но слишком уверенные, слишком хозяйские. Потом поцелуй в щеку – формально дружеский, а на деле с тем самым оттенком, который Шестикова всегда считала неотразимым. И ведь когда-то ему это нравилось. Помогало чувствовать себя на высоте.    Он дернулся назад на пару секунд позже, чем следовало и буркнул что-то невнятное, мол, он без пяти минут женат. Не ожидал, растерялся, отвык – последние месяцев пять на него уже никто не вешался, модели держали вежливую дистанцию.   Лена уже отстранилась и переключилась на Романа: – Ромочка, ну ты все хорошеешь!   Малиновский, конечно, немедленно включился в игру, расплылся в фирменной улыбке и галантно приподнялся ей навстречу. Андрей же в этот момент думал только об одном: лишь бы Катя не подошла именно сейчас.   Лена что-то щебетала про Милан, про показ, про каких-то общих знакомых, но он почти не слышал. В висках неприятно стучало другое – слишком уж явственно всплыл в памяти «Лиссабон». Та мерзкая смесь стыда, фальши и упущенного шанса. Катя напротив него, напряженная, злая, надеющаяся, что он наконец перестанет юлить. Шестикова, появившаяся как по заказу, с тем же манером повиснуть на шее и обозначить свои права на пространство. И он сам – радующийся этим объятьям, как идиот, при этом боящийся лишний раз прикоснуться к Кате на людях, будто она была чем-то постыдным.    Сейчас от одного воспоминания становилось муторно. Ему хотелось обнимать Катю при любой возможности – просто потому, что она рядом. Потому что она его женщина, и от этого внутри становилось спокойно и правильно. И мысль, что Катя могла увидеть эту сцену именно в начале их поездки, казалась почти катастрофической. Не из-за ревности даже, хотя и из нее тоже. Из-за этих ненужных ассоциаций. Из-за памяти, которую он сам с удовольствием бы стер.   Объявили посадку на Милан, и Шестикова упорхнула. Андрей с облегчением перевел дух и тут же мысленно выругался, услышав смешок Романа:   – Ну все, Жданыч. Компромат во всю щеку.   Андрей провел пальцем по щеке, и понял, что Ромка, как назло, не преувеличивает. На пальце остался бледно-розовый след.   – Атлична, – сквозь зубы процедил он, – только этого мне и не хватало.   Он достал платок и начал стирать помаду слишком резко и тщательно, будто вместе с ней можно было стереть саму ситуацию. Роман наблюдал за этим с иронией:   – Жданыч, расслабься.   – Да иди ты… – вспылил Андрей. Его раздражало, что в голове уже всплыл тот ресторан, тот вечер, собственная трусость и тяжелый взгляд Кати. Как будто прошлое только и ждало удобного повода напомнить о себе.   Он резко поднялся и, не говоря больше ни слова, ушел в сторону туалетов – в противоположный конец зала, не туда, куда недавно уходила Катя. У раковины долго держал ладони под ледяной водой, потом умылся, снова посмотрел на щеку в зеркало. След почти исчез. А вот злость – нет. И тревога тоже, что эта ерунда сейчас влезет между ним и Катей, испортит настроение, перекосит самое начало поездки. Почти с таких же моментов начали портиться их отношения с Кирой. Он, правда, тогда и сам давал моделям повод, но не более. А во что это все выльется сейчас, и думать не хотелось.   Он вернулся к гейту уже чуть спокойнее, хотя внутри все еще неприятно дергало. Катя уже сидела рядом с Романом и что-то слушала с полуулыбкой.    Андрей мгновенно понял: этот придурок уже успел все растрепать. Он опустился в крайнее кресло рядом с ней резким движением, едва не задев подлокотник. Роман тут же покосился на него и хмыкнул: – О, вот и пострадавшая сторона вернулась. Жданыч, я уж думал, ты в туалете до самой посадки отсиживаться будешь.   Андрей почувствовал, как новая волна раздражения поднимается прямо к вискам. Очень хотелось сказать Ромке что-нибудь такое, после чего тот надолго заткнется. Но устраивать сцену посреди аэропорта, у выхода на посадку, в самом начале поездки было бы совсем уж верхом идиотизма. Он только нахохлился, отвернулся к окну и уставился на стоящий у рукава самолет, делая вид, что ничего вокруг его не касается.    Краем глаза он заметил, что Катя поднялась со своего места. Через секунду она уже стояла рядом, закрывая вид на окно. Потом ее ладонь осторожно легла ему на волосы и мягко скользнула по голове. От этого прикосновения злость начала оседать.   – Андрюш, ну ты что… Успокойся.    Он шумно выдохнул, перехватил ее руку и прижал к губам. Потом наконец поднял на нее взгляд. Катя смотрела встревоженно – не возмущенно, не разозленно, а именно встревоженно. От этого стало одновременно легче и стыднее. За свою вспышку, за эту нелепую панику, за то, что прошлое все еще умудряется дергать его за ниточки.     И только сейчас до него дошло, что Малиновский, как обычно, среагировал быстрее и умнее. Если Катя хоть краем глаза успела увидеть Шестикову и следы помады, то молчание было бы худшим вариантом. Оно немедленно породило бы вопросы, догадки и ту самую неловкость, которой он так боялся. А Ромка сделал единственно верное: вывалил все сразу, в шутку, со стебом, превратив дурацкий эпизод в анекдот раньше, чем тот успел стать проблемой. Ромка и здесь умудрился его прикрыть. А он вместо благодарности едва не сорвался на него как последний псих.   Именно в этот момент объявили посадку на их рейс. Эта деловая, будничная суета неожиданно помогла взять себя в руки. Он поднялся, подхватил ручную кладь и, стараясь говорить ровно, негромко сказал Кате:   – Все нормально, Катюш. Просто психанул на ровном месте. Извини.   Она кивнула, но выглядела все еще встревоженной. Он притянул ее к себе свободной рукой, приобнимая и кинул взгляд поверх ее головы на Малиновского.    – Спасибо, – произнес он одними губами. Ромка в ответ усмехнулся:   – Так, народ, давайте все-таки загружаться. Я уже хочу свой бокал шампанского перед вылетом. От печенек тоже не откажусь.   Катя тихо фыркнула что-то про темную сторону, на что Малиновский тихо заржал. Андрей поддержал смехом, хотя внутри еще сидела неприятная тяжесть после собственного срыва. Окончательно отпустило уже в самолете, когда они заняли свои места, загудели двигатели и земля медленно поплыла назад за иллюминатором. Катя устроилась рядом и взяла его за руку, и вместе с этим простым движением вся нелепая аэропортовая история окончательно съежилась до своих настоящих размеров – пустяка, не стоившего ни злости, ни страха.   Наверное, именно тогда поездка для него по-настоящему и началась. Не по расписанию, не по отметке в билете, а в тот момент, когда внутри наконец стало тихо. После этого дни покатились один за другим легко и спокойно. Никакого прошлого, только настоящее. Можно было просто ехать, смотреть, дышать, быть рядом с Катей и радоваться тому, как все складывается.    Люцерн, Риги, Монтрё… Он видел, чувствовал – ей это интересно и по-настоящему нравится, не напоказ, а на самом деле. Именно в Люцерне он почувствовал, что тот удушающе-муторный период без Кати действительно остался в прошлом. А в настоящем была площадь старого города с уютными столиками кафе и очень вкусным яблочным штруделем, живая улыбающаяся Катя и подтрунивающий над ними Ромка.    Когда они вечером шли по Часовенному мосту, Катя молча любовалась на зажигающиеся огни, и Андрею не хотелось нарушать это молчание – было такое ощущение, что сейчас слова совершенно лишние. Было удивительно спокойно и легко от тепла Катиной руки в его ладони и от того, как радостно она смотрит на закатный город и на отражение огней в реке. Уже когда они прошли весь мост и ступили на землю, он понял, что Малиновский специально отстал от них на мосту, давая им побыть там вдвоем и не втягивая в разговор. Андрей приобнял Катю за плечи, поджидая друга, и по его глазам понял – сейчас что-то будет. Слишком уж довольный был у Малиновского вид. Вот прям «шалость удалась».     Роман подошел неспешно, сунув руки в карманы, и с таким серьезным лицом, но при этом смеющимися глазами, что это уже само по себе настораживало.   – Между прочим, вы сейчас все сделали по местной примете, – сообщил он тоном экскурсовода. – Если пройти Часовенный мост вдвоем от начала до конца, молча и держась за руки, то дальше у пары все складывается удачно. Особенно если девушка по дороге любуется городом, а мужчина – девушкой. Это, говорят, самый надежный пункт.   Катя тихо рассмеялась и покачала головой: – Ром, ты это только что придумал.   – Катенька, как ты могла обо мне такое подумать? – оскорбился он с безупречной фальшью. – Я лишь бережно передаю древний фольклор кантона Люцерн.   Андрей только хмыкнул, притянул Катю ближе, поцеловал в висок и зарылся лицом в ее волосы. По лицу Ромки было видно: придумал действительно только что, на ходу. Ему бы романы писать. Детективы или фантастику. Но почему-то хотелось верить именно в эту версию. Тем более, придумал он это не с нуля, а скорее переиначил и скомпилировал легенды о других мостах и байки для туристов.   Он тогда особенно остро почувствовал, насколько благодарен ему за эти дни. За шутки, за умение вовремя отойти в сторону, за то, что Ромка вообще придумал махнуть в Швейцарию! Он бы сам, наверное, не стал планировать сейчас никакого отпуска, отложил бы на потом. Но уже в Люцерне было ясно – им всем отпуск нужен был именно сейчас, а не когда-то в будущем.    А что с маршрутом они точно не ошиблись, он окончательно понял на Рейхенбахском водопаде, которого так ждала Катя. Ему удалось убедить ее поехать туда именно в плохую погоду, после нескольких дождливых дней, и водопад явился им именно в Холмсовском варианте – вода бурлила и пенилась, и Катя завороженно наблюдала за беснующейся стихией, и он не мог оторвать от нее глаз – как она держится за перила, как чуть подается вперед, будто хочет рассмотреть ближе, как ветер от брызг растрепывает волосы. Он встал позади нее, положив ладони на перила, а потом обнял ее со спины, и они несколько минут просто стояли, любуясь водопадом.    Озера, долина Лаутербруннен, Ледяной дворец и Юнгфрауйох, виды из поездов и Церматт. Ему было просто хорошо – от того, что она рядом, от того, что Ромка поехал вместе с ними, от того, что все проблемы остались далеко в Москве. В голове была какая-то то блаженная пустота, и хотелось отложить все мысли о делах до Москвы. Там придется объясняться с родителями, встречаться с Юлианной, прикидывать, как быть дальше. Он хотел бы чтобы они работали втроем, в одной команде, но найти место сразу для троих – утопия, скорее всего. Если только не начать свое дело, но это нужно продумывать и анализировать. Вот после отпуска он этим и займется, не раньше. А сейчас нужно отдохнуть и получить максимум удовольствия от каждого дня.   Церматт Катю очаровал. Ромка довольно посмеивался, наблюдая, как она разглядывает его сказочные улочки.    – Вот теперь я понимаю, почему ты, Ром, так настаивал на этом пункте в нашем маршруте… – призналась Катя после короткой прогулки по городку. – И почему вы оба решили поставить его последним. Фотографии не передают… всего… И теперь мне еще больше хочется подняться на Кляйн Маттерхорн…   Подъем на Кляйн Маттерхорн Андрей предвкушал с самого начала поездки. В хорошую погоду там было солнечно и почти тепло, но при этом лежал настоящий снег – этот контраст был необыкновенно ярким и создающим ощущение праздника.   Очереди на фуникулеры почти не было, и они поднялись на вершину уже в день приезда в Церматт. Андрей почувствовал, что буквально пьянеет от этого ощущения высоты и воздуха, яркого солнца и искрящегося снега. И Кати, тоже ошалевшей от контраста тепла от солнца и явного холода снега. И от тех туристов, которые фотографируются босиком на снегу. Кто-то визжал, едва ступив на снег, кто-то отпрыгивал обратно, кто-то, наоборот, упрямо шел дальше в снег ради фотографии.   Он переглянулся с Ромкой, который уже лепил снежок, но тот только усмехнулся: – Нет, Жданыч, на этот раз я пас. Но могу снежком пульнуть. Если хочешь, конечно.   – Вот спасибо, Ромио, – расхохотался Андрей, – но лучше без снежков.   Он быстро расшнуровал ботинки, стащил носки и шагнул на снег.   – Андрей, ты что творишь! – охнула Катя, только сейчас заметившая его выходку. – Это же снег! Он холодный!   – Не настолько, как кажется, Катюш. Тут особенное место, правда, попробуй!   Катя смотрела на него почти с испугом – так, будто он в следующую секунду собирался шагнуть не на снег, а куда-нибудь в ледяную пропасть. Она даже подалась вперед, явно готовая немедленно остановить его за рукав. Андрей только рассмеялся и сделал еще пару шагов в сторону, чувствуя, как снег обжигает ступни холодом, но именно этим и бодрит до восторга.   Катя быстро перевела взгляд на Романа. Тот вовсе не выглядел встревоженным – наоборот, стоял, щурясь на солнце, и откровенно веселился, наблюдая за происходящим. Это ее заметно сбило с толку. Если бы Андрей действительно творил что-то опасное, Малиновский бы так не ухмылялся.   Катя снова посмотрела на Андрея. Он стоял босиком посреди снега, довольный до неприличия, и протягивал ей руку.   Она решилась. Быстро села на край скамьи, торопливо расшнуровала ботинки, стянула обувь, потом носки и с опаской поставила одну ногу на снег. Тут же ахнула, зажмурилась, но обратно ногу не убрала. Через секунду шагнула второй. Еще через секунду уже смеялась так счастливо и заразительно, что Андрей почувствовал: ради одного этого момента стоило ехать сюда через пол-Европы.   Катя подошла к нему, и Андрей тут же подхватил ее на руки и понес обратно к скамейке, пока она протестовала больше для порядка, чем всерьез. Посадил, достал из рюкзака небольшое полотенце, которое заранее прихватил именно для этой затеи, и принялся быстро растирать ей ступни. Катя смотрела на него сверху вниз с тем смешным выражением смущения и счастья, от которого хотелось взъерошить ей волосы и поцеловать.   Потом они снова надели носки, обулись и пошли дальше – к площадке с видами. Снег хрустел под подошвами, солнце било в глаза даже сквозь темные очки, а впереди поднимались вершины, от которых даже у него каждый раз перехватывало дыхание.