Все впереди

Павел Олегович зашел в кабинет, в котором работал последние полгода, сел в кресло, откинулся на спинку и прикрыл глаза. Совет директоров закончился сегодня утром совсем не так, как он рассчитывал. Сегодня он собирался освободить этот кабинет для сына. Но Андрей ушел из компании, и вместе с этим уходом рухнули все планы.   Сын доказал, что уже не тот легкомысленный оболтус, которому когда-то страшно было оставить Зималетто. Он изменился, сделал выводы из собственных ошибок и очень повзрослел за эти месяцы. Ударился, правда, в другую крайность – стал слишком много и слишком рьяно работать, совершенно забывая отдыхать. Хотелось верить, что это временно.   Он рассчитывал сегодня утром на тяжелый разговор, на упрямство сына, на вспышку, на торг, в конце концов. Ведь Андрей так стремился к управлению Зималетто. Казалось, компания была для него главным, центром и смыслом жизни. Сын так рвался руководить, так хотел улучшить производство, горел новыми идеями… но ушел. Павел Олегович был готов к любой реакции, кроме этого спокойного, жесткого: либо так, либо никак. Сначала он принял это за езду по встречке, за позу, за обиду, которая быстро пройдет, как только станет ясно, что выбора нет. Но все оказалось гораздо серьезнее. И страшнее.   Он ошибся в самом важном. Компания не была сейчас для Андрея центром всего. Она была средством, способом удержаться на плаву, заменив работой все остальное в жизни. И теперь сын сам отбросил эту опору. Чем это обернется, было неясно.   Он же видел, как тяжело Андрей пережил смерть той девочки. Видел, каким он был, когда Юлианна сообщила ему эту новость. Видел, как сын глушил работой боль от потери. Видел и то, как тяжело переживал ее мнимое предательство, в которое так не хотел верить. Видел, что первое, о чем Андрей спросил, очнувшись после драки, было: где эта девочка. Видел, как он сорвался на Романа, когда тот всего лишь сравнил себя с Екатериной. Видел все это — и надеялся, что оно осталось в прошлом. Сын молод, жажда жизни возьмет свое, все наладится.   Последние месяцы Андрей выглядел живее, и поговаривали, что он встречается с одной из моделей Милко – Ларисой. Симпатичной, но не особенно запоминающейся девушкой, которая, впрочем, не казалась глупой. Особых чувств со стороны Андрея к этой Ларисе Павел Олегович не замечал, но радовало уже то, что сын постепенно приходит в себя и перестает жить мыслями о погибшей Екатерине. Казалось, еще немного – и Андрей сможет оставить ту историю позади, начнет жить полной жизнью. Оказалось, не смог.   Павел Олегович медленно прошел к окну. Внизу жила своей жизнью Москва. Машины ползли плотным потоком, кто-то спешил, кто-то сигналил, кто-то, наверное, радовался удачному дню. А у него только что рассыпался день, который должен был многое исправить.   Он хотел удержать компанию. Погасить скандал с Милко малой кровью. Дать Андрею время остыть, а потом вернуть разговор в деловое русло. Все было просчитано. Все выглядело логично.   Кроме одного.   Он не учел, что память о той погибшей девочке может быть для сына важнее карьеры, важнее руководства Зималетто. Важнее настолько, что Андрей оказался готов бросить все, но не отступить. Сын выглядел уставшим, расстроенным, но очень спокойным. И он не подумал, что это спокойствие сродни той холодной, неживой отстраненности, которая появилась у Андрея весной – в тот день, когда он узнал о смерти Пушкаревой.   Он приходил раньше всех, уходил позже всех, работал без выходных, без пауз, без попытки остановиться. Павел Олегович тогда сначала даже испытал странное облегчение. Работа – это было понятно, это было привычно. Это значило, что сын держится. Он снова ошибся. Потому что это была не работа. Это было бегство. Потом Роман все-таки сумел его остановить. Заставил сбавить обороты, хотя бы внешне. И тогда началось другое. Андрей стал пропадать в зале. По несколько часов в день. С тем же упрямством, с той же готовностью идти до предела.   Павел Олегович сжал пальцами переносицу. Он снова упустил самое важное – как прежде с НикаМодой. Тогда он обязан был все перепроверить, прежде чем подавать в суд. Поторопился, слишком уверился в собственных выводах. А ведь сдержись он тогда, Зималетто уже давно вышла бы из кризиса. И, главное для сына, та девочка была бы жива. Он говорил с Юлианной, узнавал про ту аварию по своим каналам. Екатерина решила задержаться в Египте и поехать на экскурсию именно после новостей о суде. Если бы не действия Зималетто, она вернулась бы в Москву вместе с Юлианной. Даже если бы у Андрея с ней в итоге ничего не сложилось, он скорее пришел бы в себя. Умерших часто идеализируют, а уж если была пусть и косвенная, но все же вина в смерти… «Не скажу про живых, а покойников мы бережем…»   Сейчас нужно было решать, как быть дальше. Единственной хорошей новостью было то, что Саша и сам не уверен, хочет ли руководить компанией. Это оставляло возможность переиграть сегодняшнее решение через несколько недель, когда все остынут и смогут спокойно думать о дальнейших шагах.   Саша сказал, что пока не будет уходить из министерства, а возьмет месяц за свой счет. Сам предложил не оформлять увольнение Андрея и Романа официально, пока они не запросят трудовые книжки, а провести их как взявших отпуск за свой счет. И, чтобы возможная ротация не ударила по компании, пока оформить его как исполняющего обязанности, а не президента. А больше хороших новостей не было.    Он попытался позвонить сыну почти сразу после совета. Не выждал и часа. Андрей трубку взял, что уже само по себе удивило. Выслушал молча и сказал ровным, спокойным голосом, что сейчас не готов к разговору. Предложил отложить все недели на три – до свадьбы Киры. Именно предложил. Без грубости. Без раздражения. Без привычного колючего упрямства.   Но этот спокойный тон Павлу Олеговичу не понравился больше любого крика. Слишком ровный. Почти такой же, каким Андрей говорил с ним и с Романом накануне апрельского показа коллекции. Тогда сын тоже держался безупречно собранно, даже вежливо, только в голосе уже не осталось ничего живого. Словно человек заранее решил для себя что-то окончательное и теперь просто доводил до конца последние формальности. Тогда обошлось. Или ему только хотелось так думать.   Уговаривать было бессмысленно. Давить – тем более. Если Андрей сказал: позже, значит раньше не будет. Сейчас сын вообще не слышал бы ни доводов, ни просьб, ни отцовских распоряжений. Пришлось отступить. Сделать вид, что согласен подождать эти три недели. Только ждать было страшно.   Слишком хорошо он помнил март. Как было невыносимо думать, что Андрей может не очнуться. Как тяжело было говорить Рите, что сын в реанимации и состояние тяжелое. Драка. Нелепая, грязная. Которую Андрей сам же спровоцировал. И после которой едва оправился. Что помешает теперь снова ввязаться во что-нибудь подобное?   Он резко отвернулся от окна. Нет. Андрей сейчас выглядит гораздо спокойнее, но…   Но ведь и весной он тоже казался собранным. Работал. Руководил. Готовил показ. Улыбался, если было нужно. Но до глаз улыбка не доходила. Сын тогда не жил, а существовал в режиме работа-сон. Словно жизнь уже закончилась, но остались дела.    Павел Олегович медленно опустился в кресло. Три недели. Сын попросил всего лишь три недели. Этот срок пугал. Казался опасной отговоркой.   Теперь, когда утренний разговор уже успел отстояться в памяти и перестал заслоняться раздражением, становилось ясно, в какой именно момент доверие между ними рухнуло. Тогда, когда сын посмотрел прямо на него и спросил, посоветовал бы он тоже извиниться, если бы Милко говорил в таком тоне о матери.   Андрей спрашивал не Риту. Его. И ждал ответа именно от него. А он промолчал. Всего секунду, может быть две. Но этого хватило, чтобы жена ответила поспешным: «Это совсем другое».   Надо было ответить сразу. Спокойно, твердо, без раздражения. Так, как отвечают взрослому мужчине, который задал честный вопрос. Или хотя бы оспорить Ритины слова. Надо было сказать хотя бы, что нет, не другое. Или признать куда менее удобную правду: да, в жизни бывало и такое, когда ради дела приходилось терпеть вещи, которые терпеть не следовало. И ему самому, и Маргарите.   Павел Олегович слишком хорошо помнил первые годы Зималетто. Тогда им обоим, да и старшим Воропаевым пришлось проглотить многое: чужое хамство, снисходительные усмешки, оскорбительные намеки людей, от которых в тот момент зависело слишком многое. Приходилось улыбаться там, где хотелось развернуться и уйти, делать вид, что не услышал сказанного, пожимать руки тем, кто был противен. Не всеми поступками тех лет он мог гордиться. И Рита знала это лучше кого бы то ни было.   Теперь становилось понятно, почему она вмешалась так резко. Она защищала его. Защищала от сына, от того взгляда, который мог последовать за честным ответом. Боялась, что Андрей не поймет, не простит, увидит в нем не сильного человека, каким привык его считать, а мужчину, который когда-то позволял обращаться с собой и своей женщиной так, как сейчас сам называл бы недопустимым. Боялась, что сын разочаруется в нем. Она пыталась сгладить удар, отвести разговор в сторону, закрыть опасную тему прежде, чем та раскроется до конца. А вышло только хуже.   Потому что Андрей услышал не попытку защитить. Он услышал совсем другое. Что его вопрос сочли нелепым. Что Екатерину снова поставили вне круга тех людей, за которых стоит вступаться. Что его боль опять не поняли и даже не попытались понять.   Павел Олегович медленно провел рукой по лицу. Рита не видела того, что видел он. Не видела, каким Андрей вернулся после поездки к Юлианне, когда та сообщила ему о гибели Пушкаревой. За те несколько часов, в нем словно что-то умерло. Внутри будто выключили свет. На следующее утро разница не так бросалась в глаза, Андрей взял себя в руки и сфокусировался на работе. С тех пор Андрей жил, работал, спорил, иногда даже улыбался, но Павел Олегович слишком хорошо чувствовал: не весь. Какая-то важная часть его сына так и осталась там, в тот день, когда он узнал о смерти этой девочки.   И сегодня он обязан был помнить именно это. Обязан был понять, что разговор шел не о Милко, не о дисциплине и не о карьере. Андрей спрашивал о другом: существуют ли вещи, которые нельзя предавать даже ради дела. И он снова ответил не тем.   Вечером Павел Олегович все-таки позвонил Малиновскому. Хотелось услышать хоть что-нибудь обнадеживающее. И, если уж быть до конца честным с самим собой, очень хотелось убедиться, что в ближайшие недели Роман Андрея не оставит одного.   Роман ответил почти сразу. Голос у него был самый обычный – с легкой насмешливой интонацией, за которой он, как давно заметил Павел Олегович, умел прятать и усталость, и раздражение, и то, что не считал нужным показывать собеседнику.   Разговор получился коротким. Нет, сейчас он не с Андреем. Тому сегодня не требуется ничья компания. Да, разговор с родителями и решение совета директоров Андрей пережил тяжело. Очень расстроен. Нет, ни в бар, ни в клуб он не собирался. Нет, в запой не уйдет. Не тот случай. Да, любые серьезные разговоры действительно лучше отложить недели на три. Нет, решение по компании он вряд ли изменит. Да, видеться с ним он будет регулярно. И на этом все.   Ни одной лишней подробности, ни одного слова сверх необходимого, ни малейшей зацепки, за которую можно было бы ухватиться. И ни одного обещания, что завтра станет легче. Павел Олегович слушал и постепенно понимал: Роман не грубит, не уходит от разговора и не пытается поставить его на место. Он просто говорит ровно столько, сколько считает нужным. Ни больше ни меньше. Как человек, который давно определился, на чьей он стороне. И, если смотреть трезво, имел на это полное право. Единственная хорошая новость – Роман не собирался прекращать общение с Андреем и по-прежнему на его стороне. И все.   Когда-то он видел в Малиновском главным образом источник дурного влияния на сына: бесконечные бары, женщины, легкомысленную браваду, привычку превращать в шутку все, что требовало серьезности. Потом начал смотреть на него мягче – как на человека, который хотя бы не дает Андрею окончательно замкнуться в себе. Уже весной было ясно, что именно Малиновский знает о состоянии его сына больше, чем он сам. Новым было, что делиться этим знанием Роман не собирается.   Ничего хорошего Роман не сказал. Но и ничего по-настоящему страшного тоже. А значит, оставалось самое тяжелое – ждать.   Прошла неделя.   Павел Олегович сознательно не вмешивался в управление компанией. Формально Саша справлялся: никаких критических провалов пока не случилось. Да и сам Павел понимал, что появись он сейчас в Зималетто с ежедневными указаниями и попытками все контролировать, пользы от этого будет немного, а нервозности прибавится изрядно. Только легче от этого не становилось. Мысли все время возвращались к сыну.   Самому Андрею он больше не звонил. Не потому, что не хотел. Потому, что не решался. После того ровного, почти холодного телефонного разговора после совета директоров было ясно: если Андрей не хочет говорить, второй раз трубку он может уже не взять. Или, что еще хуже, возьмет из вежливости и снова ответит тем спокойным голосом, после которого станет только тревожнее.   Поэтому Павел Олегович снова набрал номер Малиновского. Роман ответил не сразу, но все же ответил. Да, они с Андреем сейчас в отъезде. Нет, где именно, лучше не уточнять. Нет, Андрей вряд ли готов к разговору сейчас. Нет, не стоит рассчитывать, что через пару недель он вдруг изменит свое мнение. Нет, помочь тут он ничем не может, да и не хочет – Андрей тут абсолютно прав, и объективно, и субъективно. Все это было сказано ровно, без грубости, почти предупредительно. И оттого становилось только хуже.   Эта их молчаливая конспирация пугала больше любой открытой ссоры. Если бы Андрей был дома или ездил по делам, встречался с людьми, Роман сказал бы об этом прямо. Если бы все шло более-менее нормально, не было бы нужды прикрываться общими словами и уходить от любого уточнения. Значит, что-то было не так.   Дальше воображение, как назло, начинало работать против него. Андрей снова ушел в запой. Или влез в кошмарную драку, как в марте. Или просто целыми днями смотрит в стену, а Роман прикрывает это как умеет.   Последняя мысль пугала едва ли не сильнее остальных. Он ведь тогда пытался отдельно поговорить с теми врачами, к которым Рита уговорила Андрея сходить. Первый раз сын вернулся раздраженный и мрачный, сказал только, что больше к этому психологу не пойдет. Со вторым продержался дольше, даже начал принимать какие-то таблетки, но потом бросил и это, замкнувшись еще сильнее. Павел Олегович не слишком верил, что чужой человек способен быстро понять его сына, но все же надеялся услышать хоть что-то полезное.   И странным образом оба говорили почти одно и то же. Что состояние у Андрея тяжелое, и быстро это не пройдет. Что внешняя собранность в его случае ничего не значит и не должна успокаивать близких. Что он умеет держать лицо даже тогда, когда внутри все гораздо хуже, чем кажется со стороны. Что давить на него сейчас нельзя. Ни уговорами, ни стыдом, ни требованиями «взять себя в руки», ни попытками заставить жить по чужому графику. Любое давление он воспримет не как помощь, а как подтверждение собственной безвыходности. И тогда может стать только хуже.   Что история с мартовской дракой – очень тревожный знак. Не обязательно потому, что сын сознательно хотел умереть. Но потому, что в таком состоянии человеку может стать безразлично, чем закончится очередная глупость, риск, вспышка злости. А это иногда опаснее прямых слов.   И еще они говорили о Екатерине. О том, что непрожитое горе умеет цепляться за человека особенно крепко, если в нем есть чувство вины, несказанные слова и ощущение, что все можно было повернуть иначе. Что тогда память о погибшем перестает быть просто памятью и начинает занимать слишком много места в настоящем. Один из них осторожно заметил, что у Андрея есть риск постепенно подменять реальную жизнь мыслями о несбывшемся. Жить не тем, что есть, а тем, что могло бы быть. И чем сильнее на него будут давить в реальности, тем легче ему станет уходить в тот внутренний мир.   Тогда Павел Олегович слушал, кивал и убеждал себя, что все это слишком мрачно и, возможно, перестраховка. Что работа, время, новые люди, новая жизнь постепенно вытянут сына сами. Теперь же, вспоминая тот разговор, он чувствовал, как холодеет внутри. Если врачи ошиблись – значит, он зря боится. Но если не ошиблись, то в день последнего совета директоров они с Ритой могли собственными руками толкнуть Андрея именно туда, откуда потом не дозовешься никакими звонками.   Павел Олегович резко поднялся и прошелся по кабинету. Он слишком хорошо помнил, каким Андрей умел выглядеть внешне собранным, когда внутри уже почти ничего не осталось. Работал, шутил, проводил совещания, принимал решения – и только если смотреть очень внимательно, становилось видно, что человека как будто стало меньше. Сын был именно в таком состоянии перед сентябрьским показом. Именно поэтому он и настоял, чтобы Андрей с Романом взяли три дня отпуска перед советом директоров. Надеялся, что сыну станет лучше. А все рухнуло окончательно.  И хуже всего было то, что сделать он сейчас действительно не мог ничего, только ждать.   А потом тревоги, словно сговорившись, посыпались одна за другой.   Первым позвонил Валентин Анатольевич – старый знакомый еще с тех времен, когда Зималетто только вставало на ноги. Ближе он всегда был к Юре Воропаеву, но и после смерти старших Воропаевых связь не оборвалась: иногда созванивались, поздравляли друг друга с праздниками, обменивались новостями.   Начал он, как водилось, без всяких вступлений: – Ну что, Паша, можно тебя поздравить? Сын-то твой наконец остепенился. Я тут брони на Покров просматривал, прикидывал, куда одного знакомого вклинить, и вдруг вижу: свадьба, Андрей Жданов и Екатерина Пушкарева. Так за вас с Ритой обрадовался, честное слово. Теперь, глядишь, и внуками скоро порадует. А я своего Вадика никак не уговорю – три года с девушкой вместе, а до загса все не дойдут.   Павел Олегович от неожиданности сумел выдавить что-то невнятное, больше похожее на кашель, чем на ответ. Но Валентин Анатольевич, как и прежде, любил говорить куда больше, чем слушать, так что и этого ему вполне хватило.   – И спасибо, что выбрали для праздника наш ресторан в Покровском-Стрешневе. Не пожалеете. Там в середине октября очень красиво: парк золотой стоит, вода рядом, воздух совсем другой. Да и прогнозы на этот период хорошие. Надеемся, осень до конца месяца продержится.   Павел Олегович слушал, чувствуя, как в висках начинает неприятно стучать кровь.   Свадьба. Ресторан. Екатерина Пушкарева.   Пока они с Ритой пытались понять, что происходит с сыном, не сорвался ли он окончательно и не натворит ли бед, Андрей в это время бронировал ресторан на свадьбу. С погибшей девушкой. В середине октября. Через месяц.   Он едва дождался конца разговора, выслушал еще что-то о меню, парковке и новых беседках у летней террасы, попрощался и положил трубку. Несколько секунд сидел неподвижно, глядя перед собой. Потом поднялся, пошел за валидолом и долго стоял у окна, медленно рассасывая таблетку.   Говорить ли об этом Рите, он не знал. Если промолчать – все равно всплывет. Но если сказать сейчас – начнется паника.   А страшнее всего было другое: все, о чем предупреждали специалисты, вдруг начинало складываться в слишком цельную картину. Сын не пил, не дрался, не рушил себя снаружи. Он, похоже, уходил туда, где Екатерина все еще была жива и где с ней можно было дойти до свадьбы. Вот это и пытается скрыть от него Роман. Наверняка надеется, что сможет как-то разрулить ситуацию и помочь Андрею, но…   На следующий вечер позвонил Саша. Голос у него был такой, будто он держится из последних сил и только поэтому еще разговаривает, а не швыряет телефон в стену. Раздражение он скрывал плохо, да и не особенно пытался.   Неделю после совета, по его словам, все шло относительно спокойно. Во всяком случае, до административного этажа ничего серьезного не долетало. А потом Милко, по выражению Саши, будто сорвался с цепи. Перестал сдерживаться окончательно и начал хамить всем подряд – моделям, ассистентам, секретарям. То ли тем, кто был ближе Андрею и Роману, то ли вообще без системы.   Первой под раздачу попала Лариса – та самая модель, с которой, как говорили, Андрей в последнее время встречался. Милко внезапно устроил ей разнос при людях, наговорил такого, что Саша даже не стал повторять по телефону, выгнал из мастерской и потребовал немедленно расторгнуть контракт. Саша смог решить дело миром – контракт был расторгнут, но он выплатил существенную компенсацию и извинился за поведение Милко. Но осадок, как он выразился, остался такой, что, возможно, еще аукнется.   Следом вспыхнул новый скандал. Иветта – одна из девушек, которых привлекали в основном на примерки, – попыталась вступиться за Ларису, и сама попала под горячую руку. С ней тоже пришлось договариваться, потому что никаких оснований для расторжения контракта не было и близко.   Не успел он разрулить эти два дела, как Милко сцепился с Шурой Кривенцовой, которая прежде была секретарем Андрея и Романа. Требовал ее немедленного увольнения и орал, что в противном случае сам уходит из компании.    – Я уже не знал, что делать, – процедил Саша. – Договорился с Георгием, чтобы он сказал этому придурку, будто Кривенцову уволили. А сам отправил ее в отпуск. За счет компании. Лишь бы замять.   Павел Олегович молча слушал. На этом, как выяснилось, день не закончился. Стало плохо Ольге Вячеславовне, давней помощнице Милко. Пришлось вызывать скорую. Ее увезли в больницу с давлением и сердцем – подробностей Саша пока не знал. После этого он и сорвался на звонок.   – Павел Олегович, я, конечно, не Андрей, – сказал он с усталой злостью. – Но если этот наш гений моды еще раз устроит такой день, я его придушу или уволю. Хотя очень постараюсь ограничиться вторым.   Павел Олегович прикрыл глаза.   Юрин сын всегда был язвительным, амбициозным и непростым. Но истерики за ним не водилось. Если уж Саша звонил в таком состоянии, значит, в компании действительно начинало трещать по швам.   Пришлось ехать вместе с Ритой в Зималетто и пытаться разговаривать с Милко лично. Говорили осторожно, без нажима, стараясь не задеть еще сильнее и без того раздутое самолюбие. Павел Олегович пробовал заходить с деловой стороны – репутация компании, контракты, дисциплина, убытки. Маргарита пыталась смягчать, уговаривать, напоминать, сколько лет его терпели, ценили и прикрывали.   Но очень быстро стало ясно, что уперлись они не в каприз и даже не в истерику, а в жгучую смесь обиды и самоуверенности. Милко вел себя так, будто получил полное право говорить всем все, что считает нужным, унижать, выгонять, ставить условия и проверять, кто в доме настоящий хозяин. И право это ему, по сути, дали на последнем совете.    Да и прежде все слишком долго закрывали глаза на выходки, называя их творческим темпераментом. Теперь же Милко, похоже, искренне не понимал, почему от него вдруг требуют границ там, где раньше годами позволяли лишнее. На осторожные замечания он только вскидывался, переводил разговор на собственные заслуги, вспоминал предательства, неблагодарность и то, как «без него здесь все развалится». Закончился разговор ничем. Формально дизайнер согласился «постараться быть мягче», но уже по лицу было видно, что не услышал ни слова.   А потом пошли статьи в желтой прессе.