Все впереди

Роман сбросил звонок до того, как Андрей успел среагировать. Он убрал телефон, не отводя напряженного взгляда от Андрея. И снова повисла тишина.    Андрей посмотрел на родителей – теперь они выглядели действительно удивленными. Как и Юлианна. Мама взяла стакан и сделала несколько медленных глотков. Отец потер лицо руками – так он делал, когда сильно нервничал.    – От той парковки идти минут пять, – произнес Малиновский успокаивающим тоном. – Ехать и того меньше. Я сейчас спущусь вниз. Мы с Катей придем, и тогда тихо-мирно разберемся. А сейчас давайте не будем спорить о том, кто во что верит.    – Давай лучше я вниз схожу, – выдавил Андрей.   – Знаешь, Жданыч, ты бы лучше воды выпил. Или умылся. У тебя вид… – Роман на секунду замялся, – не очень.   – Я сам схожу, – повторил Андрей уже с нажимом и направился к выходу из зала.    – Хорошо, как скажешь, – Малиновский посторонился, пропуская. Когда они поравнялись, произнес вполголоса: – Приведи себя в порядок. Напугаешь Катю.    Андрей только отмахнулся. Он вышел из зала и направился быстрым шагом к лифту, но потом все-таки притормозил и зашел в туалет. Уперся ладонями в край раковины и на секунду опустил голову, пытаясь выровнять дыхание. Потом поднял взгляд – и замер.   Стало ясно, почему Ромка сказал, что он может напугать Катю. Из зеркала на него смотрел человек, который совсем не походил на того спокойного и собранного Андрея, каким он считал себя еще минут десять назад. Волосы были растрепаны – он даже не помнил, когда успел взъерошить их. Лицо бледное, с резкими, будто обострившимися чертами. Белки глаз покраснели, как после бессонной ночи.   Он моргнул, снял очки, провел ладонью по лицу. Только сейчас до конца понял, как он выглядел там, за столом. И как он звучал.   Андрей мысленно выругался. Он же почти сорвался. Да, не на ровном месте, но все же.    Еще немного – и он бы действительно полез на Романа, чтобы тот ушел с дороги. На Романа, который только что удержал его от серьезной ссоры с родителями и нелепого хлопания дверьми.    От этой мысли стало по-настоящему не по себе. Какого черта он вообще творит? Да, он вчера перенервничал из-за разговора с Катей, но все же закончилось очень хорошо! Они даже не поссорились. Да, он расстроен и разозлен из-за этих дурацких статей. Да, он был в напряжении, когда нужно было звонить Пушкаревым. Да, он был в напряжении перед этим разговором о Зималетто и ожидая разговор о Кате. Да, родители отреагировали не так, как он рассчитывал, но…    Андрей коротко прикрыл глаза.   Он же видел, что происходит. Видел их лица. Видел, что они не спорят с ним – они его… не слышат. Или не верят. И вместо того, чтобы остановиться, объяснить нормально, он начал вести себя как придурок. В сумме с невероятной историей – так вообще, именно как псих, по которому дурка плачет. «Атлична, Жданов, просто атлична.»   Андрей открыл кран, плеснул в ладони холодной воды и умылся, стараясь вернуть лицу хоть какую-то нормальность. Потом еще раз посмотрел на себя в зеркало.   Нужно успокоиться. Просто спокойно спуститься вниз, встретить Катю и… не устроить второй раунд. А потом не забыть извиниться перед Ромкой.    Андрей вспомнил напряженный взгляд Малиновского, когда тот говорил с Катей. Вспомнил, как тот быстро окинул взглядом пространство вокруг себя, пока слушал ответ его отца. Неужели Ромка… Елки, Ромка ведь наверняка прикидывал, нет ли рядом каких-то опасных предметов, если он сорвется в драку. Как сорвался в конце мая – просто потому, что Ромка посмел сравнить себя с Катей. И сейчас ведь было почти то же самое. Перед Малиновским за это было мучительно стыдно. И отец все это тоже видел – и тогда, и сейчас. Позорище… Одним словом, «президент Зималетто».    Андрей еще раз посмотрел на себя в зеркало, провел ладонью по волосам, пытаясь хоть как-то привести их в порядок, и отвернулся. Нужно идти.   Он вышел в коридор и направился к лифту. В здании было пусто, и от этого шаги звучали слишком громко, гулко отдаваясь в тишине. Как это было в мае. Когда он приезжал сюда рано утром, раньше всех, и уезжал уже почти ночью. Когда по выходным здание стояло вымершим, и тишина становилась какой-то неживой, словно он застыл в безвременье.   Он нажал кнопку лифта. Двери разошлись почти тут же – кабина осталась на этаже после их с Ромкой подъема, и он машинально шагнул внутрь. Лифт мягко пошел вниз, а он прислонился спиной к стенке и на мгновение закрыл глаза. И тут его накрыло – коротко, резко, как холодной водой.   А если ничего этого не было? Ни этих месяцев, ни Леса, ни возвращения Кати. Что если это все – просто придумано, вытащено из какого-то отчаянного и безнадежного желания все исправить? А на самом деле сейчас все тот же май. Тот же пустой Зималетто. Тот же бесконечный день, который не заканчивается.   Лифт остановился. Он резко выдохнул, открыл глаза и шагнул в фойе здания. Пустое и гулкое. Ни души. Как в мае. Нет. Сейчас не май. Сентябрь. Конец сентября. Ведь сентябрь же… правда?   Он пошел в сторону вертушки, но остановился и снова прикрыл глаза – в висках слишком стучало, а яркий свет, пробивающийся через стекло окон, делал пустое фойе слишком похожим на майское. Он глубоко вдохнул и задержал дыхание, пытаясь успокоиться. Май уже канул в Лету. Или в Валдайское озеро. Сейчас сентябрь. И Катя жива. Все в порядке. Отец ошибается.   – Андрей! – услышал он испуганный голос Кати и распахнул глаза.    Она подбежала к нему и порывисто обняла. Он обнял ее в ответ и зарылся лицом в ее слегка вьющиеся волосы. Тут же стало легче дышать. Призрак этой кошмарной весны отступил, растворился в гулкости пустого этажа.     – Андрюша, что случилось? Что они тебе сказали? Или… сделали?..   Он даже не сразу понял вопрос. Что сделали?   – Андрюша, ну не молчи, пожалуйста. Что с тобой?   – Все в порядке, Кать, – произнес он глухо. Отстраняться не хотелось. Разумом он понимал, что наверху их ждут. Родители с Юлианной, Ромка. Сашка. Милко. Нужно взять себя в руки и вернуться к разговору. А потом обязательно продумать, как избегать таких срывов. Потому что, если это станет системой… Бегать вечером? Нет, лучше с утра, пока Катя спит. И не бросать карате.    – Андрюша, ты же белый весь. И я слышу, как у тебя сердце заходится… Что случилось?   Атлична, Жданов, просто атлична. Ведь предупреждал же Ромка, что напугаешь Катю. И ведь невнятным «в порядке» не отделаться. Будет только выглядеть так, что там, на встрече, произошло нечто из ряда вон. А уж на фоне статей… Елки, вот откуда взялся вопрос «что сделали?»    Был огромный соблазн все же попытаться даже не соврать, а как-то выкрутиться. Сказать что-то нейтральное. Попытаться убедить, что все в полнейшем порядке, лучше не бывает. Но тут же стало ясно – не выйдет. Этим он сделает только хуже. Ложь будет слишком заметна. И Катя додумает что-то свое. А после того, как Зималетто подавало на нее в суд, после того как Пушкаревы спешно уехали из Москвы, и после всех этих мерзких статей, додумает она явно не в мирную сторону. И переубедить будет потом еще сложнее.   – Андрей? – Катя чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо.   – Кать, все в порядке, – он попытался улыбнуться, – Честно-честно. Воропаев готов уйти с поста, мы уже почти договорились. Просто я там брякнул лишнего, пришлось объяснять прямо перед всеми, что ты жива. Родители и Юлианна – ее и Милко отец тоже пригласил, как мы и думали… В общем, они не поверили. Ромка сообразил, что вместо дискуссий лучше позвонить тебе. А я когда пошел тебя встречать… Тут так пусто и гулко, как было в мае. И все это так резко всплыло в памяти, что накрыло, – он судорожно вздохнул и продолжил, пытаясь выровнять дыхание: – Кать, я так тебя люблю. Я не могу без тебя.    Андрей произнес это и испугался, что его слова оттолкнут. Слишком много он сейчас сказал. Слишком прямо. И про то, что его накрыло, и про этот май, который до сих пор не отпускает, и про то, что без нее не может. Это звучало… как слабость. И на секунду стало по-настоящему страшно – что она сейчас совсем отстранится, посмотрит иначе, увидит в нем не того человека, на которого можно опереться, а того, кого самого нужно держать, чтобы не сорвался. Что он сам сейчас все испортил – не словами даже, а тем, как это прозвучало.     Катя не отстранилась. Наоборот – только крепче обняла, будто не давая ему уйти в это самое «накрыло», и поцеловала в шею, скользнула губами к кадыку, потом к ключицам и снова поцеловала в шею.     – Андрюш… – произнесла она мягко, – ну ты что… я здесь. С тобой. Я тоже без тебя не смогу. Давай не будем вспоминать то время. Оно в прошлом. А мы – в настоящем.     Катя чуть запрокинула голову, Андрей коснулся лбом ее лба и замер. Дышал неровно, но постепенно выравнивал дыхание, подстраиваясь под ее – медленнее, глубже. Ее ладони все еще лежали у него на плечах, и от этого простого прикосновения становилось легче. Он не говорил ничего. Только стоял, чувствуя, как уходит эта резкая дрожь внутри, как мысли перестают метаться. Прошло, наверное, несколько минут, прежде чем он посмотрел на нее уже спокойно:   – Пойдем? А то нас там, наверное, уже потеряли.   Катя улыбнулась, поцеловала его в подбородок и отстранилась: – Пойдем, – она взяла его за руку и потянула к лифту. – А знаешь, Потапкин меня не узнал. Я с ним поздоровалась нейтрально – «Добрый день», а он по мне взглядом скользнул и кивнул безразлично, мол, да-да, Александр Юрьевич сказал девушку пропустить. И все.    – Ну так хорошая же примета, Кать, – Андрей улыбнулся уже без усилия. – Значит, мы от этой информационной атаки отобьемся и Зималетто выстоит.