Все впереди

Павел Олегович проснулся на рассвете и никак не мог уснуть. Думал о том, как вести разговор с сыном. Читал ли Андрей все эти статьи? Или придется пересказывать? Как он отреагирует? Согласится ли работать с Милко после выходки на прошлом совете? Поддержит ли их Роман? И… выдержит ли Андрей сейчас всю эту нагрузку с руководством компанией на фоне газетной травли? Да, работа в компании ему самому всегда помогала отрешиться от бед, но Андрей сейчас в таком состоянии, что очень сложно сказать, выдержит ли. Не будь этой информационной войны – другое дело, а тут… И страшно, что газетные статьи могут вбить клин между сыном и Романом, лишить Андрея последней опоры. И помочь он сыну в этом не может.   Он планировал встретиться с Сашей и Юлианной в десять утра, чтобы обсудить общую стратегию и последние статьи – было очевидно, что хотя бы одна-две желтые газеты подбросят новые поводы посплетничать об их компании. И Андрее. А свадьба Киры – просто идеальный повод для этих мразей. Милко он попросил подъехать к половине одиннадцатого, чтобы к приходу Андрея и Романа коротко переговорить и с ним.   «Жизнь» и «Твой день». Содержание писанины – почти как он и ожидал: напоминание о мартовской драке, об изменениях в поведении Андрея, упоминание «воспитательного разговора» и «второго урока». От этого было тошно. И страшно, как на все это будет реагировать Андрей. Рита прочла статьи еще в дороге, потом отвернулась к окну и молчала до самой башни Зималетто. Он тоже молчал – слова не шли.   Здание Зималетто было непривычно пустым, он уже и забыл, что оно может быть таким – как когда они сюда только перевели и офис, и производство. Саша и Юлианна уже ждали на административном этаже. Обсуждение почти ничего не дало – было ясно, что без Андрея они все равно ничего не решат, но и Воропаеву, и Виноградовой казалось, что план по возвращению Андрея в кресло президента компании вполне рабочий.    Милко пришел вовремя, подтвердил, что готов извиниться перед Андреем и пересмотреть свое поведение. Было видно, что он уже прекрасно понимает масштаб всех проблем и опасается, что это может стать крахом его карьеры дизайнера. Успокаивать его Павел Олегович не стремился, а жена и вовсе смотрела на дизайнера с обидой – ведь именно из-за его ультиматума они поссорились с Андреем. Да, формально ссоры не было, но общаться он с ними перестал именно после того разговора.    Андрей пришел вместе с Романом. Без десяти одиннадцать. Сын выглядел таким же спокойным и уверенным, как и накануне. Чуть усмехнулся, говоря, что они с Романом были уверены, что он пригласит Юлианну и Милко. Серьезно подтвердил, что в курсе информационной атаки – со вчерашнего вечера. Доброжелательно выслушал Сашу и мирно согласился, что был неправ с Кирой. Это выглядело нормально. Естественно. Чуть суше, чем полгода назад, но так же ровно и вдумчиво, как до того злосчастного ультиматума Милко.   Первый звоночек прозвучал, когда Андрей упомянул, что слишком поздно понял свои чувства к другой женщине – когда был женихом Киры.    После этого разговор снова перешел в деловое русло, Саша описывал свою позицию, и Андрей спокойно слушал. Потом так же спокойно сказал, что готов вернуться, если вопрос с поведением Милко они решат. Павел Олегович с облегчением выдохнул. Андрей был готов вернуться, и единственным его условием была небольшая реструктуризация руководящих должностей. Мелочь, по большому счету.    И только когда Саша внезапно спросил, не собирается ли Андрей сделать вторым вице именно Пушкареву, Павел Олегович понял, что Саша вообще ничего не знает о той аварии в Египте. Саша отошел от дел компании после того, как НикаМода отозвала все претензии и им предстояла битва с кредиторами. Он, как и прежде, приходил на показы коллекций. Но не более. И о погибшей Екатерине с ним никто не говорил. Да и с Кирой об этом говорили вряд ли…   Он попытался одернуть Сашу, но того от облегчения из-за договоренности с Андреем явно понесло. Он шутил – беззлобно, именно что подтрунивал по-дружески, и это было бы нормально, если бы с Екатериной все было в порядке. А Андрей так же легко пошутил в ответ. И этой шуткой Андрей подтвердил, что новая должность нужна ему именно для Екатерины. Павел Олегович почувствовал, как леденеют ладони. Рита застыла. Юлианна сделала вид, что ничего не поняла. Милко не знал, куда деться. Роман прикрыл лицо рукой – и по этому жесту Павел Олегович понял, что тот прекрасно знает об этой проблеме Андрея. Да и сам Андрей замер, почувствовав, что сказал что-то не то. Только Саша не понял, что случилось, и наверняка подумал, что его шутку посчитали слишком грубой.    Павел Олегович пытался успокоить себя, что раз Андрей и сам заметил, что сказал что-то странное, то проблема – даже мысленно не хотелось произносить «сумасшествие» – не велика и контролируема. Небольшая эксцентричность, не более.    Но Андрей продолжил: – Я, пожалуй, поясню. Я и сам это узнал недели три назад, – он посмотрел на родителей: – Я хотел поговорить с вами сразу после совета директоров, но у нас утром разговор не заладился, и я решил отложить, пока остыну. И тебе, Юль, мы звонили, хотели встретиться, но ты уже в отъезде была…   Три недели назад был тот самый совет директоров. Перед которым он с Ритой говорил с сыном о том, что он должен уступить Милко. И о том, что «это же совсем разное» – когда речь идет о Рите или о Пушкаревой. Как он и боялся, Андрея сломали именно те события.   Андрей отвел взгляд, заговорил медленнее и осторожнее. Павел Олегович был уверен – Андрей пытается убедить самого себя. Ищет лазейку в фактах, чтобы создать хотя бы в мыслях ту реальность, в которой ему хочется жить.   – В общем… Катя тогда не поехала на ту экскурсию. У нее будильник не прозвонил, она проспала. Ее не было в автобусе. Поэтому… хоронить было нечего. Она жива.    Андрей говорил быстро, торопливо, будто повторял это уже не в первый раз: – Ее семья испугалась наших действий, они уехали из Москвы, сменили номера. Катя улетела к ним, на Валдай. И жила там все это время.   А потом он улыбнулся, светло и радостно, как улыбался очень давно – в начале зимы: – Она жива. С ней все нормально. И она согласилась вернуться со мной в Москву. Пушкаревы дали согласие. Я сделал ей предложение. Свадьба через две недели.   Павел Олегович слушал сына и чувствовал, как внутри медленно нарастает тяжелый, леденящий страх. Андрей искренне во все это верил. Не играл, не пытался кого-то обмануть или разжалобить. Наоборот – смотрел открыто, спокойно, счастливо, как человек, который наконец выбрался из кошмара и теперь пытается объяснить остальным очевидную для него вещь. И от этого становилось только хуже. Сын сейчас находится в какой-то другой реальности, где Екатерина жива, где они помирились, где впереди свадьба, совместная работа в компании, семейное счастье. Андрей снова улыбался – светло, почти как раньше. Только причина этой улыбки пугала Павла Олеговича до дрожи.   Он смотрел на сына, и не знал, что делать и как реагировать. Сделать вид, что все нормально? Попытаться достучаться и объяснить, что это все нереально? Что лучше? Что безопаснее? Что поможет вернуть Андрея в норму?   Улыбка Андрея медленно погасла. Взгляд стал сначала настороженным, а потом колючим, злым. Он взъерошил волосы нервным жестом, сжал руку в кулак, потом с усилием распрямил ладонь и оперся на столешницу.   – Я вообще-то думал, что вы обрадуетесь, – произнес Андрей с обидой в голосе. – Даже если она вам не нравилась, она же живой человек. Или это снова «это же совсем разное»?! Но даже если думать только о выгоде и Зималетто – Катя защищала Зималетто от кредиторов пока мы сами ее не предали и не попытались уничтожить за эту защиту. И если бы не мое предательство, она бы даже не собиралась ехать на ту проклятую экскурсию! – закончил он, уже повысив голос почти до крика.   Он снова взлохматил волосы. Резко, почти с остервенением сбросил руку Романа, попытавшегося взять его за плечо и успокоить.   Рита попыталась осторожно сказать, чтобы он не винил себя в той истории. Взгляд Андрея стал совсем больным. Краски будто разом сошли с его лица.    Сашка попытался разрядить обстановку, но только подлил масла в огонь. «Но жива, помирились – отлично» – только этого Андрею сейчас и не хватало услышать! Павел Олегович метнул в Воропаева грозный взгляд, мол, заткнись ради всего святого! Сашка осекся и стал смотреть в сторону. А Андрей стал говорить Рите, как сильно он любит ту девушку. И что свадьба все равно будет.   Взгляд Андрея заметался по их лицам, он то сжимал, то разжимал кулаки. – Почему вы так против нее?.. Ведь это не она виновата перед вами, а мы перед нею. Она чудесный, искренний человек…   Рита снова попыталась смягчить ситуацию, она говорила тихо и очень ласково, как когда у сына в детстве была температура и нужно было уговорить его хоть что-то поесть: – Андрюша… я ничего не имею против той девочки… но что случилось, то случилось.      Андрей резко вскочил на ноги и произнес срывающимся голосом, словно ему не хватало воздуха:  – Ладно. Полагаю, мы уже закончили.   Роман тоже вскочил и встал, перекрывая выход из зала. Быстро окинул взглядом пространство вокруг себя, явно опасаясь драки, и неожиданно спросил: – Павел Олегович, ответьте прямо, вы действительно что-то имеете против Пушкаревой или вам просто кажется нереальным то, что Андрей говорит?   Малиновский говорил с нажимом, очевидно пытаясь подтолкнуть его к ответу, который сам считал правильным. Отвечать нужно было быстро, но решиться было очень непросто. Все рухнуло, когда Андрею пришлось уйти, защищая Екатерину – вернее, память о ней – от резких слов Милко. Значит, это вариант опаснее? Роман уверен, что тут правильнее сказать правду?..   Павел Олегович, наконец, решился. Сказал, что узнавал по своим контактам, попытался убедить. Андрей перебил, но уже без прежней ярости во взгляде, скорее, с упрямством. Стал предлагать версии, цепляясь за свою мечту, что Екатерина не погибла.    Он хотел было сказать сыну, что шансов нет совсем, но на этот раз его перебил Роман. И что самое неожиданное – Малиновский стал спешно кому-то звонить. Или сделал вид, что звонит. И заявил, что Екатерина сейчас в пяти минутах от Зималетто и скоро придет.    Павел Олегович сначала замер, пытаясь унять колотящееся сердце, потом с силой потер ладонями лицо. Что за игру затеял Малиновский? Ну не мог же Андрей говорить правду? Это просто невозможно, он проверял по своим контактам. Да, тела толком не нашли, но при таких авариях так бывает…   Андрей тем временем с нажимом сказал, что пойдет встречать Екатерину сам, и Роман посторонился, выпуская его из зала.    Нужно было выпить таблетку, но не хотелось делать это при Рите. Попытался успокоиться, задерживая дыхание. В наступившей тишине казалось, что кровь в висках стучит оглушающе громко.    Первым тишину нарушил Роман: – Саш, позвони, пожалуйста, Потапкину. Скажи, что через пару минут к вертушке подойдет девушка в бледно-голубом костюме и бежевом плаще. Попроси его пропустить девушку в здание.    Воропаев бросил вопросительный взгляд на Павла Олеговича, дождался ответного кивка, и подошел к стоявшему в конференц-зале телефону, чтобы позвонить на проходную. Он дал указания охраннику и вернулся в свое кресло, озадаченно поглядывая на Малиновского.   – Роман, я правильно понимаю, что Андрей считает Пушкаревой какую-то другую девушку? – осторожно спросил Павел Олегович.    Эта версия объясняла бы многое. И если Андрею так легче жить дальше, то это наименьшее из возможных зол. Если только с этой девушкой можно найти общий язык. Но Роман выглядит уверенным и спокойным – хотелось бы верить, что он понимает, что творит…   – Нет, Павел Олегович, – ответил Малиновский, устало откинувшись на спинку кресла. – Эта девушка как раз та самая Катя, которая у нас работала. Но она сейчас выглядит немного иначе. Насколько я понимаю, Юлианна ей дала советы по стилю, Катя пытается им следовать и… вот так сходу, на улице, я бы ее не узнал, наверное. Потапкин наверняка не узнал бы, начались бы выяснения, разбирательства, потом обнимания-приветствия… и это все затянулось бы на полчаса, как минимум. А мне нужно как можно быстрее убедить вас, что с Пушкаревой все в порядке. Пока Андрей не перессорился со всеми, потому что ему кажется, что вы ее встречаете в штыки.   Павел Олегович смотрел на Романа и не знал, что и думать. Роман не выглядел человеком, который подыгрывает чужому бреду или пытается успокоить друга любой ценой. Наоборот – говорил устало, раздраженно, слишком по-деловому для такой ситуации. Но если Роман сейчас не играет, если он действительно уверен в том, что говорит… Тогда что вообще происходит?    Он тяжело поднялся из-за стола и направился к выходу из зала: – Роман, давай выйдем на пару слов.   – Конечно, – Малиновский вздохнул, но вышел следом.   Павел Олегович дошел до приемной перед президентским кабинетом, но садиться на диван не стал, прислонился спиной к стене, достал из кармана блистер и положил под язык таблетку.    – Все в порядке, сейчас пройдет, – произнес он, предупреждая вопрос Романа. – Ты мне лучше расскажи, что происходит.    Роман кивнул, собираясь с мыслями, но ответить не успел. Из конференц-зала тихо вышла Маргарита Рудольфовна. Павел Олегович помнил, чтобы она хоть когда-то выглядела настолько потерянной.   – Паша… – произнесла она тихо, переводя взгляд с мужа на Малиновского. – Роман, ты ведь понимаешь, что сейчас происходит с Андреем? Это… это ведь не просто нервы? Только… Не надо нас сейчас успокаивать. Я же вижу, что что-то не так. Если Андрей действительно болен… если ему нужна помощь… мы должны понимать, что делать дальше.   Павел Олегович почувствовал, как снова неприятно сжало в груди. Слова жены прозвучали именно так, как он сам боялся сформулировать даже мысленно. А Малиновский молчал слишком долго. Смотрел на них обоих с каким-то тяжелым, почти обреченным выражением, словно пытался решить, с чего вообще начинать этот разговор.   – Все нормально с Андреем, – произнес он наконец. По крайней мере, в том смысле, что живую Катю он не выдумал. Пушкарева действительно не поехала на ту чертову экскурсию, улетела в Питер, а оттуда уехала к родителям на Валдай. Мы с ними встретились три недели назад, когда мы брали те три дня отпуска. Там… – он замялся, – разговор очень сложный был. Не хочу об этом говорить. И у Андрея лучше не спрашивайте. Главное – Андрей смог убедить Пушкаревых, чтобы Катю с ним отпустили. Можно сказать, получил родительское благословение. Убедил Катю и ее родителей, что он ее любит. Извинился, за все, что было. Катя согласилась быть с ним. В ту пятницу мы приехали в Москву уже с нею. Андрей хотел все вам рассказать еще в тот понедельник, перед советом директоров, но у вас разговор пошел… не так. Не знаю, что вы ему наговорили, но Андрея потом колотило всего, когда он курить на улицу вышел. В общем, он решил отложить разговор на пару недель.   Павел Олегович слушал молча, чувствуя, как внутри все сильнее смешиваются надежда и тревога. Малиновский говорил очень уверенно и слишком спокойно для человека, который подыгрывает чужому бреду. И при этом слова про Валдай, про какой-то «очень сложный разговор», про то, что Андрея лучше ни о чем не расспрашивать, звучали совсем уж нехорошо. Будто там произошло что-то такое, о чем Роман не хотел даже вспоминать. Рита рядом едва заметно вздрогнула на словах про родительское благословение и теперь смотрела на Малиновского почти с отчаянием, словно пыталась по его лицу понять – говорит он правду или осторожно поддерживает сына в его иллюзии. А Павел Олегович вдруг поймал себя на том, что отчаянно хочет поверить именно Роману. Потому что если Малиновский сейчас говорит правду, значит, Андрей не сходит с ума. Значит, все еще можно исправить.   Роман сунул руки в карманы и заговорил уже спокойнее, будто самая страшная часть разговора осталась позади: – Если вам действительно нужен мой совет: Постарайтесь не поссориться с Катей. Сдайте назад с тем, что вы ему тогда наговорили. И не лезьте в душу с тем, как именно они помирились – вы только истреплете ему нервы. Андрей не псих, но нервы у него ни к черту – вы и сами это сейчас видели. Он не может спокойно воспринимать даже потенциальные нападки на Катю. И либо вы с ней наладите отношения, либо Андрей не сможет с вами общаться. Не потому, что Катя его настроит – он просто не сможет, вы же видите, как он реагирует.   Павел Олегович медленно кивнул, сам не заметив этого движения. И вдруг с неожиданной ясностью понял, что начинает верить Малиновскому. Не до конца, не безоговорочно – слишком уж невероятно все звучало. Но все-таки верить. Потому что теперь поведение Андрея вдруг складывалось в понятную картину. Не безумие. Не потеря связи с реальностью. А человек, который слишком долго жил на пределе и теперь болезненно реагирует на любую угрозу тому, что удержало его на плаву. Павел Олегович и сам в молодости вспыхивал мгновенно, если дело касалось Риты. Мог полезть в драку, мог наговорить лишнего, мог упрямо стоять на своем, даже понимая, что неправ. Просто потом жизнь быстро научила держать себя в руках. Когда они с Ритой поднимали бизнес, права на такие срывы у него уже не было – иначе они бы просто не выплыли. А Андрей последние месяцы, похоже, жил в таком напряжении, в каком сам Павел Олегович не жил никогда.   – Просто примите за данность, что ему она жизненно необходима. Если бы мы случайно не узнали, что она жива, я не знаю, чем бы все закончилось. Вернее, знаю, но не хочу даже думать об этом. Потому что вариант с «протекающей крышей» у Андрея был бы просто вариантом хеппи-энда.   Павел Олегович почувствовал, как внутри неприятно похолодело. Он вспомнил весну – пустой взгляд сына, его приезды каждый день в Зималетто и работу почти сутками, тот его срыв на Романа – когда тот упомянул Екатерину. Их с Ритой понимание, что лучше Андрею не становится. Летом стало казаться, что все налаживается. А теперь выходило, что он все это время видел только вершину того, что происходило с сыном на самом деле.   Маргарита Рудольфовна резко побледнела и медленно опустилась на диван, будто ноги вдруг перестали держать. Несколько секунд она просто смотрела на Романа широко раскрытыми глазами, словно не сразу поняла смысл сказанного, а потом закрыла лицо ладонью. Плечи едва заметно дрогнули.   Роман перевел взгляд на Маргариту Рудольфовну и криво улыбнулся: – Знаете, после нашего разговора в мае у меня появилась привычка – я периодически обновляю один файл, в котором все собрано для срочной передачи дел. Чтобы, если припечет, легко передать дела и уволиться одним днем – Павел Олегович пообещал мне такую возможность. Необходимости в этом сейчас нет, но мне так спокойнее. У каждого свои тараканы. Но вот у Андрея таких причин для увольнения вроде как не было. По крайней мере, когда мы уходили в тот короткий отпуск перед советом, все еще было тихо и очень мирно, Павел Олегович собирался передать Андрею управление компанией. И, тем не менее, у Андрея тоже все оказалось готово к передаче. Я полюбопытствовал, сунул нос в его бумаги – там все было именно для передачи дел без сопровождения, если кто-то будет вникать, когда его уже нет. И, оборачиваясь назад, я вижу все больше доказательств того, что он подчищал дела и раздавал долги – в прямом и переносном смысле.    Роман усмехнулся, но Павел Олегович вдруг очень ясно увидел, насколько тот вымотан. Не внешне – сейчас Малиновский выглядел вполне нормально, даже успел немного загореть за отпуск. Но стоило ему перестать держать привычную легкую интонацию, и усталость проступала сразу: в тяжелом взгляде, в слишком медленных движениях. И Павлу Олеговичу вдруг стало мучительно стыдно за тот майский разговор, когда он отмахнулся от Романа и рассказал все Рите. А она наговорила ему много лишнего, злясь и паникуя, что тот слишком мало помогает их сыну. А теперь выходило, что Малиновский все это время буквально держал Андрея на плаву – как умел, как получалось, уже сам едва не захлебываясь в этом бесконечном напряжении.   Слова про подготовленные бумаги ударили наотмашь. Потому что здесь уже не было места ни иллюзиям, ни шуткам, ни «нервному срыву». Павел Олегович слишком хорошо знал сына и слишком хорошо понимал разницу между подготовкой к увольнению и подготовкой к окончательному уходу. Увольняться Андрей тогда не собирался – наоборот, впереди было президентство, компания выбралась из кризиса, все начало налаживаться. Но вот привести в порядок дела так, чтобы после него не осталось хаоса… Да. Это было очень похоже на Андрея. И вдруг начали вспоминаться другие вещи, на которые тогда никто не обратил внимания. Что он почему-то пошел в последний вечер перед отпуском на производство, хотя причин для этого не было – это даже Милко заметил. Как говорил с давними знакомыми на последнем показе. Что напомнил за пару дней до этого, где лежат ключи от его квартиры и где он хранит документы – мол, на всякий случай. А теперь все это складывалось в слишком цельную и страшную картину.   Рита сидела неподвижно, опустив взгляд на сцепленные пальцы. Потом вдруг тихо произнесла: – Господи… Паша, ведь он же тогда прощался с нами. На показе. А мы даже не поняли…   Павел Олегович тяжело провел ладонью по лицу. Возразить было нечего. Теперь и ему самому начинало казаться, что многие вещи весной выглядели совсем иначе, чем они пытались себе объяснить.   – Так что, поверьте, даже если Пушкарева вам категорически не нравится, это в тысячу раз лучше, чем если бы все сложилось иначе, – закончил Роман сухо. – Могу только добавить, что настрой у нее пока что очень мирный. Она вряд ли планирует сама начинать с вами какой-то конфликт, потому что это ударит по Андрею. А она его действительно любит. Я в любом случае буду на их стороне, а вы – решайте сами.    Он замолчал и отошел в сторону, к окну, давая им время обдумать услышанное.   Павел Олегович медленно опустился на диван рядом с женой и только сейчас понял, насколько сильно устал за это утро. В голове шумело от количества новостей, догадок, страхов. Но сквозь весь этот хаос все отчетливее пробивалась одна мысль: Андрей действительно вернулся к жизни. Пусть слишком резко, пусть болезненно, пусть сейчас реагирует на Екатерину почти с нездоровой остротой – но вернулся. Роман, безусловно, прав, что им нужно попытаться наладить отношения с Екатериной. Тем более, девушка она очень неглупая и Андрея она прежде очень поддерживала. Другой вопрос, насколько верно Роман оценивает ее настрой – все же они тогда подали на нее в суд, да и ее семья спешно уехала из Москвы не просто так…   В наступившей тишине особенно громко прозвучал мягкий гул подъехавшего лифта.