Все впереди

Кате было очень не по себе от того, как именно пройдет эта встреча. Очень хотелось верить, что все написанное в статьях – ложь. Грязная, желтая, специально раздутая ложь. Но чем больше она вспоминала последние месяцы, тем чаще где-то глубоко внутри начинала шевелиться неприятная мысль о том, как на самом деле Павел Олегович относится к сыну.   Ведь год назад, на том самом совете директоров, даже когда Андрей победил в голосовании и стал президентом компании, отец прямо сказал, что допускает его до этой должности только до первой серьезной ошибки. И Андрей это помнил. Помнил постоянно. Теперь Катя понимала это гораздо яснее, чем тогда. Наверное, именно поэтому он так отчаянно пытался удержать все под контролем. Именно поэтому молчал о проблемах до последнего, пытался хоть как-то закрыть одну дыру за другой, пока все окончательно не покатилось вниз снежным комом.   И на этом фоне ее собственный демарш на февральском совете вдруг переставал выглядеть таким уж честным и правильным, как ей казалось раньше. Да, тогда она была в отчаянии. Да, считала, что иначе нельзя. Но…   И ведь почему-то родители и дядя Женя почти сразу решили, что будет лучше уехать из Москвы. От греха подальше. Да, Андрей потом говорил, что его семья прекрасно понимает их мотивы и мстить никому не собиралась. Но все же…   Поэтому, когда зазвонил мобильный, а Роман напряженной скороговоркой произнес: – Кать, срочно в Зималетто. Встречу внизу. Жду, – и сразу сбросил звонок, у нее внутри будто что-то оборвалось.   Она с трудом попала ключом в замок зажигания. Пока ехала по полупустым субботним улицам Москва-Сити, мысли путались, возвращаясь то к статьям, то к Андрею, то к тому, как напряженно звучал голос Романа и почему он тут же сбросил звонок. И чем ближе становилась башня Зималетто, тем сильнее ей казалось, что сейчас произойдет что-то очень плохое.   На парковке оказалось всего несколько машин. Катя припарковалась очень близко ко входу, быстро выбралась наружу и поспешила к зданию. Потапкин ее не узнал – только мельком посмотрел в лицо, кивнул: – Да-да, девушка, сказали вас пропустить.   Она торопливо прошла через вертушку и почти бегом направилась к лифтам. И только тогда увидела Андрея.   Он стоял возле окна метрах в десяти от лифтов. Лицо белое, глаза прикрыты, руки сжаты в кулаки так сильно, что побелели пальцы. И от одного этого зрелища Кате стало по-настоящему страшно. Потому что Андрей выглядел не злым и даже не растерянным. Он выглядел человеком, который из последних сил пытается удержать себя в руках.   Катя подбежала к нему и обняла, успокаивая себя, что будь тут что-то по-настоящему опасное, Роман бы не просил ее сюда приехать. Андрей обнял ее в ответ и замер. Сказал, что все в порядке. Только голос его звучал слишком глухо и расстроенно. А потом улыбнулся явно через силу и начал говорить.    Катя слушала его, и внутри медленно растекалось одновременно почти болезненное облегчение и щемящая вина. До этого момента ей казалось, что все самое страшное осталось в прошлом. Но сейчас, стоя посреди пустого гулкого фойе Зималетто и чувствуя, как тяжело и неровно бьется его сердце, она вдруг с пугающей ясностью поняла: тот кошмарный май для него никуда не делся. Просто Андрей научился прятать это так хорошо, что она почти поверила, будто все действительно осталось позади.    И от мысли, что он только что стоял здесь один, пытаясь не сорваться из-за пустого холла, слишком похожего на весенний, становилось почти физически больно. Но вместе с этим было и другое – острое, почти оглушающее ощущение, что он сейчас не оттолкнул ее, не спрятался за привычным «все нормально», а наоборот, впервые настолько прямо впустил ее в этот свой страх. И от этого его тихое, почти сорвавшееся «я не могу без тебя» не пугало, а наоборот – заставляло еще крепче держать его за плечи, будто подтверждая: то время действительно в прошлом, а они оба – в настоящем.   Разговор с родителями Андрея прошел неожиданно легко. Они и в самом деле хотели наладить отношения и извиниться за ту подачу в суд. Катя слушала Павла Олеговича, видела, как он подбирает слова и как Маргарита Рудольфовна смотрит на Андрея, и постепенно начинала понимать: они очень волновались за сына. Ей было немного стыдно за то, как она сама успела их мысленно обвинить. И особенно больно было от внезапного понимания, насколько страшно им всем было эти полгода по отдельности: Андрею – жить с мыслью, что ее больше нет, его родителям – смотреть, как сын сломался после новости о ее «смерти», а ей самой – пытаться поверить, что человек, которого она так сильно любила, мог настолько легко ее предать.     Юлианна встретила ее очень тепло, и от этого словно камень с души свалился – она опасалась, что Виноградова обидится на нее за то, что она так пропала и что не рассказала правду сразу, как только вернулась в Москву.    А когда началось обсуждение пиар-стратегии, Катя, наконец, почувствовала себя на своем месте – анализировать, думать, прикидывать варианты, обсуждать и снова анализировать. И было радостно, что ее предложения находили отклик. Что она могла чем-то помочь в этой ситуации со статьями.    Катя сначала действительно обрадовалась словам Андрея про черный пояс. По-настоящему. Это звучало не просто как красивый аргумент для прессы – это было настоящее достижение. И Андрей в этот момент выглядел почти мальчишкой, который внезапно вспомнил о чем-то хорошем среди всей этой бесконечной нервотрепки. Но радость продержалась всего несколько секунд. Потому что почти сразу пришло другое, куда более тяжелое понимание. Это достижение ведь возникло не само по себе и не вопреки тому состоянию Андрея весной и летом, а именно из него. Из этих бесконечных тренировок, из желания загнать себя до предела, из какого-то страшного, почти безразличного отношения к себе самому.    И особенно жутко было слышать, с какой легкостью он говорил, что пошел на экзамен просто потому, что «хотел вернуть долг», а потом почти сразу выкинул все это из головы как нечто неважное. Словно даже такая огромная вещь не заслуживала того, чтобы удержаться в памяти рядом со всем остальным. Катя вдруг очень остро поняла, что в тех их разговорах-снах не увидела и десятой доли происходящего на самом деле. Тогда ей казалось, что Андрей просто очень устал, очень тоскует и слишком много работает. Но сейчас все это начинало складываться в куда более страшную картину. И реакция Ромки только усиливала это ощущение.   Когда у Малиновского исчезла улыбка, Катя почти физически почувствовала, как что-то меняется в комнате. И чем дальше Андрей объяснял, как именно все получилось, тем отчетливее становилось видно: Ромка слышит сейчас совсем не историю про случайно сданный экзамен. Он слышит подтверждение чему-то гораздо более страшному, что уже давно крутил у себя в голове.    Поэтому, когда Роман резко поднялся с этим своим «мне нужен перерыв», Катя совсем не удивилась. Наоборот – сразу поняла, что его накрыло тем же страхом, который только что начал подступать и к ней самой. И хуже всего было видеть в этот момент Андрея. То, как он мгновенно дернулся вслед за другом, а потом буквально заставил себя остаться на месте, потому что боялся бросить ее здесь одну. После его утреннего срыва в фойе, после этого почти отчаянного «я не могу без тебя», в нем сейчас слишком ясно читалось это разрывающее чувство: бежать за Ромкой или остаться рядом с ней. И Катя растерялась. Потому что не знала, как помочь ему сейчас и не сделать еще больнее ни одному из них.   Помощь пришла от Юлианны – та легко предложила, как будто не произошло ничего особенного: – А вообще насчет перерыва идея хорошая. Катюш, давай мы пока с тобой тоже выйдем ненадолго, посекретничаем без мужчин.     Катя тут же согласилась кивком, Андрей поймал ее взгляд, тоже кивнул и тут же выскочил из зала, торопясь найти Малиновского. А она с Юлианной молча прошла в президентский кабинет. Его оформление немного изменилось с зимы: красный диван сменили два темно-коричневых кожаных кресла, исчез флип-чарт, пропали какие-то мелочи, которые тогда казались почти неотъемлемой частью жизни. И от этого кабинет вдруг ощущался одновременно знакомым и чужим.    – Катюш, ты как? – спросила Юлианна, как только за ними закрылась дверь. – Я очень рада, что те страшные новости об аварии оказались ошибкой…   Юлианна села в кресло и с любопытством посмотрела на нее. Катя слабо улыбнулась и опустилась в кресло напротив.   – Спасибо… Честно говоря, мне до сих пор иногда кажется, что все происходящее немного ненастоящее. Все так быстро происходит. Предложение пожениться. И тут же – решение о свадьбе через месяц после помолвки. Забронированный ресторан. Кольца. Платье, которое шьют именно для меня. Даже не верится, что свадьба уже через две недели… – она на мгновенье замолчала, потом тихо добавила: – И мне сейчас очень страшно за Андрея. И за Рому тоже.   – Катюш, я думаю, что теперь они постепенно придут в себя. Ты мне лучше вот что скажи: вы кроме платья, колец и ресторана вообще что-нибудь организовать успели?   – Нет пока. Мы как раз собирались заняться этим в эти выходные. Гостям со стороны Андрея хотели разослать приглашения, а гостей с моей стороны родителей решили пригласить лично. Нам показалось, что так будет правильнее.   Юлианна несколько секунд смотрела на нее с таким выражением, словно мысленно уже составляла список катастроф.   – Катюш, у вас свадьба через две недели, а вы сейчас говорите об этом так, будто у вас впереди минимум два месяца, – она даже невольно усмехнулась. – Вам еще нужно решить кучу вещей. Рассадку гостей, транспорт, фотографа, музыку, цветы, меню окончательно утвердить, план на день свадьбы, где размещать иногородних гостей, если кто-то приедет… И это я сейчас только навскидку перечисляю. Кто у вас будет свидетелями? Где и когда вы будете отмечать девичник и мальчишник?   Катя растерянно моргнула: – Я… если честно, даже не думала, что там столько всего.   – Потому что вы оба сейчас живете немного в режиме «сначала потушить пожар в Зималетто, потом все остальное», – мягче произнесла Юлианна. – Но свадьба сама себя не организует. Особенно если жених у тебя одновременно президент компании, человек-магнит для скандалов и, судя по сегодняшнему, еще и потенциальный трудоголик-рекордсмен.   Она задорно улыбнулась: – Так что, Катюш, боюсь, хочешь ты этого или нет, но я вас теперь просто так не отпущу. Иначе вы в день свадьбы внезапно обнаружите, что забыли половину организационных мелочей.    – Юлианна… спасибо, – произнесла она искренне. – Правда. Мы с Андреем вообще не были уверены, что стоит тебя просить о помощи. Точнее… – Катя чуть смутилась, – Андрей не был уверен, имеет ли смысл спрашивать, потому что считал, что ты его едва ли не ненавидишь…   Юлианна сначала удивленно моргнула, а потом нахмурилась: – Катюш, он правда так думал? Или просто не хотел, чтобы я лезла в организацию вашей свадьбы?   – Нет, ты что! – Катя даже растерялась. – Он совсем не был против. Наоборот, сказал, что это было бы замечательно… Просто был уверен, что ты вряд ли согласишься.    – Катюш, давай я тебе поясню, что у нас случилось. Я была просто в ужасе, когда мне сообщили, что ты погибла в той аварии. Я ведь сама позвала работать тебя в том конкурсе, а когда ты решила остаться еще на один день, сама оплатила ту поездку… которая закончилась кошмарной аварией. Я чувствовала себя виноватой в том, что случилось. Пыталась позвонить твоим родителям – они не брали трубку. Я съездила к тебе домой, и соседи сказали, что твои родители куда-то уехали. Я потом пыталась еще звонить, но трубку никогда не брали. Накануне сорокового дня я снова поехала к вам домой, узнала, что твои родители так и не вернулись – квартира пустует. Я подумала, что они решили какое-то время пожить в другом месте, пока боль от потери немного не притупится. Единственный ребенок…   Юлианна замолчала и провела ладонью по подлокотнику кресла, словно только сейчас заметила, где сидит. Катя не перебивала. Только сжала пальцы на коленях, чувствуя, как неприятно холодеет внутри от мысли, что все это время Юлианна тоже пыталась их найти.   Юлианна тяжело вздохнула: – А сороковой день после аварии был как раз накануне показа коллекции. У меня в тот день все валилось из рук, а нужно было столько всего утрясать, организовывать. Вместе с Андреем. Он собирался открывать показ и все курировал. Причем он бурлил энергией и выглядел так, что ему хоть бы хны все эти аварии и смерти, мол, не его светлости это дело. Злило неимоверно. Хотелось просто схватить его за шевелюру и припечатать лицом о стол, чтобы перестал улыбаться.    Катя невольно вздрогнула, но Юлианна тут же устало покачала головой, будто сама понимала, как жестко это прозвучало.   – И когда мы уже закончили с делами и собирались расходиться, я не выдержала. Высказала ему все, что накипело. Про тебя, про детали аварии. Он выслушал и ответил, знаешь, даже не в своей, а скорее в Сашкиной манере – вежливо так, с холодком, мол спасибо за информацию, не знал. И что раз мы с показом уже все решили, то давай попрощаемся до завтра. И ушел. Я задним числом подумала, что, наверное, зря сорвалась. Работать нам все равно предстояло вместе. Но тут же поняла, что нет, не зря – мне было слишком неприятно с ним работать в этот день. Я поехала домой, попыталась успокоиться и морально подготовиться к завтрашнему дню… А на следующий день показ открывал Павел Олегович, что было очень неожиданно для меня. Пока я не увидела Андрея. Он за ночь буквально выгорел – он выглядел спокойным до неестественности, очень сдержанным и словно старше на несколько лет. Не внешне даже, а именно по поведению. Вся его заразительная энергия и солнечность будто сменились холодным деловым подходом. Он не улыбался, не шутил, но очень сосредоточенно занимался контрактами и обсуждениями коллекции.    Катя медленно опустила взгляд. Ей вдруг стало очень легко представить этого Андрея – слишком спокойного, слишком собранного, словно все живое в нем за ночь выгорело до золы.   – Со мной он говорил вежливо и ровно, словно ничего не произошло. И когда мы пересекались после показа, он вел себя точно также. Но мы очень мало общались… – Юлианна сжала губы, помолчала и уже тише добавила: – Только в самом конце августа он мне внезапно позвонил. Хотел узнать, не знаю ли я где сейчас живут твои родители и где они поставили памятник. Мол, он понимает, что хоронить было нечего, но ведь наверняка где-то есть хотя бы пустая могила. Сказал, что пробил данные по всем московским и подмосковным кладбищам, но без результата.   Катя долго не могла ничего сказать. Перед глазами стояла улыбка Андрея в последнем полнолунном сне – светлая и радостная. И то ощущение в Лесу, когда она поняла, что эта улыбка означала.    – В общем, Катюш, я его совсем не ненавижу. И я очень рада, что с тобой он снова стал оживать.  И со свадьбой я вам с удовольствием помогу. Давай завтра еще созвонимся и обговорим все более предметно? А если вы к этому времени еще и определитесь с датами девичника и мальчишника, будет просто замечательно. Кстати, приглашения можно доставить через курьера Зималетто, чтобы быстрее. И заодно хороший сигнал про компанию и Андрея.   Катя поспешно кивнула, с облегчением цепляясь за эту внезапную смену темы. Потому что после рассказа Юлианны внутри все еще неприятно ныло, а им через несколько минут предстояло вернуться в конференц-зал. К Андрею. И меньше всего сейчас хотелось, чтобы он снова заметил ее настроение и начал тревожиться после и без того тяжелого дня. Хватит с него уже сегодняшних разговоров и чужих переживаний.   А вот думать о свадьбе было легко и радостно – особенно приятно думать о том, как они будут все это прикидывать с Андреем. Он буквально загорался, когда они начинали обсуждать что-то связанное с их будущей жизнью. Начинал увлеченно предлагать идеи, спорить, что-то придумывать, тут же строить планы. И от одной только мысли, что вечером или завтра они снова будут сидеть рядом и обсуждать приглашения, свидетелей, девичник, меню или еще какие-то совершенно мирные свадебные мелочи, внутри становилось удивительно спокойно. Будто сама эта свадьба постепенно превращалась не просто в праздник, а в доказательство того, что теперь у них действительно есть будущее.