Под вороньим крылом

Амина проснулась ещё до рассвета. Несколько секунд она лежала неподвижно, прислушиваясь к тишине, и вдруг вспомнила. Рамадан. Внутри появилось знакомая тихая собранность, почти радость. Как будто что-то давно потерянное вернулось на своё место. Амина медленно села, накинула на плечи платок и пошла на кухню. Пол был холодный, и этот холод приятно отрезвлял.  Она включила маленькую лампу, чтобы не зажигать яркий свет, поставила чайник и открыла холодильник. Всё было приготовлено ещё вечером - финики, немного хлеба, йогурт, стакан воды. Простая еда, но именно такой и должен быть этот ранний завтрак. Амина села за стол и на мгновение посмотрела в окно. Небо постепенно светлело, вдалеке проступала тонкая полоска холодного света. Рамадан всегда начинался именно так, тихо, без лишних слов, возвращая человека к самому себе. Как странно всё изменилось за последние недели. Совсем недавно внутри была только усталость и ощущение, что жизнь рассыпается. Теперь всё выглядело иначе, будто дорога снова стала видна. Скоро будет молитва. Потом начнётся день. Она глубоко вдохнула холодный утренний воздух и почувствовала тихую решимость. Этот месяц она проживёт правильно. *** Амина пришла на работу в хорошем настроении. Утро было светлым и холодным, и ей казалось, что день начался отлично. Она шла по коридору легко, почти не чувствуя усталости от раннего подъёма. В офисе было оживлённо. На кухне шумела кофемашина, кто-то смеялся, кто-то уже разворачивал упаковки с завтраком. Запах кофе и свежей выпечки тянулся по коридору, смешиваясь с обычным утренним шумом разговоров. — Амина, идём за кофе! — позвали её из кухни. Она обернулась и улыбнулась. — Спасибо, я не буду. — Точно? Мы сейчас за круассанами идём. — Правда не буду, — мягко ответила она. Она прошла к своему столу, сняла пальто, аккуратно повесила его на спинку стула и включила компьютер. Вокруг всё продолжало жить своим обычным ритмом, кто-то ел, кто-то наливал кофе, кто-то обсуждал новости. Но её это совершенно не тревожило. Раньше подобные вещи могли смущать. Когда все вокруг едят, предлагают, удивляются, задают вопросы. Теперь это не задевало её вовсе. Она просто сидела за столом, чувствуя внутри тихую устойчивость. Она знала, что впереди длинный день, но это не пугало её. Наоборот, появилось ощущение, что она наконец живёт правильно, спокойно, внимательно, шаг за шагом. К обеду голод всё-таки пришёл. Амина почувствовала его, когда часы на экране перевалили за полдень, и тело напомнило о себе спокойно, почти деликатно. Она на секунду остановилась, откинулась в кресле и прислушалась к этому ощущению. Голод был ясным, чистым. В нём не было раздражения или слабости, только напоминание, что время идёт, день продолжается. Вокруг всё как раз оживилось. Коллеги начали вставать из-за столов, кто-то пошёл на кухню, кто-то возвращался с коробками еды. В воздухе снова появился запах кофе и чего-то сладкого. — Амина, держи, — кто-то из соседнего стола протянул ей шоколадку.  Она взяла её в руку автоматически. Съесть маленький кусочек? Всё равно никто не заметит. Но эта мысль даже не успела оформиться. Она спокойно положила шоколадку на край стола и улыбнулась. — Спасибо. Я вечером съем. Она снова повернулась к экрану и продолжила работать. Шоколадка так и лежала рядом, нетронутая. И время от времени Амина замечала её краем глаза, но это уже не имело никакого значения. К концу дня голод стал ощутимее. Он больше не был тем лёгким напоминанием, которое она чувствовала днём. Теперь пустота в животе стала глубже, тело устало, а мысли начали всё чаще возвращаться к одной простой вещи - скоро можно будет поесть. Амина несколько раз посмотрела на часы. Солнце уже клонилось к горизонту, и свет за окнами становился мягче, золотистее. Когда на экране наконец наступило нужное время, она тихо выдохнула. Можно. Она поднялась из-за стола и пошла вниз, в столовую. В голове уже возникали простые, тёплые мысли о еде, стакан воды, что-то горячее, может быть суп. После долгого дня все казалось почти праздником. Но когда она подошла к двери, та оказалась закрыта. Столовая работала до 16:00. Амина остановилась перед дверью, не сразу поверив. Она посмотрела на часы, потом снова на бумажку, будто надеялась, что просто ошиблась. Но всё было так, как написано. Разочарование оказалось неожиданно сильным. День был длинный, и она уже успела представить себе этот момент, как сядет за стол, выпьет воды, почувствует, как тело наконец расслабляется. Теперь же перед ней была только тёмная дверь и пустой коридор. Она на секунду прислонилась плечом к стене и закрыла глаза. Это не была настоящая беда, конечно. Просто маленькая неприятность. Но после долгого поста даже такие мелочи ощущались острее. — Ладно…  Придётся придумать что-то другое. *** Когда Амина наконец вернулась домой, за окном уже совсем стемнело. День оказался длиннее, чем она ожидала, и теперь усталость чувствовалась в плечах и в ногах. Она закрыла дверь, сняла пальто, аккуратно повесила его на крючок и на секунду остановилась посреди комнаты, прислушиваясь к тишине квартиры. Котёнок тут же выскочил из комнаты, будто только этого и ждал. Он пронёсся по коридору, резко затормозил у её ног, подпрыгнул, снова сорвался с места и помчался обратно, громко топоча лапами. — Здравствуй, маленький. Она прошла на кухню, включила свет и наконец поставила на стол тарелку. Вода в стакане блеснула в жёлтом свете лампы, и от одного только этого вида внутри стало легче. Она села, на секунду закрыла глаза и сделала первый глоток. Вода показалась удивительно вкусной. Потом она начала есть, каждый кусочек ощущался ясно, почти торжественно. Тело постепенно расслаблялось, тепло возвращалось в руки. Котёнок всё это время носился вокруг неё, как маленький вихрь. Он то прыгал на стул, то спрыгивал обратно, то вдруг начинал охотиться за воображаемой добычей на полу. Иногда он останавливался, садился и смотрел на неё круглыми глазами, будто удивлялся, почему она так спокойно сидит. Амина тихо рассмеялась. — Нет, тебе Рамадан точно не подойдёт, — сказала она, протягивая руку и гладя его по голове. Котёнок сразу начал мурлыкать, но через секунду снова сорвался с места и помчался по комнате, будто у него внутри пружина. Сабр. Терпение. Как странно устроен человек, когда голод приходит сразу, он кажется почти невыносимым. Но если принять его, прожить спокойно, он становится напоминанием о том, что тело не всегда должно получать всё сразу. Амина сделала ещё глоток воды и улыбнулась. Котёнок в этот момент снова пронёсся мимо стола, едва не врезавшись в ножку стула. — Вот видишь, — тихо сказала она. — Ты бы точно не выдержал. Ни одного дня. *** Дни шли один за другим, и постепенно новый ритм стал для Амины привычным. Она просыпалась ещё до рассвета, шла на кухню, готовила себе простой сухур, пила чай и смотрела в окно, где небо медленно светлело. В этих ранних часах было что-то очень спокойное, почти очищающее. Потом начинался день. Сначала голод приходил быстро, но через несколько дней тело будто привыкло. Он всё ещё появлялся, сначала лёгкой пустотой, потом более ощутимым тянущим чувством, но уже не тревожил её. Напротив, иногда ей казалось, что вместе с голодом приходит ясность. Иногда её снова звали поесть или выпить кофе. — Амина, идём с нами. Она улыбалась, благодарила и спокойно отказывалась. И каждый раз внутри появлялось странное, почти радостное чувство потому что могла это сделать легко. Ей больше не приходилось бороться с собой. Работа тоже начала идти иначе. Она сидела за столом спокойно и сосредоточенно, ловя себя на том, что мысли стали яснее, а внимание устойчивее.  И с каждым днём внутри становилось легче. **** Сергей позвал её ближе к вечеру. В кабинете сразу ударил тёплый, густой, невероятно вкусный запах еды. Тесто, расплавленный сыр, что-то пряное. На столе стояла большая коробка с пиццей, крышка была приоткрыта. Сергей сидел за столом и, услышав, как она вошла, он поднял глаза и будто немного смутился. — Простите, — сказал он. — Я сегодня весь день без перерыва… решил хоть что-то съесть. Он сказал это почти оправдываясь, словно сам чувствовал, что это выглядит не слишком красиво. — Тут нет свинины. Я проверил. Хотите кусок? Амина остановилась у стола. От пиццы шёл запах, от которого сводило желудок. Она почувствовала, как внутри резче, чем обычно отозвался голод.  Она опустила глаза. — Спасибо… — тихо сказала она. — Но я не могу. Сергей слегка нахмурился, не сразу понимая. — Почему? — спросил он, пододвигая коробку чуть ближе. — Там обычная пицца, сыр, грибы… ничего такого. — У меня пост. Разумовский замер. — Пост? — Да. Сейчас Рамадан. Он на секунду нахмурился, будто пытаясь вспомнить. — Рамадан… — повторил он. — Это когда вы… днём не едите? — И не пьём, — мягко пояснила Амина. — До захода солнца. — Господи… Простите. Я даже не подумал. Он сразу закрыл коробку и отодвинул её в сторону. — Простите меня, правда, — сказал он, проводя рукой по лицу. — Я сижу тут и спокойно ем, а вы… — Не нужно извиняться, — Амина тихо улыбнулась. — Это не проблема. Пост держат не для людей. Его держат для Аллаха. Остальные не обязаны под него подстраиваться. Она произнесла это так просто и от этой простоты Сергей почувствовал себя ещё более неловко. Он откинулся на спинку кресла и на секунду опустил взгляд, будто не зная, куда деть руки. — Всё равно чувствую себя… идиотом, — признался он. — Вы сидите здесь весь день, работаете, а я…  — Я вас не осуждаю. Я просто подожду заката. — Это… трудно? — Иногда. Бывает, что голова кружится, но в этом и смысл. Когда есть трудность, потом появляется лёгкость. — Вы немного бледная. Вам точно нормально? Амина поправила платок. — Всё хорошо. Это просто усталость. Вообще пост можно не соблюдать, если человек болеет или в дороге. Или если совсем плохо. Но я хорошо себя чувствую. И хочу держать пост. Это важно. Сергей на секунду замолчал. В его лице появилась странная смесь уважения и растерянности. — Я бы так не смог, — признался он. — У меня если с утра совещание, я уже злой, если кофе не выпью. — Вот поэтому и нельзя пить кофе, чтобы понять, насколько мы зависим от таких вещей. Он немного помолчал, потом вдруг снова посмотрел на неё. — А вам вообще нормально работать во время поста? Ничего не мешает? Может, график как-то поменять… или условия? Она чуть удивлённо подняла глаза. — Нет, всё хорошо. Я справляюсь. — Точно? — переспросил он. — Я не хочу, чтобы вам из-за этого было тяжелее. Или чтобы что-то здесь мешало вам… соблюдать всё это. — Нет, правда. Всё нормально. Только… — она на секунду запнулась, будто сама удивилась, что говорит это вслух, — столовая закрывается раньше заката. Сергей поднял брови. — Закрывается? Но именно тогда вы можете есть, да? Амина кивнула, слегка смутившись. — Да. Но это не проблема. Я просто беру еду с собой. — Это неправильно. — Нет, правда, всё нормально, — поспешно ответила она. — Я не хочу, чтобы из-за меня кому-то было неудобно. Сергей ещё несколько секунд сидел молча, глядя на неё, потом медленно кивнул, будто принял какое-то решение. — Ладно, — сказал он спокойнее. — Тогда сегодня мы сделаем проще. Вы идите домой. Отдохните. Амина удивлённо подняла глаза. — Но я ещё могу работать. — Я не сомневаюсь, — мягко ответил он. — Но смысла в этом сейчас нет. День и так был длинный, а вам ещё ждать заката. Лучше поезжайте домой спокойно. Она почувствовала, как внутри становится теплее. — Спасибо. Сергей чуть кивнул, и на секунду снова посмотрел на коробку с пиццей. — А со столовой я поговорю, — добавил он. — Это действительно странно, что она закрывается именно тогда, когда вам можно есть. Попрошу хотя бы холодильник и микроволновку не выключать. — Не нужно… — начала она. — Нужно, — спокойно перебил он. — Это несложно. Он сказал это так уверенно, что она не стала спорить. — Тогда сделаем так. Завтра утром зайдите ко мне. Поговорим спокойно, без пиццы на столе. Хорошо? Амина улыбнулась. — Хорошо. *** В башне уже почти погасли огни, коридоры стихли, и Сергей остался совсем один. Он снова посмотрел на экран. Рамадан. Пост от рассвета до заката.  Нельзя есть, нельзя пить, нельзя, нельзя, нельзя… Он перечитал эти строки ещё раз и медленно провёл пальцем по экрану, прокручивая текст дальше. Ему было странно это читать. Всю жизнь он воспринимал пост как что-то скорее символическое, старую традицию, которую люди соблюдают из уважения к религии, но не слишком серьёзно. Но чем больше он вчитывался, тем яснее становилось, что для тех, кто действительно держит Рамадан, это не символ. Это дисциплина. Целый месяц жить без воды днём. Без еды. Без привычных мелочей, которые делают день проще. И при этом продолжать работать, говорить с людьми, принимать решения. Сегодня Амина стояла у двери, слегка бледная и мягко отказалась от пиццы. И при этом, она была совершенно спокойна. Сергей тихо выдохнул и откинулся в кресле. В его собственной жизни всё устроено иначе. Если он пропустит кофе утром, день уже кажется скомканным. Если не пообедает, к вечеру становится раздражительным. Его мир давно построен вокруг удобства: еда, график, контроль, возможность быстро снять любое напряжение. Все, что угодно, лишь бы работать и не обращать внимания на мелочи. А здесь человек добровольно лишает себя всего этого. Он снова посмотрел на экран. В тексте говорилось о терпении, о том, что пост это не только отказ от еды, но и попытка привести в порядок мысли, слова, желания. На время замедлить себя. Замедлить себя. Ему вдруг стало любопытно. Каково это, жить так, когда даже стакан воды днём становится чем-то, что нужно терпеливо ждать до заката? Запрещена близость между мужчиной и женщиной в дневное время поста. Сергей невольно задержался на этих словах. Он перечитал их ещё раз, проверяя, правильно ли понял. Потом медленно откинулся на спинку кресла, глядя в потолок. Странно. Он вдруг подумал о ней, не о том, как она работает или как осторожно подбирает слова, а просто о ней самой. О её жизни, о той части, о которой он почти ничего не знает. Был ли у неё муж? Есть ли у нее мужчина сейчас? Мысль возникла неожиданно, но сразу потянула за собой другую. А дети? Он нахмурился, сам удивившись, что вообще об этом думает. Она никогда не говорила об этом. Ни разу. Когда рассказывала о Сирии, она говорила «мы», про семью, про дом, про братьев. Но никогда «мы с мужем». Ни одной детали, ни случайного упоминания. Сергей попытался вспомнить, было ли у неё кольцо, когда она только пришла работать. Он не был уверен. Возможно, он просто не обращал внимания. Он снова посмотрел на телефон, на ту самую строчку. Если у неё когда-то была семья… где они сейчас? Мысль почему-то показалась слишком личной, почти неприличной.  Не твоё дело. Он потянулся, взял телефон и уже собирался закрыть страницу, но на секунду всё-таки снова остановился почти машинально. А если всё-таки был? *** Птицу бесило всё. Но сильнее всего Сергей. Этот урод, который почему-то решил, что может быть рядом с Аминой. Спрашивать её о работе, объяснять, чему-то учить, слушать, интересоваться. Смотреть на неё так, будто у него есть на это право. От одной этой мысли внутри всё сжималось. Птица слишком хорошо знал, как тот на неё смотрит. Он видел это десятки раз, через стекло переговорной, из дверного проёма кабинета, в коридоре, когда она проходила мимо, сосредоточенная, с папкой в руках. Сергей смотрел спокойно, внимательно, почти мягко, и именно это спокойствие вызывало в Птице такую ярость, что хотелось что-нибудь разбить. Сегодня они снова говорили. Сергей снова сидел рядом с ней, снова слушал, снова думал о ней. Заботился. Как будто именно его внимание ей нужно. Смешно. Он понятия не имеет, куда лезет. Он вторгается в чужое, не понимая этого. Смотрит на неё так, будто она ничья, будто между ними нет границы. Слишком много он себе позволяет.  Птица не мог объяснить, как это произошло, но знал точно, что этот мудак ощутил первобытное возбуждение, которое он сам едва удерживал в себе. Его возбуждение. Добрался до того, что должно было оставаться только его. — Сволочь. И ведь даже не понял, что делает. Не осознал, что это не случайная мысль, не мимолётная фантазия, не пустая картинка, мелькнувшая в голове. Его поцелуи с Аминой, её дыхание рядом, то мгновение, когда она тянулась к нему, не сомневаясь. И самое мерзкое было даже не в этом. Самое мерзкое, что он позволил себе на этом остановиться. Задержаться. Дотронуться мысленно. Представить. Подрочить, испачкав то, что принадлежало только Птице. Сергей, со своей глупой, почти трогательной невинностью, даже не понимал, насколько глубоко залез. Он, наверное, решил, что это просто странная фантазия, случайная мысль, а Птица чувствовал это иначе, как вторжение, как грязную кражу. Будто из него вырвали кусок и, вытащив на свет, изуродовали, опошлили. Он осмелился. Осмелился трогать то, что моё. От этой мысли его буквально передёрнуло. Внутри вспыхнула смесь злости, отвращения и какой-то звериной, почти унизительной обиды. Ему было противно даже представлять, что кто-то ещё видел то, что должно принадлежать только ему. Что Сергей, этот человек, который так любит казаться правильным, позволил себе сидеть, засунув руки в штаны, и думать об этой сцене. — Гнида. Но самое отвратительное было даже не это. Этот идиот пошёл дальше. Теперь он сближается с Аминой. Разговаривает с ней, шутит, интересуется, переживает. Стоит рядом, как будто имеет право на эту близость, как будто может просто греться рядом с ней, словно это естественно. Птица знал, Сергей читал про Рамадан. Про её пост, про правила, про всё, что для неё важно. Сидел, наверное, за своим столом, листал статьи с этим своим серьёзным видом, стараясь понять, уважить, не задеть. И в это же время перед ним стояла коробка с пиццей, и он рассуждал о том, не нарушает ли, видите ли, чьи-то традиции. От этого лицемерного благодушия у Птицы сводило челюсть. А его мысли? Его мерзкие вопросы - есть ли у неё мужчина? Был ли муж в Сирии? Может, дети? Да кто ты такой, чтобы об этом думать? Как можно хотя бы на секунду представить, что имеешь право задаваться такими вопросами? Этот дурак решил, что может думать о ней. Чувствовать к ней что-то. Спрашивать себя, есть ли у неё кто-то рядом. Как будто это хоть как-то касается его. Я никому не позволю её тронуть. Пусть себе играет роль правильного начальника. Пусть умничает, читает статьи, размышляет о традициях и изображает уважение.  Всё равно в конце он поймёт. Это не его. — Моё, — произнёс Птица почти беззвучно. А действительно… был ли у неё кто-то? Мужчина, муж, любовник, кто-то, кто держал её за руку, касался темных волос? Мысль оказалась неприятной, как игла под ногтем. Птица даже удивился, что позволил ей возникнуть. На секунду воображение само подкинуло картину, чужие руки на её талии, мужская тень рядом, незнакомый запах на её коже. Он стиснул зубы и резко отмахнулся от этого образа. Какая, к чёрту, разница. Если и был, не имеет значения. Если нет, тем более. Всё это прошлое, тень, что-то далёкое, не имеющее отношения к настоящему. Он знал одно: сейчас она рядом с ним. Это и было главным. Мужчина, прошлое, Сирия, всё это можно стереть, как чужие следы на песке. Главное, чтобы она помнила, кто стоит рядом теперь. Кто может дотронуться, сказать одно слово и заставить её сердце биться быстрее. Да пусть хоть весь мир у неё был до меня. Теперь это всё неважно. Он слишком хорошо помнил тот первый вечер. До мелочей. Запах её волос, тёплый, едва уловимый. Неровное дыхание. То, как она вздрогнула, когда он наклонился к ней.  А потом всё испортил Сергей. Проснулся, как всегда, со своей правильностью.  Птица помнил, как она шептала, едва слышно, словно защищалась от чего-то: — Я чистая… Я чистая… Она говорила это искренне. Не ради него, не ради оправдания. Просто потому что не умела иначе. Потому что действительно верила, что должна быть чистой. И теперь, вспоминая этот шёпот, он чувствовал, как внутри что-то замирает, будто весь мир вокруг на секунду перестаёт иметь значение. Чистая. Такая, какой больше не бывает. Придурок. Этот мягкий, жалкий Сергей даже не понял, что стояло перед ним. Не услышал. Не увидел. Начал извиняться, пятиться, как всегда. Оставил её одну с этой глупой болью, с чувством вины, которого она не заслуживала. А он всё запомнил. Каждое слово. Каждый вздох. Пусть так и останется. Пусть будет чистой. Неприкосновенной. Моей. — Пусть он хоть попробует, — ласково сказал Птица. — Я вырву ему сердце. Пусть остаётся чистой. Он не будет настаивать или форсировать. Пусть сама потянется. Ему это только на руку. Он не сомневался, что придёт момент, когда она сама придет к нему. Без принуждения. Без страха. Тогда её можно будет взять без усилия. Но не сейчас. Сейчас нужно другое - сделать так, чтобы она снова вспомнила, чья она. Он открыл каталог доставки цветов, некоторое время просто листал страницы, медленно прокручивая фотографии букетов. Маленькие аккуратные композиции, светлые розы, «нежные» букеты, перевязанные тонкими ленточками,  всё это он пролистывал без интереса. Никакой скромности ему не нужно было. Никаких этих осторожных, приличных букетиков, которые можно поставить на край стола так, чтобы никто лишний раз не посмотрел. Он остановился только тогда, когда на экране появился букет, который невозможно было не заметить. Тяжёлый, роскошный, почти вызывающий. Густые тёмные розы, плотные, насыщенные цветом, среди них крупные белые орхидеи. Такой букет не прячут в углу. Его ставят на стол, и все в комнате невольно оборачиваются. Пальцы скользнули по экрану, добавляя детали: плотную упаковку, тёмную ленту. На секунду он задержался у поля для карточки. Там можно было написать пару слов, оставить подпись, сделать всё понятным и аккуратным. Птица усмехнулся и просто пропустил этот пункт. Никаких слов. Пусть думают что угодно. Пусть она сама решает, от кого это, от него ли, от «него» ли. Он подтвердил заказ и откинулся в кресле, глядя на тёмное окно. Картина уже складывалась у него в голове. Утро. Офис только начинает оживать, люди приходят с кофе, кто-то здоровается, кто-то обсуждает почту, коридор наполняется тихим шумом. Она откроет дверь кабинета, как всегда с папкой в руках, сосредоточенная, чуть торопливая. Сделает шаг внутрь и остановится. Потому что на столе будет стоять этот букет. Он почти видел, как она замрёт на секунду, как машинально прижмёт папку к груди, словно ей вдруг станет некуда деть руки. Как густой запах цветов ударит в лицо, накроет её сразу, без предупреждения.  И сердце ее начнет биться быстрее, все, ради него одного. Ради Птицы.