Создание монстров.

Двадцать лет спустя — Пятьсот. — Пятьдесят. — Тогда четыреста девяносто. — Пятьдесят, парень. Бери или уходи. — Но он сделан из чистого золота, — Сынмин подносит тонкий браслет к лицу мужчины, — …с кристаллами. Посмотрите на него. Мужчина не двигается. Он стоит за прилавком, как неприступная гора, скрестив руки на груди и сжав губы в тонкую раздражённую линию. — Золото можно найти даже в сточных канавах этого королевства, парень, — говорит он, почти выплёвывая эти слова. — Я предлагаю тебе пятьдесят медяков за кристаллы, а не за золото. Бери… или уходи. Сынмин крепче сжимает браслет, чувствуя, как к горлу подступает раздражение, готовое вырваться наружу в виде проклятий. Пятьдесят медных, — хочет спросить он. Всего пятьдесят медных за все хлопоты, которые ему пришлось пережить, чтобы заполучить этот браслет: от добавления в ночной напиток наследного принца небольшого количества снотворного (украсть его у королевского аптекаря было совсем другим испытанием) до выбора этого украшения из коллекции и его тайного хранения в течение двух недель, пока он не убедился, что принц забыл о нём. До тайного выхода из дома сегодня вечером, до проникновения в это сомнительное заведение посреди ночи, до заключения сделки ценой собственной жизни. Такие страдания, такие беспокойства, и всё из-за каких-то пятидесяти медных. Брокер усмехается, явно радуясь тому, что он так раздражён. Таков этот мир, — словно говорят его пожелтевшие глаза. Прими это или уходи. Сынмин тихо вздыхает, отпуская свой гнев и позволяя разочарованию взять верх. Его взгляд падает на браслет. Он выбрал его очень удачно: браслет достаточно старый, чтобы его не заметили, но при этом достаточно новый, чтобы чего-то стоить. Если прищуриться, можно заметить небольшие царапины на его поверхности, но в янтарном свете лампы, висящей прямо над их головами, украшение кажется просто прекрасным. Золото блестит, крошечные кристаллы по периметру сверкают. Он точно стоит больше пятидесяти медных, но брокер прав. Он сделан из золота, а в этом королевстве золото ничего не стоит. Ещё раз вздохнув, он протягивает браслет мужчине. — Хорошо. Я возьму пятьдесят медных. Драгоценность исчезает в коробке и ящике в рекордно короткие сроки, а вот с деньгами приходится повозиться. Пока брокер делает вид, что пытается вспомнить, куда он положил все свои медные монеты, Сынмин рассеянно оглядывает помещение. Оно маленькое, без окон, и клиентов от брокера отделяет только деревянная стойка. Единственная лампа, свисающая с деревянной балки, служит свидетелем всех подсчётов, сделанных при её свете; как только сумма определена, вы либо уходите с деньгами, либо уходите с сожалением. — Вот. Учитывая ничтожный вес пяти медных монет, которые он получает, похоже, что сегодня он уйдёт с пустыми руками. «Ничего страшного», — говорит он себе, пряча монеты под плащ и стараясь не расстраиваться из-за того, что карман стал таким лёгким. На следующей неделе он попытается раздобыть немного кристаллов, хотя это гораздо рискованнее, а объяснять их отсутствие (или наличие) — ещё опаснее. Сдерживая вздох, он приподнимает шляпу перед торговцем и поворачивается, чтобы уйти. — Если хочешь больше денег, парень, — кричит ему вслед брокер, заставляя его обернуться, — принеси серебро. Тогда ты сможешь купить весь город. Сынмин усмехается, закатывает глаза и выходит из этого убогого заведения. Дверь с грохотом захлопывается за его спиной, и он стоит на обочине, подставив лицо легкому ночному ветерку. «Серебро», — думает он про себя. Если бы он хотел слушать бессмысленные заявления, то лучше бы остался с наследным принцем на всю ночь, чем пускался в это рискованное предприятие. Серебро добывают только в горах Чонака, за лесами Квонрима, и в королевстве Тайшен. И если кто-то настолько осмелел, что даже подумывает о краже серебра у жителей этого королевства, то с таким же успехом он мог бы пронзить мечом сердце своего короля. Он, например, не настолько смел и не настолько отчаялся… пока. Он расправляет плащ на плечах, похлопывает себя по внутреннему карману и, вздохнув ещё раз (надеясь, в последний за эту ночь), направляется домой. Путь неблизкий, особенно пешком, и чем дальше он идёт по разбитым дорогам и узким улочкам, тем больше жалеет, что не взял с собой Фа-цзиня. Лошадь из королевской конюшни, цокающая копытами по городу глубокой ночью, привлекла бы нежелательное внимание, но, по крайней мере, ему не пришлось бы задерживать дыхание и сдерживать рвоту, когда со всех сторон на него обрушивались запахи алкоголя, пота, мочи и прочего. В отличие от западной части города, восточная населена только бетами, большинство из которых проводят весь день, прислуживая омегам-аристократам, живущим на другой стороне. Затуманенные мозги, наполненные лишь приказами, истощённые трудом тела… неудивительно, что все эти беты с наступлением сумерек обращаются к дешёвым развлечениям. На каждой улице, по которой он проходит, стоят таверны, из которых доносятся хриплый смех и льётся золотой свет. Женщины, едва одетые в дешёвый шёлк и атлас, машут с балконов борделей, обещая удовольствие изгибом накрашенных губ или взмахом ресниц. Иногда ему кажется, что за ним кто-то следит, но когда он оборачивается, то видит лишь тени, прячущиеся в переулках, их лица скрыты клубами дыма, или крыс, пробирающихся сквозь дыры в осыпающихся стенах. Крики, вопли, смех, ругательства… каждый звук, который он слышит, режет ему слух, каждый человек, мимо которого он проходит, выглядит нецивилизованно. Если бы в западной части города можно было сдать в ломбард вещи таких, как он, бет, он бы никогда не ступил на эту восточную половину. Неудивительно, что окружающие испытывают к нему такое же отвращение. Проститутки морщат носы, когда он проходит мимо, смех стихает, а взгляды становятся враждебными. Один человек, более дерзкий, чем остальные, даже плюёт ему под ноги и бормочет: «собачий ублюдок», когда он проходит мимо. Сынмин игнорирует их всех, но тем не менее мысленно отмечает, что в следующий раз, когда он сюда придёт, ему стоит одеться более по-крестьянски. Сегодня он был одет довольно просто: в обычную мантию, поношенный плащ, бамбуковую шляпу, — но, очевидно, он ошибался, думая, что его можно принять за обычного бету, прогуливающегося ночью. Что ж, как и в случае с тонким браслетом, в следующий раз ему стоит быть умнее в выборе одежды. Он плотнее закутывается в плащ, сворачивает за угол и выходит прямо на улицу, которая тянется вдоль всей восточной части города. Душная атмосфера сразу же рассеивается, и на смену ей приходит такой нежный и освежающий ветерок, что он на мгновение замирает, с благоговением глядя на огромный водоём, разделяющий их город на две части. Река Хвачхон. Даже в безлунную ночь вода кажется светящейся изнутри, когда она мягко перекатывается через камни и небольшие валуны на своём пути. Стоя здесь, Сынмин вспоминает истории о древнем речном боге Хвачхоне, которые слуги на кухне рассказывали друг другу и ему, когда он был маленьким. В этом королевстве поклоняются стольким богам, что порой трудно уследить за всеми, но историю о Хвачхоне он не может забыть. Как река любила луну, но луна больше любила звёзды, как река плакала и плакала и в конце концов позволила всем своим слезам стечь в океан. Взгляд Сынмина устремляется к океану, который находится так далеко, что он не видит даже его полоски, но он знает, что он там. Сынмин бывал в портах, видел пришвартованные там корабли, знает, сколько стоит путь отсюда. Однако он не знает, что ждёт его там. Но он знает, что, что бы это ни было, это должно быть лучше, чем его жизнь здесь. Вздохнув, Сынмин переводит взгляд на противоположный конец дороги, где находится дворцовый комплекс, и снова направляется туда. Он изо всех сил старается не смотреть через реку, в западную часть города, но время от времени его взгляд скользит туда, и он видит сверкающий золотой горизонт. Омеги живут своей лучшей жизнью, а на этом берегу реки беты страдают. Он плотнее закутывается в плащ, опускает голову и ускоряет шаг, внезапно почувствовав необходимость поскорее добраться до конкретного омеги, который может сильно осложнить его жизнь. Сынмин уже провёл на улице пол ночи, лучше вернуться, пока его отсутствие не заметили. Ему требуется ещё полчаса, чтобы добраться до места назначения. К тому времени, как он поднимается по ступеням, ведущим к главным воротам дворцового комплекса, у него уже болят ноги, а усталость наваливается на него с такой силой, что он едва может держать глаза открытыми. Приближается рассвет, небо уже окрасилось в голубоватый цвет, и он быстро встаёт в конец очереди перед воротами. Слуги и стражники, вероятно, возвращавшиеся после ночи, проведённой с семьями и возлюбленными в восточном районе, были одеты так же, как и он. Когда он подходит к началу очереди, то на вопрос о том, чем он занимается за пределами дворцового комплекса, отвечает так же, как и человек перед ним. — Семья, — и, чтобы добавить немного оригинальности, он говорит: — Моя собака умерла. Охранник у ворот фыркает, не проявляя ни интереса, ни удивления, и впускает его. Как только он проходит внутрь, с его губ срывается вздох облегчения. Ирония. Дворцовый комплекс, из которого он так отчаянно пытается сбежать, несомненно, успокаивает его больше, чем любое другое место. Комплекс, раскинувшийся, как большой город, может похвастаться бесчисленным множеством построек, каждая из которых выполнена в старинном стиле с изогнутыми крышами, поддерживаемыми резными гонпо, и красочными панелями, изображающими сцены из древних мифов. Изогнутые мосты и ухоженные дворики подчёркивают величие этого места; в фонтанах бурлит вода, цветы нежно раскрываются в ожидании приближающегося утра. А в центре всего этого находится королевский дворец, который больше любого другого здания в комплексе. Но вместо того, чтобы внушать благоговение, он наводит ужас. Сколько бы раз он ни заходил в него, его всегда охватывает страх, как и в первый раз, когда он увидел его. Что ж, думает Сынмин про себя, отворачиваясь от нависающего над ним фасада, по крайней мере, он сможет поспать пару часов, прежде чем столкнётся с этим — и с кошмаром, который останется внутри. Покои для слуг, построенные для тех, кто занимал относительно важные должности во дворце, находятся в самом конце комплекса, в углу, словно хорошо спрятанный изъян. Несмотря на разочарование, которое он испытал сегодня вечером, при виде этого места у него поднимается настроение. Это уродливое строение, сплошь состоящее из деревянных балок и прогрызенных молью поверхностей, без обшитых панелями фасадов и изогнутых крыш, но сколько он себя помнит, это был его дом. И нет ничего уютнее, чем то, что можно найти в своём доме. Он спешит к нему, но прежде чем он успевает открыть входную дверь и проскользнуть внутрь, позади него на усыпанной гравием дорожке раздаются шаги. — Сынмин? Он резко оборачивается, сердце бешено колотится в груди, но в ту же секунду, как он понимает, кто это, его лицо расслабляется. — Чанбин хён, — он прижимает руку к груди. — Ты меня напугал. — Не моя вина. — Чанбин пожимает плечами и подходит ближе, заложив руки за спину. На его лице играет лёгкая улыбка, выдающая его веселье. — Я пару раз окликнул тебя по имени, но ты меня не услышал. — Ты действительно сделал это? — Мгм. — Я… — Сынмин нахмурил брови. — Я правда тебя не расслышал. — Неужели он так устал, что не слышит, как его зовут? Удар по лбу заставляет его очнуться от раздумий. — Не забивай себе голову, — улыбка на лице Чанбина становится шире. — Я просто шучу. Я пришёл только что и впервые позвал тебя по имени. — Хён. Его раздражение вызывает у Чанбина лишь усмешку. — Прости, прости. Но… — его взгляд падает на одежду Сынмина, и на его лице появляется замешательство, — …где ты был всю ночь? Я заходил пару часов назад, но твоя дверь была заперта. — Просто поручение, хён. — Сынмин натянуто улыбается и достаёт из кармана плаща небольшую баночку. — Я чуть не забыл, что Его Высочество просил меня вечером принести немного полыни. В королевской аптеке её нет, а она нужна ему для его нового «изобретения». Чанбин хмурит брови, а сердце Сынмина учащённо бьётся. Они знают друг друга с того дня, как получили свои королевские гербы и стали дворцовыми стражниками. Этого времени хватило, чтобы научиться распознавать ложь и обманные манеры друг друга. Но хотя Чанбин может быть на удивление проницательным в других вопросах, он никогда раньше не… Выражение лица Чанбина смягчается. — Новое «изобретение»? — на его губах появляется забавная улыбка. — Надеюсь, он снова не взорвёт дворец. — Или случайно не отравится. — Или… — Чанбин ухмыляется ещё шире и наклоняется вперёд, — случайно не обрастёт грибами с головы до ног. Воспоминания заставляют их обоих рассмеяться, и Сынмину приходится прикрыть рот рукой, чтобы сдержать смех. Хотя наследный принц и его одержимость ядами и алхимией являются постоянным источником насмешек для всех слуг и стражников, последствия столь публичного поведения не стоят того развлечения, которое оно приносит. Сынмин прочищает горло, берёт себя в руки и немного отстраняется, чтобы снова посмотреть на Чанбина. — Сегодня ранняя смена? — спрашивает он, украдкой бросая взгляд на друга. В отличие от него, Чанбин безупречно одет в форму королевского стражника. Она такая же, как и у него: красно-чёрная плиссированная мантия, чёрные сапоги до колен, широкий пояс для кинжалов, — но в то время как он чувствует себя самозванцем, когда надевает эту форму, Чанбин выглядит именно так, как и должен выглядеть защитник. — Да, — отвечает Чанбин, наклонив голову, и по блеску в его глазах Сынмин понимает, что тот заметил его пристальный взгляд. Он прочищает горло. — Я… тебе пора идти. Звонок прозвенит с минуты на минуту, и если ты опоздаешь на свою смену… — Я не опоздаю. — Чанбин делает шаг вперёд, и выражение его лица становится таким серьёзным, что у Сынмина на секунду перехватывает дыхание. — Сынмин. — Да? — Есть кое-что, о чем я хотел спросить тебя уже довольно давно. Сынмин точно перестал дышать. То, что Чанбин колеблется, совсем не улучшает ситуацию. «Знает ли он», — думает он про себя. — «Знает ли он о моём…» — У тебя…. есть партнёр? Сынмин растерянно моргает. — Что? Чанбин потирает затылок одной рукой, кончики его ушей краснеют. — Я просто… ты часто уходишь из комплекса поздно вечером, и я знаю, что Его Высочество посылает тебя по делам в любое время суток, но мне просто интересно, может быть, иногда ты уходишь, потому что… тебя ждёт… партнёр? — Партнёр? — Сынмин с улыбкой качает головой. — У меня нет партнёра, хён. Если бы не Его Высочество и его бесконечные требования, я бы остался в комплексе на всю ночь, уверяю тебя. — У тебя нет? Серьёзно? Сынмин кивает. — Серьёзно. Но… почему ты… Раздаётся звон колокола, такой громкий и внезапный, что он тут же нарушает ночную тишину, и они оба инстинктивно поворачиваются, чтобы посмотреть на восточную часть горизонта. Наступает рассвет во всём своём рассеянном розово-золотистом великолепии, и время для праздной болтовни и сна прошло. — А, — вздыхает Чанбин, слегка опуская плечи, и снова поворачивается к Сынмину. — Мне пора идти, Сынмин. Сынмин кивает. Чанбин служит в личной гвардии Его Величества, короля Хэана. Если он дорожит своей жизнью, то не может позволить себе опоздать. — Но я поговорю с тобой позже. Скоро. — Конечно. — Сынмин улыбается и машет рукой на прощание, а его друг разворачивается и спешит по тропинке, ведущей к королевскому комплексу. Его удаляющаяся фигура исчезает за углом через несколько секунд. Как только это происходит, Сынмин с облегчением вздыхает и возвращается к своей цели. Комната, которую ему выделили в помещении для прислуги, размером примерно с чулан для припасов, и если бы не маленькое окошко и дверь, которую можно открыть в любой момент, она ничем бы не отличалась от тюремной камеры в подземелье. По пути к ней он встречает множество своих соседей, большинство из которых выходят из своих комнат в разной степени сонливости и неряшливости. Они не обращают на него внимания, половина из них слишком занята зевотой и ворчанием, чтобы хотя бы взглянуть в его сторону. Вскоре Сынмин оказывается в своей комнате и плотно закрывает дверь. Наконец-то в безопасности. Он не даёт себе времени расслабиться и порадоваться. Он подходит и присаживается на корточки рядом с постелью, придвинутой к дальней стене, прямо у окна. Он отодвигает её в сторону, обнажая деревянные панели под ней, и проводит по ним пальцами, пока не добирается до края третьей панели. Сынмин слегка подталкивает её ногтями, и она открывается, обнажая отсек, в котором лежит всего один мешочек. Ключ к его будущему. Он оглядывается, убеждается, что дверь заперта, а затем осторожно поднимает мешочек. Двадцать лет назад, когда он только начинал это дело, пустота в мешочке часто приводила его в уныние. Его мечта казалась такой недостижимой, что Сынмин то и дело подумывал о том, чтобы сдаться. Теперь, несмотря на то, что монет, которые он получил сегодня, гораздо меньше, чем он рассчитывал, мешочек с ними кажется тяжёлым. Его будущее, его мечты о свободе наконец обретают форму — по одной монете, по одной краже за раз. Сынмин так воодушевлён своей растущей коллекцией, что, если бы не усталость после бессонной ночи, он бы, наверное, перевернул мешочек и пересчитал все свои деньги, как одержимый скряга. Вздохнув, он просто снова завязывает мешочек, кладёт его обратно в отделение и складывает руки, чтобы прошептать короткую молитву, прежде чем задвинуть панель. Едва он возвращает постельное бельё на место и выпрямляется, как в дверь стучат. — Сынмин! — Стук повторяется — быстрее, громче, настойчивее. — Ким Сынмин! Он сразу же предположил худшее. Стражник у главных ворот, должно быть, счёл его доводы неубедительными, и теперь его вызывают для дальнейшего разбирательства. Должно быть, человек из ломбарда пожаловался властям и его уволили. Или, может быть, кто-то поймал его за кражей драгоценностей принца, и теперь его отправят в темницу за преступление против королевской Омеги. К ночи ему отрубят руки. — Сынмин! Он качает головой. «Сохраняй спокойствие», — говорит он себе. Сохраняй спокойствие. Его пальцы сжимаются в кулаки, пока он медленно, очень медленно подходит к двери. Ким колеблется ещё несколько секунд, в течение которых бедная дверь дребезжит в своём узком проёме, а затем тянется к ней, чтобы открыть. — О, наконец-то! — Пыхтящий, вспотевший человек стоит с другой стороны, и если бы не его заплетенные в косу длинные волосы, Сынмин никогда бы не узнал в нем Ян Чонина, еще одного охранника наследного принца. — Его высочество… Его высочество спрашивает Вас! — Прямо сейчас? — Между бровями Сынмина появляется морщинка. — Но почему он… А потом Чонин бросает на него такой взгляд — этот взгляд — и его тут же осеняет. Усталость пробирает его до костей, раздражение заставляет его рвать на себе волосы, но, будучи охранником, он не может проявлять такие эмоции. А будучи бетой, он может только подчиняться. — Дай мне минутку. Он закрывает дверь и переодевается в рекордно короткие сроки. В восточной части города он может ходить как нищий, и никто не обратит на него внимания. Однако если Сынмин сейчас будет выглядеть как крестьянин, то не сможет попасть даже в западную часть города. В королевство Омег, как его называют. Он надевает форму стражника, зашнуровывает высокие сапоги, собирает волосы в длинный хвост и закрепляет его кожаным шнурком. В завершение он прикрепляет меч к поясу, а королевский герб — к груди. Знак королевской гвардии. — Пойдём. — Он не ждёт, пока Чонин его догонит, и почти бегом выходит из помещения для прислуги и направляется к конюшням. На этот раз ему определённо нужна лошадь.

***

Когда Сынмин впервые попал в западную часть города, также известную как район Омег, ему едва исполнилось пять лет. Его большие карие глаза сияли от восторга, пока он ехал с наследной принцессой Хан Мёнхи в её личном экипаже и наблюдал за проплывающим мимо миром. Он был таким не похожим на тот, что расстилался на другом берегу реки и был населён только бетами. Каждое здание, которое он видел, было величественнее предыдущего и сверкало в свете тысячи солнц. Улицы тоже были шире, вымощены и отполированы, а люди, которые по ним ходили, были одеты в такие блестящие наряды и украшения, что любой, кто долго на них смотрел, рисковал ослепнуть. Ни один из этих людей не выглядел несчастным, ни один из них не выглядел так, будто при наличии выбора они предпочли бы уехать. Пятилетнему Сынмину они казались счастливыми, и когда они останавливались и махали проезжающей мимо карете, он тоже радовался. Целыми днями проводя время с кронпринцессой, он предавался причудливым фантазиям о том, как однажды станет частью этой части города. Смерть принцессы пять лет спустя пробудила его от бессмысленных грёз. За последние два десятилетия он бесчисленное количество раз бывал в районе Омег. Каждый раз, когда он туда приезжает, его тело наполняется таким гневом, что он чувствует, как от него пульсирует кровь. Гнев охватывает его и сейчас, заставляя стиснуть зубы и крепче натянуть поводья, но, как обычно, он направляет весь этот гнев на то, чтобы заставить лошадь скакать быстрее. Фа-джин огромен даже для жеребца. Когда его тёмная фигура с грохотом несётся по улице, цокая копытами по булыжной мостовой, все омеги, попадающиеся ему на пути, разбегаются в стороны, чтобы не быть затоптанными его металлическими копытами. Он знает, что именно лошадь, а не он сам, вселяет такую панику в сердца омег, но тем не менее Сынмин не может сдержать лёгкого удовлетворения. Они довольно быстро добираются до места назначения — отчасти потому, что путь неблизкий, а отчасти потому, что Сынмин скакал так быстро, что и конь, и всадник запыхались. Он не стал дожидаться своего спутника. Как только показались ворота, он слез с коня, передал поводья одному из стражников и нырнул под арку. Никто его не остановил: королевский герб на его груди давал право входить и выходить, когда ему заблагорассудится. И теперь каждый человек в этом заведении знает, зачем он здесь. Конечно, не для удовольствия. Бордель — прекрасное место, гораздо более прекрасное, чем может быть заведение такого рода, а проститутки, которые слоняются вокруг и глазеют на него, не менее, а то и более привлекательны. Он не обращает на них внимания. Он идёт дальше, не замечая цветов, растущих вдоль дорожки, не замечая воды, бьющей из фонтанов, не замечая красавиц, которые выглядывают из дверей и хлопают ресницами, глядя на него. Сынмин не обращает внимания на звуки, на приглушённый смех, на шёпот, который следует за ним. Едва забрезжил рассвет, но здесь по-прежнему кипит жизнь, по-прежнему полно людей, и, пока он идёт, стараясь не обращать внимания на тени, мелькающие за филёнчатыми дверями, он не может не задаваться вопросом, насколько привилегированным нужно быть, чтобы тратить свою жизнь подобным образом. На этот раз его недовольство, должно быть, отразилось на лице, потому что ни один из проститутов, ни мужчина, ни женщина, какими бы заинтересованными они ни казались, не пытается соблазнить его, как обычно. Они просто отступают в сторону, когда он и Чонин проходят мимо, хотя последний, несмотря на свой юный возраст, несколько раз останавливается и смотрит по сторонам. Дурак, — думает про себя Сынмин. Подумать только, что им, паре бет, когда-нибудь будут рады в таком заведении для омег. — Туда, — указывает Чонин, но это не особо помогает, ведь Сынмин и так знает, куда идти. Наследный принц Хэана выбирает для себя только самое лучшее и самое большое. — Оставайся здесь. — Он оглядывается через плечо на Чонина, чтобы убедиться, что тот кивает в ответ, а затем поворачивается и входит в ворота самого большого здания в этом проклятом комплексе. Внутри ждёт совершенно другой мир. Перед ним простирается коридор, который, кажется, тянется бесконечно. Через равные промежутки висят масляные лампы, отбрасывающие янтарный свет на деревянные половицы, а из-за закрытых дверей по обеим сторонам доносятся приглушённые звуки смеха, разговоров и любовных утех. Пьянящий аромат феромонов, как искусственных, так и натуральных, окутывает всё вокруг, и Сынмин инстинктивно сжимает пальцы в кулаки, сдерживая кашель и стараясь не морщиться. Он пробыл здесь всего десять минут, но его уже тошнит от отвращения. Единственное, что заставляет его идти вперёд, — это мысль о том, что чем быстрее он его найдёт, тем быстрее сможет уйти. Сынмин расправляет плечи и идёт прямо к двери, которая, как он знает, находится в конце коридора. Он настолько сосредоточен на этой единственной двери и человеке за ней, что, когда прямо перед его лицом распахивается складной веер, он оказывается застигнут врасплох. — Что. Веер снова захлопывается. За ним стоит женщина, пожалуй, самая красивая из всех, кого он когда-либо видел. Бледное веснушчатое лицо, золотые украшения, заплетённые в косу светлые волосы. Впрочем, все проститутки здесь красивы. — Привет. Сынмин моргает. Парень? — Да, я парень, — следует ответ, сопровождаемый ухмылкой, которая выдаёт, насколько говорящему приятно быть причиной такого замешательства. — Меня зовут Феликс, хотя некоторые из моих более традиционных клиентов предпочитают называть меня Ёнбоком. Сынмин откашливается. — Я не клиент. А теперь, если вы можете просто… Феликс преграждает ему путь, когда тот пытается пройти. — Нет? — Его блестящие накрашенные губы слегка надуваются, и он протягивает руку, чтобы провести пальцем по груди Сынмина. — Жаль. Сынмин отдёргивается от его прикосновения. Похоже, время вежливости давно прошло. В его глазах мелькает отвращение, когда он смотрит на Феликса сверху вниз, отчего тот лишь сильнее ухмыляется. Сынмин с раздражением отталкивает его и идёт дальше. Проститут позади него смеётся. — Если ты когда-нибудь решишь расслабиться и повеселиться, Ким Сынмин, — кричит Феликс, размахивая веером в такт своему певучему голосу, — приходи ко мне. Сынмин хмурится, но когда он оборачивается, приоткрыв губы, чтобы задать вопрос, коридор позади него оказывается пуст. Феликс словно растворился в воздухе, как и появился из ниоткуда. Единственным признаком его присутствия было тихое позвякивание браслетов и сильный аромат духов. Сынмин качает головой и прогоняет мысли о Феликсе. Сейчас не время беспокоиться о том, как проститут из района Омег узнала его имя, если он его не называл. Сынмин идёт дальше. Ни одна другая проститутка не встаёт у него на пути, ни один другой веер не распахивается перед его лицом. Ещё через пару минут он стоит перед деревянной дверью, закрытой плотными шторами, которые не позволяют заглянуть внутрь. Он на мгновение замирает, положив руки на дерево, а затем открывает дверь. В открывшемся перед ним зрелище нет ничего необычного, но у него всё равно сводит желудок. — Сынмин. Он не делает ни единого шага вперёд. Если бы у него был выбор, он бы развернулся и ушёл, но он связан долгом, волей, и поэтому ему ничего не остаётся, кроме как сложить руки за спиной, склонить голову и пробормотать: — Ваше Высочество. Комната, большая и просторная, освещена лишь несколькими газовыми лампами, стратегически расположенными на комодах и у кровати, чтобы создать мечтательное, рассеянное освещение по всему пространству. Четыре стены увешаны гобеленами, на которых изображены сцены из древних мифов — одна из них, о боге реки и луне, почти привлекает внимание Сынмина, — а в четырёх углах горят ароматические палочки. В центре этой комнаты стоит кровать с балдахином, а на краю этой кровати сидит Хан Джисон, наследный принц Хэана. Он одет в шёлковый халат, расстёгнутый на талии, и один из парней-проститутов делает ему минет, в то время как другой щупает его грудь сзади и прижимается к его шее. Кулаки Сынмина сжимаются так, что костяшки белеют. Это? Это тот человек, которого он обещал защищать? Это тот человек, о котором покойная наследная принцесса, прекрасная, добрая, лучезарная Хан Мёнхи, говорила на последнем издыхании? В животе у него всё переворачивается от желчи, когда в памяти всплывают воспоминания о той ночи, и в сочетании с тем, что он видит перед собой, в голове возникает привычная мысль: Я надеюсь, что в ту ночь ты умер бы вместо нее. — Сынмин. — Джисон тихо стонет, запуская пальцы в длинные волосы стоящего перед ним парня-проститута и чуть ли не дёргая его за них, отчего тот задыхается и всхлипывает. — Иди сюда. Сынмин остаётся на месте. — Ваше Высочество. Нам следует вернуться во дворец. Колокол уже прозвонил, и Его Величество расстроится, если не найдёт вас там. Он уверен, что Джисон его не слышал. А если и слышал, то ему было всё равно, ведь он обеими руками сжимал голову проститута и входил в неё. Из его рта вырывались прерывистые стоны, которые с каждой секундой становились всё громче. Когда принц кончил, издав сдавленный крик, Сынмин зажмурился и пожалел, что у него есть уши. — Ваше Высочество, — цедит он сквозь стиснутые зубы, стараясь придать своему тону настойчивость. — Иди сюда, Сынмин. Сынмин делает глубокий вдох и наконец подходит к кровати. Джисон отмахивается от проститутов — они разбегаются и исчезают, как жуки, — а затем откидывается назад, положив ладони на шёлковые простыни, и смотрит на него исподлобья. Его халат всё ещё расстёгнут, и Сынмин старается не смотреть на его обмякший член, подходя ближе. — Ваше Высочество, нам следует… — Подойди ближе. Сынмин делает шаг вперёд. — Ближе. На челюсти Сынмина дёргается мышца, когда он делает ещё один шаг вперёд. Он не поднимает глаз, уставившись в пол, и старается не выдавать своего волнения. Он надеется, что на этот раз принц прислушается к нему и проявит милосердие, но, увы, этого не происходит. Не успевает он опомниться, как Джисон хватает его за отворот формы и притягивает к себе, заставляя встретиться с ним взглядом. Глаза принца блестят, а щёки неестественно раскраснелись — это явный признак того, сколько алкоголя он выпил сегодня вечером, — но взгляд Сынмина прикован не к его лицу. Он уже достаточно насмотрелся и не хочет задерживать взгляд на этом лице дольше необходимого. Нет. Его внимание привлекают сверкающие кристаллы в ушах принца, ожерелье, свисающее на его обнажённую грудь, кольца на пальцах, драгоценные камни, вплетённые в его волнистые волосы. Он размышляет, как бы ему всё это сбыть, какие украшения выбрать в первую очередь и вспомнит ли принц о чём-то из этого, если что-то пропадёт сегодня ночью. — Сынмин, — шепчет Джисон, заставляя его оторвать взгляд от этих драгоценностей. — Нам правда нужно идти во дворец? От запаха алкоголя, исходящего от принца, у Сынмина сжимается желудок, а от детской наивности в его голосе — тем более. — Да, Ваше Высочество, — тем не менее отвечает он со всем возможным терпением. — Важно, чтобы мы вернулись во дворец прямо сейчас. Вздохнув, Джисон наклоняется и кладёт голову на плечо Сынмина. — Я не хочу возвращаться. Сынмин с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. Это непросто, но за годы он научился быть достаточно сдержанным. — Ваше высочество, мы… — Поцелуй меня. Джисон отстраняется ровно настолько, чтобы его взгляд скользнул по лицу Сынмина, прежде чем опуститься к его губам. — Поцелуй меня, Сынмин, — он отпускает униформу и вместо этого прижимает ладонь к щеке Сынмина, — я приказываю тебе сделать это. Поцелуй. Меня. А потом я вернусь во дворец с тобой. Земляной аромат с нотками мускуса окутывает воздух, и Сынмин мгновенно чувствует, как расслабляется его разум. Злые, отталкивающие мысли уносятся прочь, как одуванчики на лёгком ветру, и на их месте остаётся единственное, очевидное решение всех его проблем. Поцеловать Джисона. Поцеловать наследного принца. Если он это сделает, Джисон вернётся с ним во дворец, а разве не этого он хочет? Чтобы выбраться отсюда и вернуть принца во дворец до того, как король узнает о его отсутствии? Сбитый с толку собственными сомнениями, он на этот раз наклоняется к ней, но прежде чем их губы соприкасаются, чары спадают. Он этого не хочет. Эта мысль пронзает его, словно копьё, вонзившееся в грудь. Он не хочет целовать наследного принца. Он не хочет… Затем губы Джисона прижимаются к его губам, сводя на нет все его безмолвные мольбы. «Дурак», — думает про себя Сынмин, облизывая губы и раздвигая их. Какой же он дурак, если думает, что в мире, где правят омеги, желания такого беты, как он, что-то значат.