Создание монстров.

Колокол в дворцовом комплексе звенит во второй раз, когда Хан Джисон, принц Хэана, наконец открывает глаза. Первое, что вырывается из его груди, — это стон. Перестань, — беззвучно кричит он (в горле слишком пересохло, чтобы он мог кричать вслух), переворачивается на живот и зарывается лицом в мягкую подушку. Все видят, как садится солнце, так что хватит уже. Звон, что неудивительно, не прекращается. Он длится несколько долгих минут, эхом разносясь по всему комплексу и некоторым близлежащим районам города, и для всех, кроме него, это долгожданный звук. Дежурные охранники сменяют друг друга, с облегчением улыбаясь и желая удачи своим хорошо отдохнувшим напарникам, которые приходят им на смену. Слуги, прислуживающие на кухнях, во дворах и в бесчисленных других местах комплекса, начинают работать с удвоенной энергией. Теперь, когда солнце наконец село, до конца их рабочего дня осталось всего несколько часов, и они наконец могут вернуться домой к своим семьям. В городе за его пределами на алтарях, посвящённых древнему богу Хаону, горят ароматические палочки, а верующие звонят в колокольчики, вознося благодарственные молитвы небесам в обмен на ещё один день, наполненный золотым светом и красотой. Спасибо, — шепчут они в унисон. Спасибо вам за вашу доброту. Хан Джисону всё равно. Всё, чего он хочет, — это чтобы звон снаружи — и звон в его голове — прекратились. Первое происходит ещё через десять минут; второе кажется совершенно невозможным. Теперь, когда его так грубо разбудил этот проклятый старый колокол, он никак не сможет снова заснуть, ведь в голове у него стучит так же громко и быстро. Снова застонав, Хан приподнимается и прислоняется к изголовью кровати с балдахином. В обоих висках нарастает боль, грозящая сжать и раздавить его череп, пока мозг не взорвётся. И как бы сильно он ни надавливал пальцами на напряжённые мышцы, боль не утихает. На самом деле, чем больше он приходит в себя, тем хуже себя чувствует. Оказывается, боль не ограничивается головой, она охватывает всё тело. Руки, ноги, верхняя часть тела, нижняя часть тела — егонижняя часть тела. Ему так больно, что кажется, будто его всю ночь избивали до полусмерти. Вздохнув, Джисон опускает руку и запрокидывает голову, глядя в потолок. Деревянные, отполированные балки. Такие идеальные, такие коричневые. Видела ли это его сестра, когда лежала здесь, на этой самой кровати, истекая кровью? Его пальцы сжимаются, в горле першит, всё тело зудит. Зудит от чего-то, что избавит его от всех этих воспоминаний, мыслей и эмоций. Он облизывает пересохшие губы и оглядывается по сторонам в поисках того единственного, что может излечить его от печали и боли. Где же оно?Он откидывает толстое одеяло, придавливающее его к кровати, и спускает ноги на пол. Боль пронзает его спину, тело протестует против резкого движения, но он не обращает на это внимания. — Всего один глоток, — говорит он, чтобы успокоить разбушевавшуюся душу. Всего один глоток, и всё будет хорошо. К несчастью для него, дверь в его комнату открывается прежде, чем он успевает найти это предполагаемое лекарство. Он оборачивается на середине своего безумного кружения и видит в дверном проёме фигуру, держащую поднос обеими руками. Ему требуется всего секунда, чтобы понять, кто это, и ещё меньше, чтобы заметить неодобрение на этих простых чертах лица. — Бета. Сынмин входит, закрывая за собой дверь, и останавливается перед ним, опустив взгляд. — Ваше Высочество, — бормочет он, слегка протягивая ему поднос. — Пожалуйста, выпейте немного супа. Это поможет Вам восстановить силы. — Мне не нужны такие банальные вещи, бета. — Джисон насмешливо скрещивает руки на груди. — Как видишь, со мной всё в полном порядке. Сынмин бросает на него быстрый взгляд. Его взгляд скользит по фигуре принца, отмечая капли пота на его лбу, лёгкую дрожь в теле, то, как его длинные волосы безвольно спадают на плечи. Словно внезапно осознав (и, возможно, пристыдившись?) свой неопрятный вид, Джисон крепче обхватывает себя руками. — На что ты смотришь? — спрашивает он, подходя ближе. — Убери это и уходи. — Я не могу, Ваше Высочество, — качает головой Сынмин. — Мастер Ван, королевский лекарь, настаивает, чтобы Вы выпили немного этого супа. Если Вы откажетесь, он… — Уходи. Сынмин замолкает, но, к растущему разочарованию Джисона, не уходит. Джисон не может сдержать стон. Ради Хаона, если бы только гены его отца были достаточно сильны, чтобы наделить его способностью подчинять себе бет. В той или иной степени она есть у каждого омеги в королевстве Хэан, но по сравнению с остальными его способность была самой слабой. Его отец, король Хэана, может подчинить себе тысячи людей одним словом. Его сестре, покойной кронпринцессе, даже не нужно было повышать голос, чтобы заставить других выполнять её приказы. Она не может управлять тысячами людей, как их отец, но всякий раз, когда ей удавалось подчинить чей-то разум своей воле, эффект мог сохраняться месяцами, а то и годами, если он был достаточно сильным. С другой стороны, Джисон не может заставить даже бету уйти без какого-либо физического контакта. А сейчас он меньше всего хочет прикасаться к Ким Сынмину в любой форме. Вздохнув, он кивает в сторону низкого столика, стоящего на полу. — Поставь его туда и уходи. Сынмин делает то, что ему говорят. По крайней мере, частично. Он ставит поднос на стол, выпрямляется, но вместо того, чтобы развернуться и уйти, просто стоит, сложив руки перед собой и опустив глаза. Джисон крепко стискивает зубы. — Что теперь? — Мне сказали не уходить, пока Вы не доедите этот суп, Ваше Высочество. Джисон не знает, что злит его больше: монотонный голос беты или его собственная реакция на него. Его лицо мрачнеет, взгляд становится жёстким, но, поскольку он не обладает такой же властностью, как его отец, его явная злость лишь усиливает головную боль. В конце концов он сдаётся и плюхается на стул перед столом. Ради Хаона даже стареющий королевский целитель мастер Ван лучше контролирует своих подчинённых. Он берёт ложку и медленно помешивает суп. Из миски доносится насыщенный, пикантный аромат мясного бульона в сочетании с характерными нотками чеснока и имбиря и лёгкой кислинкой квашеной капусты. Все его любимые ингредиенты. Но сейчас от них в его желудке поднимается только желчь. Боже. Он прижимает руку к голове, когда его снова пронзает острая боль. Сколько он выпил прошлой ночью? Как обычно, сколько бы Хан ни ломал голову, внятного ответа он так и не нашёл. Последнее, что он помнит, будучи трезвым, — это как он захлопывает тяжёлую книгу, которую читал, — зелье не сработало, снова — и берёт со стола кувшин с рисовым вином. Он помнит, как вышел из подземных покоев, помнит, как шёл в конюшню и требовал подготовить его карету, почти помнит, как выехал из дворцового комплекса в район Омег. И всё это время он помнит, как пил, пил и пил. После этого всё начинает расплываться перед глазами. Цветочные ароматы, ароматические палочки, мягкий свет и нежные прикосновения. Губы на его коже, руки на его бёдрах, смех в ушах. Удовольствие, удовольствие, удовольствие. Вино стекает по его подбородку, пот струится по спине, губы прижимаются к его губам. Джисон резко открывает глаза и инстинктивно проводит пальцами по своим губам. Поцелуй?Его сердце слегка учащает ритм, когда он пытается вспомнить больше. Я с кем-то целовался? С кем… Словно по команде, его взгляд устремляется в сторону Сынмина, который стоит неподвижно, как статуя, на некотором расстоянии. Достаточно далеко, чтобы при необходимости можно было не обращать на него внимания, но достаточно близко, чтобы он мог подать знак, если что-то случится. Джисон хмурится, глядя на него, и чем дольше он смотрит, тем сильнее становится его замешательство. Его? Думает он про себя, пока в его голове медленно всплывают воспоминания об этом моменте. Я поцеловал его? Бету? Теперь нет смысла бороться с правдой, особенно когда его собственные действия так ярко всплывают в памяти. То, что он почувствовал, когда Сынмин вошёл в ту комнату прошлой ночью, то, как он подозвал его к себе, притянул к себе и приказал поцеловать («Тогда я вернусь во дворец с тобой»). Должно быть, он был самым слабым носителем омежьей силы подчинения, но в тот момент она, должно быть, сработала идеально, потому что иначе бета не согласился бы его поцеловать. Почему он приказал бете поцеловать его — это уже совсем другой вопрос. Сынмин даже не обладает традиционной красотой, как некоторые редкие беты, работающие в том борделе. Джисон, конечно, предпочитает омег, особенно тех, у кого впечатляющее телосложение и более мускусный запах. Они становятся хорошей альтернативой, когда у него начинается течка и его тело жаждет только прикосновений альфы. Однако вчера у него не было течки. Ему просто было скучно, вот и всё. Неужели ему было настолько скучно, что он попытался найти развлечение в бете? В ничем не примечательном, невзрачном бете? Джисон смотрит, смотрит и смотрит, но в его глазах Ким Сынмин не выглядит красивым. Его длинные волосы не блестят, в его лице нет сияния. Его форма обычная, ножны ничем не примечательны, на поясе нет личных знаков или украшений. Единственное «украшение», которое он носит, — это чёрные серьги-гвоздики в обоих ушах. По мнению Джисона, это самые брутальные аксессуары, которые он когда-либо видел. Он понятия не имеет, что его покойная сестра нашла в этом посредственном человеке, за что она так его любила и баловала. — Бета, — он указывает пальцем на Сынмина и подзывает его ближе. — Иди сюда. Сынмин подчиняется. — Садись. Сынмин нерешительно бросает на него взгляд, а затем опускается на колени и садится на пятки. — Да, Ваше Высочество? Джисон одной рукой пододвигает к нему поднос. — Покорми меня. Я слишком устал, чтобы делать это самому. Как и ожидалось, Сынмин не двигается. Слова Джисона, в конце концов, ничего не значат, и хотя он может заставить слуг-бет во дворце в какой-то степени подчиняться ему только благодаря своему титулу, этого явно недостаточно. Он знает, что Сынмин не подчинится; он никогда этого не делает. Джисон хочет знать, будет ли Сынмин сегодня спорить; в конце концов, то, как он крепко сжимает кулаки, выдаёт его гнев, а принуждение к поцелую никогда не бывает приятным. Он протягивает руку и накрывает один из сжатых кулаков Сынмина своей ладонью. — Что случилось, бета? — спрашивает он таким мягким и нежным голосом, что можно подумать, будто он действительно беспокоится о благополучии своего охранника. — Тебя что-то беспокоит? Сынмин смотрит на него, моргая. На его лице отражается замешательство, и Джисону приходится прикусить губу, чтобы сдержать улыбку, пока бета пытается подобрать слова. Джисон осторожно разжимает кулак Сынмина и берет его за руку. Ладонь под его рукой твердая и мозолистая; он даже представить себе не может, каково это — ощущать ее на других частях своего тела. — Нет… нет, Ваше Высочество, — отвечает Сынмин, нахмурив брови. — Меня ничего не беспокоит. — Тогда накорми меня, — повторяет он, сжимая руку Сынмина. — Разве ты не сделаешь это, бета? Сынмин кивает. — Да, Ваше Высочество. Джисон наконец позволяет себе улыбнуться. Такие глупые игрушки, эти беты. Последующее время проходит в тишине, нарушаемой лишь звоном металла о керамику, когда Сынмин кормит его супом, по одной ложке за раз. Джисон продолжает держать охранника за руку — прошлого опыта общения с другими бетами было достаточно, чтобы он понял, в каких пределах находится его власть, — и хотя физический контакт, похоже, не нужен, чтобы гарантировать послушание Сынмина, рисковать не стоит. Кроме того, когда кто-то кормит тебя, а у тебя так сильно болят голова и тело, это довольно приятное ощущение. Снаружи небо окрашено в такой глубокий красноватый оттенок, что кажется, будто весь мир в огне, пока солнце опускается за горизонт. Многие предпочитают мягкие цвета рассвета, ожидая, когда тьма на небе рассеется под нежными руками Господа Хаона, но Джисон всегда ждёт, когда солнце сядет и всё небо озарится огнём, прежде чем его снова поглотит тьма. Туман в голове и боль в мышцах постепенно проходят, пока суп, приготовленный королевским лекарем, творит своё волшебство. Он очень вкусный и сытный, и в эти минуты, когда его разум наконец приходит в норму, а тело наполняется энергией, он клянется больше не пить. Почему он вообще пьет, если от этого ему так плохо? Сегодня, прежде чем запереться в своей мастерской и выяснить, что не так с его зельем, Хан прогуляется по дворцовому комплексу. Он решает взять Сымина с собой и проверить на нём пределы своей силы. С каждой ложкой, которой его кормит Сынмин, Джисон начинает мечтать о том, что он может заставить своего охранника сделать во время прогулки. Бросить палку и попросить его принести её? Тогда ему придётся перестать трогать Сынмина или бежать за ним, что сведёт на нет весь смысл этого задания. Вмешиваться в его личную жизнь и заставлять его отвечать? Честно говоря, его даже не волнует личная жизнь беты. Он уже знает всё, что нужно знать. Брошенный родителями в возрасте пяти лет, однажды ночью найденный у ворот дворца, первые десять лет был мальчиком на побегушках, а всю оставшуюся жизнь — стражником. «Любимчик твоей сестры», — подсказывает ему разум, и Джисон тут же отгоняет эту мысль. «Сынмин не был любимчиком моей сестры», возражает Джисон. «Она была слишком добра к нему, и беты всегда этим пользовались.» Он размышляет обо всём этом, когда кто-то стучит в дверь. Ложка в руке Сынмина замирает на полпути ко рту Джисона, и тот, нахмурившись, оборачивается и смотрит на дверь, а затем снова на него. Вздохнув, Джисон отпускает его руку и кивает в сторону двери. — Иди. Сынмин кладёт ложку обратно в миску, выпрямляется и идёт к двери, чтобы открыть её. Снаружи стоит ещё один охранник, он так сильно пыхтит и потеет, что кажется, будто он вот-вот рухнет. — Ваше… Ваше Высочество, — запинаясь, произносит он, кланяясь и пытаясь отдышаться. — Что такое? — спрашивает Джисон, которому уже скучно, и поворачивается к тарелке перед собой. Может, на этот раз ему стоит попробовать поесть самому, думает он, беря ложку. — Только не говори, что старина Ван хочет, чтобы я… — Это Его Величество. Джисон замирает. Кровь в его теле стынет. — Он просит Вас прийти, Ваше Высочество. Ложка выскальзывает из его руки и падает в миску. В наступившей тишине слышен только тихий звон и всплеск.

***

Казармы и тренировочные площадки расположены в западной части дворцового комплекса и занимают настолько большую территорию, что, войдя туда, вы увидите лишь песчаные площадки и боевые арены, простирающиеся до самого горизонта. Легенды гласят, что до войны, положившей конец Энигмам и приведшей к разделению Альф и Омег, вся эта местность была лесом, покрытым пышной травой и экзотическими цветами, где всегда было слышно щебетание маленьких птичек и тихое журчание воды в озёрах. После войны, ну… никто в этом королевстве никогда не видел, чтобы на земле, утратившей всякую плодородность и превратившейся в пыль, рос хоть один цветок. Здесь не щебечут птицы, не журчит вода; единственный звук, который можно услышать, — это резкий металлический лязг оружия, ударяющегося друг о друга, а единственное, что течёт, — это кровь, пока беты тренируются, тренируются и ещё раз тренируются для людей, которые их поработили. Даже несмотря на то, что солнце уже село, жара ощущается сильнее. Здесь нет построек, которые могли бы отбрасывать тень, и последние лучи солнца падают прямо на тела внизу. Несмотря на это, по спине Джисона пробегает дрожь, когда он входит внутрь, а Сынмин следует за ним по пятам. Оказывается, он не единственный, кто изо всех сил старается не дрожать. Вечер — не самое популярное время для тренировок: большинство стражников предпочитают обходить посты до рассвета или сразу после него. Обычно атмосфера непринуждённая, стражники смеются, сражаясь друг с другом, и строят планы на вечер. Сегодня над всем регионом нависла тишина, и пот стекает по телам тех, кто безжалостно сражается со своим противником. Джисону не нужно далеко ходить, чтобы понять причину этой внезапной перемены. Король Хэана Хан Муёль восседает на величественном троне под тенистым балконом, выступающим из казармы слева. Несмотря на расстояние между ними, на его лице читается абсолютное презрение. По обе стороны от него стоят двое слуг-беты, которые медленно обмахивают его веером, а ещё один стоит позади и держит над его головой изогнутый бамбуковый зонтик. Джисон на мгновение замирает, охваченный страхом. — Ваше Высочество? — Сынмин тут же оказывается рядом и протягивает руки на случай, если тот упадёт в обморок. Не то чтобы он когда-нибудь падал в обморок в присутствии отца — по крайней мере, за последние пару лет. — Вы в порядке? Да ни за что. На челюсти Джисона дергается мышца, его пальцы сжимаются в кулаки. Одного этого вопроса достаточно, чтобы он ещё больше невзлюбил этого бету, потому что что он имеет в виду под «вы в порядке»? Ни один человек в их королевстве, будь то омега или бета, не будет «в порядке», если его вот так внезапно вызовет к себе король Хэана. Тот факт, что он сын этого самого короля, только усугубляет ситуацию. — Я в порядке, — выдавливает из себя Джисон сквозь стиснутые зубы, делает глубокий вдох, который никак не помогает справиться с нарастающей паникой, и подходит к королю. С каждым шагом его сердце бьётся всё быстрее, быстрее, быстрее. Спарринги на перекрытых аренах немного замедляются, когда королевские стражники и солдаты оборачиваются и смотрят в его сторону. В их взглядах читается смесь любопытства и тихой обиды, как будто это его вина, что сегодня им приходится серьёзно относиться к спаррингам. «Идиоты», — думает Джисон. «Подумать только, они могут бездельничать только потому, что король не следит.» За годы, проведённые в подобных ситуациях, Джисон понял, что человеческий разум может вместить лишь определённое количество страха. Как только оно будет достигнуто, страх либо вырвется наружу и лишит вас способности что-либо делать, либо рассеется, как пыль, и вы обретёте ясность ума. На этот раз страх, нарастающий внутри Джисона, выбирает второй путь. Он рассеивается, почти исчезает, и на его место приходит настолько безумное чувство, что оно кажется возможным. «Что, если», думает он, «его позвали сюда, чтобы он присмотрел за этими стражниками, которые тренируются?» В конце концов, в это время они обычно бездельничают; возможно, отец наконец-то начал доверять ему настолько, чтобы поручать такие мелкие дела. Конечно, это помешает его собственной работе, у него уже руки чешутся снова смешать это зелье, но что ж, если таково желание короля, то теперь ничего не поделаешь, не так ли? Эти мысли действительно помогают ему снять груз с плеч и перестать дрожать. Когда взгляд короля наконец падает на его приближающуюся фигуру, Джисон мысленно хвалит себя за то, что всего на секунду замер, прежде чем продолжить путь. Увидев их, король выпрямляется на троне и подходит к ним решительными шагами с бесстрастным выражением лица. Джисон кланяется, как и Сынмин. — Ваше Величество… Хлёсткий звук. Пощёчина была такой быстрой и сильной, что Джисону потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что его ударили не по нему. Он резко оборачивается, и его глаза расширяются, когда он видит Сынмина, лежащего на земле, прижимающего руку к щеке и кашляющего кровью. Король стоит над ним, и Джисону не нужно видеть его лицо, чтобы понять, что оно выражает. Ярость. Это всё, на что способен его отец. Божественная ярость. Только на этот раз он не в числе пострадавших. — Ты знаешь, почему я ударил его, сын мой? — спрашивает король. Его голос мягок, как змеиное шипение, но при этом разносится по всему тренировочному полю. К этому моменту все присутствующие прекратили спарринги и уставились на короля. Джисон сглатывает и отворачивается от Сынмина, чтобы нервно посмотреть на затылок отца. — Я… я не… — Когда я назначил этого бету твоим стражником, я сказал ему только одно: держать моего сына в узде. Следить за тем, чтобы мой сын посещал все занятия, чтобы он каждый день тренировался, чтобы он оставался внутри дворца с наступлением сумерек. — Король оглядывается на него через плечо, и в угасающем свете солнца его глаза кажутся темнее, чем когда-либо. — Теперь ты понимаешь, почему я ударил его, сын мой? Итак, речь пойдёт о прошлой ночи. Джисон плотно сжимает губы, прикусывая нижнюю. Его охватывает странное предчувствие, когда он пытается преодолеть свой страх и обдумать слова отца. Он прекрасно понимает, что его ночные вылазки в район омег не остаются незамеченными; его отец не из тех, кто будет игнорировать местонахождение сына. Но одержимость Джисона выпивкой и поиском удовольствий за пределами дворца — это их общий секрет, который отец в последние годы начал игнорировать. В конце концов, ничто не помогало: сколько бы его ни били, сколько бы ни кричали на него, сколько бы ни унижали публично, Джисон всегда возвращался к удовольствиям в виде тёплого напитка и ещё более тёплой плоти. Гнев короля стали вызывать и другие вещи, а именно вопиющее отсутствие власти у его сына по сравнению с другими омегами. Джисон и подумать не мог, что после столь долгого молчания на эту тему король снова начнёт бить его из-за такой мелочи, как выпивка. Что ж, на этот раз он ударил слугу-бету, так что это что-то новенькое. — Отец, — Джисон делает шаг вперёд. Теперь, когда он знает причину гнева отца, он немного увереннее чувствует себя в этой ситуации и может выйти из неё с минимальными потерями. — Я ушёл сам, по своей воле; на самом деле это он привёл меня обратно во дворец. Король полностью повернулся к нему, и вся храбрость, которую Джисону удалось собрать, тут же испарилась. Для омеги его отец был необычайно высок и обладал телосложением, которое могло бы посрамить некоторых слабых альф. Возможно, все зелья, подавляющие течку, которые он принимал на протяжении многих лет, превратили его в нечто, не похожее на омегу. — Ты пытаешься защитить этого бету, сын мой? — Хан Муёль делает шаг вперёд; Джисон инстинктивно отступает на шаг. — Конечно… конечно, нет, отец, — запинаясь, произносит он. — Я просто хочу сказать, что… я уверен, что у тебя есть гораздо более важные дела, которыми нужно заниматься. — Ты говоришь, гораздо более важные дела? Чем ты предлагаешь мне заняться, сынок? — Прежде чем Джисон успевает ответить, король поднимает указательный палец, украшенный кольцом из чистого серебра. — Должен ли я беспокоиться о твоих несуществующих навыках и беспокоиться о том, почему мой сын, сын короля, который может командовать тысячами одновременно, не может даже заставить бету покормить его, не прикасаясь к нему? Вопрос звучит как пощёчина, такая резкая, что Джисон вздрагивает. — Или мне стоит беспокоиться о твоей физической слабости, из-за которой ты, мой сын, не можешь поднять ни одного меча, не кряхтя от его тяжести? — Или мне стоит… — король подходит ближе, так близко, что огонь его гнева обжигает лицо Джисона, — …подумать о том, как прекрасно всё было бы, если бы двадцать лет назад закололи моего никчёмного сына, а не мою идеальную дочь? У Джисона на глазах тут же выступают слёзы. Он думал, что его уже не трогают такие слова — в конце концов, он не в первый раз их слышит, — но, очевидно, достаточно одного предложения, чтобы разрушить все стены, которые он возводил годами, чтобы защититься от такого вторжения. Король делает шаг назад, явно довольный реакцией на свои слова. — Всё, чего хочет король, — говорит он, слегка повышая голос, чтобы его было слышно по всей территории, — это иметь наследника, который будет достаточно силён, чтобы унаследовать трон и королевство, построенное его кровью и потом. Но когда тебе достаётся короткая палка, у тебя нет другого выбора, кроме как связать её с более длинной, чтобы получить желаемый результат. Джисон хмурится. Ему кажется, или отец вдруг стал говорить бессмыслицу? Он переводит взгляд на Сынмина, который всё ещё лежит на земле. Заметив такое же растерянное выражение на лице своего охранника, он чувствует себя немного лучше. — Отец, — он делает шаг вперёд, — что… что ты такое говоришь? — Как и ожидалось, ты такой же тупой, как всегда. О чем я говорю? Я думаю, тебе совершенно ясно, о чем я говорю. — Король широко разводит руки, и улыбка, сухая и жестокая, появляется в уголках его губ. — Ты выходишь замуж… Его руки опускаются, улыбка исчезает. — …за альфу.

***

«Так легко скрыть преступление», — думает Хёнджин, наблюдая за тем, как рассвет медленно, неохотно выползает из-за горизонта, словно вор, крадущийся в ночи. «Всё, что нужно сделать, — это заставить замолчать всех свидетелей и похоронить всех жертв. Если эти два важных игрока исчезнут, будет ли вообще какое-то преступление? И будет ли это вообще преступлением, или это просто несчастный случай?» Хёнджин инстинктивно сжимает пальцы на балюстраде, поверхность которой под его прикосновением ледяная и слегка влажная. Скоро должно наступить лето, но ледяные шапки на горных хребтах, граничащих с их королевством, ещё не растаяли, озёра остаются замёрзшими, и каждый раз, когда он выходит из своих покоев, его окутывает леденящий душу холод, пронизывающий весь дворец. Если на небе и есть солнце, он не видит его и не чувствует его тепла. — Ты же не собираешься перепрыгнуть, верно? Хёнджин вздыхает и оборачивается, чтобы увидеть Ли Минхо, своего предполагаемого «охранника», который подходит к нему, скрестив руки на груди, с выражением лица, делающим его похожим на пожилую матрону. Он и одет соответствующе: в тёмные одежды, волочащиеся по гранитному полу, и с высоким воротником, отороченным мехом, который закрывает половину его лица. Если бы не ножны, висящие на поясе, и дюжина клинков, которые, как знает Хёнджин, спрятаны под всеми этими слоями одежды, Минхо можно было бы принять за Мрачного Жнеца. — Я не собирался, — наконец отвечает он, скользя взглядом по фигуре Минхо, прежде чем снова посмотреть ему в лицо, — до того, как ты решил появиться и нарушить мой покой, то есть. — Покой? — усмехается Минхо, подходя и вставая рядом с ним на балконе. — В этом богом забытом месте не найти покоя. — Он крепче обхватывает себя руками, и Хёнджин ухмыляется, видя, как у Минхо краснеют нос и уши и как каждый раз при вдохе из него вырывается облачко пара. — Подожди ещё немного, — отвечает Хёнджин, снова переводя взгляд на горы и едва различимый горизонт. — Скоро мы отправимся в действительно тёплое место. — За горы, за леса, за всё, что Хёнджин когда-либо знал. — Ты в этом уверен? — Конечно, — теперь настала очередь Хёнджина усмехнуться. — Каким бы я был мужем, если бы не навестил королевство своего супруга? — Я не о путешествиях говорю, Хёнджин. Хёнджин поджимает губы. Он точно знает, о чём говорит Минхо, но не понимает, почему тот снова поднимает эту тему, ведь они уже сотни раз обсуждали её. Он решает не отвечать. Очевидно, Минхо использует это молчание как возможность снова озвучить свои постоянные сомнения. — Я по-прежнему считаю, что брак — не единственный и даже не самый правильный способ сделать это. Должно быть что-то ещё, что мы можем сделать, что не потребует от тебя такой — такой интимной связи с другим человеком, тем более с другим наследным принцем. — Я не особо стремлюсь к близости с наследным принцем, сыном убийцы, — отвечает Хёнджин, — так что, если ты знаешь какой-то другой способ, скажи мне, я весь во внимании. Минхо молчит, его губы сжаты в тонкую линию, а взгляд становится жёстким. Хёнджин смотрит на него, приподняв брови в молчаливом вопросе «Ну?», а затем отворачивается. — Я так и думал, — снова вздыхает он и позволяет раздражению немного улетучиться. — Другого способа нет, Минхо. Нам нужен королевский омега, и он нужен нам здесь, в этом королевстве. — Женитьба на нём и приезд сюда не гарантируют, что он будет делать всё, как мы хотим, — отмечает Минхо. — Как ты собираешься его убедить? — Если хотя бы двадцать процентов слухов о нём правдивы, его не придётся ни в чём убеждать. Он сделает это сам, потому что он такой человек. Минхо усмехается и закатывает глаза. — Ты ещё и заявляешь, что знаешь его и тому подобное. Ты забыл, что даже не знаешь, как его зовут и как он выглядит? Хёнджин пожимает плечами. — Неважные детали. — Ты хочешь, чтобы я отправил шпиона, который всё это выяснит? — Не утруждайся. Через несколько дней мы отправимся в Хэан; я сам всё о нём разузнаю. А пока… — Хёнджин оборачивается и обнимает Минхо за покрытое мехом плечо. — …я хочу, чтобы ты, мой дорогой друг, приготовил для меня тёплую ванну. Вести себя как наследный принц гораздо утомительнее, чем кажется. — Ты являешься наследным принцем. — Ещё нет. Я не наследный принц, пока на моей голове нет короны. Минхо бросает многозначительный взгляд на серебряный обруч, спрятанный среди тёмных локонов Хёнджина. — Та самая правильная корона, — поправляется Хёнджин. — Только правильная корона делает человека наследным принцем, так говорил мой отец; всё остальное — просто дорогой металл. — Просто чтобы ты знал, — говорит Минхо, отмахиваясь от руки Хёнджина, — когда ты получишь свою правильную корону обратно, я больше не буду готовить для тебя ванны. — Не волнуйся. Если всё пойдёт хорошо, через неделю я женюсь и больше не буду просить тебяготовить для меня тёплые ванны. Взгляд Минхо тут же становится подозрительным. — А если всё пойдёт не так как надо? Хёнджин улыбается и пожимает плечами, сбрасывая с них тяжёлую шубу. — Тогда тёплая ванна будет наименьшей из моих проблем.