Создание монстров.

— Он не был… серьёзен в этом вопросе, не так ли? — Трудно сказать, Ваше Высочество, — отвечает Феликс, развалившись на подушках на полу, прислонившись головой к резным шкафам и прижав к губам длинный бамбуковый мундштук. Дым лениво вьётся вокруг трубки, оседая на рукавах его ханбока, пока он обдумывает вопрос. — Ни один из советников, приходивших за последние пару месяцев, не упоминал ничего подобного, даже под действием наркотиков или алкоголя. Вздохнув, Джисон берёт деревянную лопатку и снова медленно перемешивает жидкость в кастрюле. Она ещё не пузырится, но он чувствует, как с каждой секундой внутри неё нарастает энергия. — Надеюсь, это просто очередная его пустая угроза, — шепчет он почти как молитву, когда на тёмно-зелёной поверхности начинают образовываться и лопаться маленькие пузырьки. — И ничего больше. — Когда он в прошлый раз угрожал тебе, он действительно отправил тебя в изгнание, как и обещал, — замечает Феликс, склонив голову набок и глядя на принца. — Кто сказал, что в этот раз он не поступит так же? — Изгнать меня — это совсем не то же самое, что выдать меня замуж за… — Джисон не может заставить себя произнести следующее слово. Оно тяжелым грузом ложится у него на языке, ожидая, когда его назовут, как дух из старых мифов. — Меня должны были сослать на два года, — говорит он вместо этого, — но люди протестовали… — Я всё равно не понимаю почему, — Феликс качает головой, выпуская ещё одно кольцо дыма. — Ты худший наследный принц, которого когда-либо видело это королевство. — …и меня вернули всего через два месяца, — заканчивает Джисон, бросая на Феликса раздражённый взгляд. Однако в его сердце теплится надежда. Любят его или нет, он всё ещё наследный принц Хэана, скорее символ, чем человек, а жители этого королевства больше всего на свете ненавидят, когда их символ забирают. — Им было так трудно смириться с изгнанием своего принца. — Джисон снова медленно помешивает жидкость. — Не думаю, что они будут благосклонны к этому союзу. — Благосклонны? — Феликс усмехается, отводя трубку от губ. — Если Его Величество действительно планирует заключить этот брак, в городе начнутся беспорядки. И не те, которые мы сможем контролировать с помощью нашей силы. Заключать брачный союз с альфами? — он качает головой, снова поднося трубку к губам и делая глубокий вдох. — Это просто очередная война, которая вот-вот начнётся, вот и всё. Таких слов, даже от омеги, было бы достаточно, чтобы отправителя этих слов бросили в самое глубокое подземелье. Джисон бросил на него предупреждающий взгляд — в конце концов, он не может использовать свой титул, чтобы защитить кого-то, — но Феликс лишь пожал плечами и продолжил наполнять лёгкие дымом. Что ж, меньшего и не ожидаешь от того, кто зарабатывает на жизнь, шпионя за всеми высокопоставленными омегами в королевстве. Каким бы наглым он ни был, Феликс не ошибается. Альфы. Одна только мысль о людях, которые живут в королевстве Тайшен за густыми лесами Гвонрима и в горах Чонака, заставляет его содрогнуться. Однако эта инстинктивная реакция вызвана не только страхом; во многом она обусловлена отвращением — отвращением, которое возникает из-за всех историй, которые он слышал, из-за всей известной ему истории. Он не сомневается, что, когда альфы Тайшена услышат слово «омега», они отреагируют так же, хотя, учитывая то, что они сделали, те не имеют права злиться. Стыдно им должно быть за то, что они предали доверие своих союзников и ударили всех в спину. Варвары. Джисон инстинктивно сжимает ложку. Варвары, все до единого. Ведь его отец пытается выдать его замуж за одного из них. Даже если это пустая угроза — а Джисон знает, что это так, — это худшее из всего. — Вот, выпей. — Белая фарфоровая чашка скользит по полу в его сторону. — Ты снова волнуешься. Одного вида чашки и бесцветной жидкости внутри достаточно, чтобы все тело Джисона расслабилось. За час, последовавший за заявлением его отца, он уже выпил четыре таких стакана подряд. Пить больше не желательно, но по какой-то причине он этого не чувствует себя пьяным. Ни расплывчатого зрения, ни беспорядочных мыслей. Феликс прав. Он волнуется, поэтому ещё не пьян. Если он хочет достичь того состояния туманного блаженства, в котором его разум и тело работают лучше всего, ему нужно выпить ещё. Ему нужно выпить ещё. Он берёт чашку и выпивает всё до дна. Жидкость обжигает горло, на лице появляется гримаса, но затем в животе разливается тепло, и он вздыхает и качает головой, отгоняя тревожные мысли. Брак с альфой? Этого никогда не случится; его отец не такой жестокий. Он снова пододвигает чашку к Феликсу. — Налей мне ещё. Феликс ухмыляется, откладывает трубку и берёт кувшин с рисовым вином. — Как пожелаете, Ваше Высочество. Беспокойство по поводу маловероятного брака постепенно отходит на второй план по мере того, как ночь становится всё темнее, а их разговоры переходят к более важным и более вероятным сценариям. Несмотря на склонность Феликса высказывать своё мнение, что порой может раздражать, он хороший собеседник — отчасти потому, что он симпатичный, но в основном из-за того, сколько информации тот выдаёт каждый день. Он точно знает, как обращаться со словами. Феликс знает, как направить разговор в нужное русло, как вытянуть ответы из тех, кто не хочет их давать. Люди, особенно пьяные, поначалу этого не замечают, а если и замечают, то его красота с лихвой компенсирует его любопытные, зачастую навязчивые вопросы. Как и любой другой доверчивый омега, забредающий в бордели, Джисон однажды попался в ловушку Феликса. В пьяном угаре и жгучем желании получить разрядку он не мог отвести взгляд от светлых заплетённых в косу волос, нежных веснушек и блестящих губ. Когда через некоторое время он наконец пришёл в себя, Феликс улыбался ему сверху вниз и спрашивал о бете по имени Сынмин. Тогда-то Джисон и понял, что сболтнул лишнего. Однако это было больше пяти лет назад. По какой-то необъяснимой причине Феликс согласился на его предложение, и хотя Джисон всё ещё немного настороженно к нему относится, за эти годы он получил достаточно информации — достоверной информации — чтобы начать в какой-то степени доверять ему. Иногда, когда он чувствует себя немного более одиноким, чем обычно, он даже считает Феликса своим другом. Сегодня, пожалуй, один из таких дней. Слова отца до сих пор звучат у него в ушах, и, сколько бы раз он ни говорил себе, что привык к этому, его сердце сжимается каждый раз, когда он закрывает глаза и думает об этом. В такие моменты Хан обычно сбегает из дворца, но, учитывая то, что произошло ранее, он решил этого не делать. Не потому, что он беспокоится о благополучии своего стража, конечно. Джисон беспокоится только о том, что, если отец снова поймает его на побеге, он окажется на земле, кашляя кровью и с трудом дыша. Что ж, ночь во дворце не так уж плоха. Все уснули, включая его отца-тирана, и он наконец-то достиг того состояния блаженства, когда может просто сосредоточиться на том, чтобы жидкость в котле приобрела нужный цвет, и впитывать всю информацию, которую выдаёт Феликс. Советник Кан пытается превзойти советника Чоя и отобрать у него должность министра кадров (ничего нового). Мастер Юль, министр обрядов и главный жрец дворца, собирается выдвинуть предложение о строительстве ещё одного храма, посвящённого господину Хаону (в районе омег их уже около сотни, но, как говорится, чем больше храмов, тем больше довольны боги). Королевский генерал Со Ханюль подаёт прошение о возведении ещё одного слоя внешней стены королевства (она и так четырёхслойная; очевидно, это паранойя в чистом виде). — И, — Феликс слегка сдвигается, чтобы наклониться вперёд, — ходят слухи, что «энигмы» снова были замечены… у берегов нескольких прибрежных городов. Джисон замирает, а затем усмехается. — Люди будут говорить что угодно, если напьются. — Но… — Передай мне вон ту банку, пожалуйста. — Джисон машет рукой в сторону деревянных полок, стоящих вдоль стены. — Ту, в которой синие осколки. Феликс делает то, что ему велят, и достаёт нужную банку из дюжины других, стоящих на полках. — Что это? — спрашивает он, хмурясь и протягивая банку. — Азуритовая пыль. — Джисон открывает баночку и высыпает несколько кусочков в котелок. Зелёная жидкость тут же бледнеет и становится бирюзовой, переливаясь в свете жаровни. — Считается, что это продлевает жизнь. — Вы же знаете, что, как бы долго ни длился его эффект, это всё равно будет искусственный феромон, — отмечает Феликс. — Не думаю, что он может заменить естественный запах омеги. — Не важно, что ты думаешь, Феликс, — огрызается Джисон, вероятно, впервые за вечер, и поднимает наполненный стакан, чтобы допить его содержимое. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он ставит стакан на пол и снова берёт ложку. — Я не единственный омега, родившийся с такими ограниченными способностями, — добавляет он, и его голос становится немного тише, когда алкоголь начинает действовать. — В истории нашего королевства было много таких. Чтобы усилить свои способности, вам просто нужно научиться вырабатывать достаточное количество феромонов. Неважно, даст ли вам это бог или вы сделаете это сами. Феликс не спорит, хотя, похоже, ему отчаянно хочется это сделать. Одержимость Джисона повышением уровня своих феромонов — и, как следствие, усилением своей власти — проходит через череду взлётов и падений. В некоторые дни, когда он может вдоволь нагуляться и напиться, он почти забывает о наполовину готовом зелье и стопках книг, которыми он заполнил свою мастерскую. В те дни, когда ему жестоко напоминают о его неспособности что-либо сделать, Хан может быть замечен за тем, что щурится, глядя на кипящие кастрюли, и бросает в них загадочные ингредиенты в надежде, что это сработает. — Феликс, дай мне… — Джисон замолкает, вглядываясь в стеклянные банки на полках. Его брови хмурятся, когда он не находит ту, которую ищет. — Где зелёная смола ветивера? Я же говорил ему… Как по сигналу, дверь в его мастерскую распахивается, и в комнату вваливается Сынмин, пыхтя и отдуваясь, как будто у него последний вздох, и держа в руках стеклянную банку, которая вот-вот выскользнет из его потных ладоней. — Ваше… Ваше Высочество, — задыхается он, едва не падая перед Джисоном, пытаясь поклониться и протянуть банку. — Смола, которую вы просили. Джисон выхватывает банку у него из рук с презрительным выражением лица. — Почему ты так долго, бета? Я отправил тебя два часа назад. — Прошу прощения за задержку, Ваше Высочество, — следует ответ, произнесённый сквозь тяжёлое дыхание. Левая щека Сынмина всё ещё опухшая после удара, кожа покрылась фиолетовыми и синими пятнами; очевидно, ему больно говорить. — В королевской аптеке закончилась именно эта смола, а все остальные магазины в это время уже закрыты. К счастью, я нашёл старика, который продавал её у моста Наксу. — Мост Наксу? — Джисон хмуро смотрит на своего стража. Мост Наксу, последний из пяти мостов, соединяющих район бет с районом омег, находится почти на окраине города. На лошади туда ехать больше часа. Пешком, наверное, около трёх. Будем надеяться, что у его стража хватило ума выбрать первый вариант. — Что ж, можешь идти, — Джисон отмахивается от него. — Ты мне не понадобишься до конца ночи. Будучи человеком с характером, Сынмин не подчиняется сразу. Он поднимает глаза, украдкой бросая взгляд на них обоих, и не нужно обладать даром чтения мыслей, чтобы понять, что у него на уме. Наследный принц сидит перед очередным своим безумным изобретением и опустошает большую банку рисового вина, развлекая проститутку, которая беззаботно пускает кольца дыма. Взгляд Сынмина слишком долго задерживается на Феликсе, как будто тот лишает его дара речи одним своим присутствием. Когда Феликс подмигивает ему, глаза Сынмина расширяются от удивления. — Бета, — на челюсти Джисона дергается мышца, когда он пытается удержаться и не переломить деревянную ложку в руке надвое. — Я сказал, уходи. — Да, Ваше Высочество. — Сынмин поднимается, слегка пошатываясь, и, ещё раз быстро поклонившись, разворачивается и уходит. Его сапоги слегка прихрамывают при ходьбе по деревянному полу, но к тому времени, как Джисон поднимает взгляд, чтобы посмотреть, дверь уже закрывается. — Это… один отвратительный синяк, — тихо присвистнув, Феликс снова поворачивается к Джисону. — Ваше Высочество, не стоит ли вам позвать лекаря? Джисон усмехается. — Если я буду нанимать лекаря для каждого раненого слуги в этом дворце, то с таким же успехом мог бы сам открыть лазарет. — Его избили из-за тебя, не так ли? — И что? — Джисон пожимает плечами и наклоняется, чтобы посмотреть на книгу, лежащую рядом с жаровней. — Как сказал мой отец, это его вина, что он не выполняет свою работу, а не моя. — Но… Джисон машет свободной рукой, прерывая Феликса, прежде чем тот успевает что-то сказать. — Хватит тратить моё время на такие бесполезные темы. Возьми вон ту баночку с сандаловым деревом. Феликс вздыхает и качает головой, но всё же делает то, о чём его просят. Пока он ищет нужный ингредиент, Джисон открывает баночку, которую принёс Сынмин, и зачерпывает немного смолы зелёного ветивера, как указано в книге, и бросает её в кипящую бирюзовую жидкость. Она сразу же опускается на дно, но, в отличие от того, что написано в книге, цвет жидкости не меняется на полупрозрачный серебристый. Он остаётся прежним даже после того, как Джисон добавляет в жидкость порошок сандалового дерева. Разочарованный Джисон вздыхает и берёт бокал вина, который налил для него Феликс. Он выпивает его залпом, и на этот раз, когда к нему возвращается ясность ума и спокойствие, мир просто слегка кружится. — Ваше Высочество. — Феликс придвигается ближе, держа трубку в одной руке, а другой опираясь на плечо Джисона. Рискованный ход, но он срабатывает: напряжение покидает тело принца. Однако от его слов Джисон снова напрягается. — Он снова отправился в район бет… сегодня вечером. Джисон замирает. — Продолжай. — Ваш золотой браслет с двадцатью одним кристаллом… он продал его некоему Чхве Суёлю за пятьдесят медных. Сейчас на его счету четыреста шестьдесят пять медных. Джисон даже не пытается сдержать улыбку, которая расплывается по его лицу. — Четыреста шестьдесят пять медных? — усмехается он про себя. — Он думает, что сможет начать новую жизнь с такой суммой? — Он думает, что сможет уйти, вот что он на самом деле хочет спросить, но вопрос ясно читается на его лице. — Не пора ли вам что-то с этим сделать, Ваше Высочество? — спрашивает Феликс, нахмурившись. — Сегодня его ударили, потому что он не уследил за вами прошлой ночью, а не уследил он за вами прошлой ночью, потому что был слишком занят тем, что закладывал ваши драгоценности. Думаю, вам стоит поговорить с ним, это его приструнит… Джисон снова машет рукой. — Оставь его в покое. Пусть продаёт мои драгоценности, пусть копит деньги, пусть думает, что может уйти. — Но если ему удастся накопить достаточно, разве он не сможет… На этот раз принц Омега заставляет своего шпиона замолчать не взмахом руки, а пронзительным взглядом. — Я не позволю ему уйти. Он мой. Мой слуга, мой страж, моя игрушка. Понятно? Феликс смотрит на него пару секунд, немного опешив от угрожающего тона, которым произнесены эти слова, а затем тихо вздыхает и снова подносит трубку к губам. — Ты позволишь ему и дальше мечтать о несбыточном? — спрашивает он, прежде чем сделать глубокий вдох. Из трубки вьётся дым, окутывая его лицо. — Вы слишком жестоки, Ваше Высочество. — Конечно, я такой. — Джисон смотрит на бурлящую жидкость в котле перед ним — жидкость, которая отказывается становиться серебряной. — Ты забываешь, кто мой отец.

***

Как только Сынмин возвращается в свою комнату, он без сил падает на кровать, стоящую у стены. Каждая мышца и каждая косточка в его теле болят, от суставов пальцев ног до волосяных фолликулов, и при каждом вдохе в груди что-то хрипит. Было безрассудно и даже опасно бежать к мосту Наксу и обратно за такой короткий промежуток времени только ради банки растительного сока. Ему следовало бы придумать оправдание, сказать принцу, что все магазины поблизости уже закрыты, возможно, даже сообщить ему, что Его Величество запретил им обоим входить в конюшни в течение недели. Он машинально прижимает руку к опухшей левой щеке. Первоначальная ослепляющая боль почти утихла, оставив после себя лишь тупую пульсацию в мышцах, но воспоминания остались. Страх, растерянность, шок… всё это остаётся. Он сворачивается калачиком, слегка дрожа, несмотря на тёплую погоду, и так бы и лежал до рассвета, если бы не стук в дверь. В первый раз он не обращает на это внимания, надеясь, что тот, кто это делает, уйдёт сам. Но он происходит снова, во второй, а затем и в третий раз. После четвёртой попытки раздаётся «Сынмин?», произнесённое тихим, слегка хриплым голосом, который он узнает где угодно. Вздохнув, он подходит и открывает дверь. — Чанбин-хён, что… — Какого чёрта? — шепчет Чанбин, широко раскрыв глаза, и Сымину требуется неприлично много времени, чтобы понять причину такой реакции. Осознав это, он тут же снова прижимает руку к своей повреждённой щеке. «О нет», — думает он, «надо было надеть плащ.» — Хён, ничего страшного, — говорит он, выдавливая из себя улыбку, которая выглядит неестественной из-за опухшей щеки. — Ты не должен… Чанбин в мгновение ока оказывается в комнате и хватает его за руки. Его хватка не жёсткая — она никогда не бывает жёсткой, несмотря на то, что он намного мускулистее, — но именно выражение его лица останавливает Сынмина. Он никогда раньше не видел его таким злым. — Хён, — Сынмин пытается переключить внимание друга на себя, но безуспешно. Чанбин продолжает смотреть на его разбитую щёку, и с каждой секундой выражение его лица становится всё мрачнее. — На самом деле ничего страшного, это был просто… — Это Его Величество, не так ли? Сынмин слегка отстраняется. — Как ты… — Стражники… — Чанбин с трудом сглатывает, наконец отрывая взгляд от его щеки и переводя его на щёки. — Я слышал, как они говорили о том, что Его Величество был на тренировочной площадке. Они сказали мне, что он… он ударил тебя из-за чего-то, что ублюд… Его Высочество…сделал, и я… Я пытался найти тебя, но не смог, нигде не смог. — Я ходил по делам, хён. — Сынмин пожал плечами с грустной улыбкой на лице. — Как обычно. Чанбин слегка сжал его руки, давая выход своему разочарованию, но, прежде чем оно полностью завладело им, он отпустил его и нежно взял за руку. — Иди сюда. — Он подвёл его к матрасу на полу и усадил, а сам сел рядом. Из-под своего защитного комбинезона он достал маленькую баночку с чем-то зеленовато-белым. — Что это? — Сынмин хмурится и придвигается ближе, чтобы лучше рассмотреть. — Это хлебно-мучной компресс. — Чанбин откручивает крышку и ставит её на стол. — Моя мама говорит, что он может уменьшить боль и отёк за час. — Тётя Со своими знаниями может соперничать даже с лучшими королевскими целителями, — Сынмин пытается рассмеяться, но вместо этого издаёт лишь тихий фырк и снова хватается за щёку. Он и не знал, что смеяться может быть так больно. — Сиди смирно, — Чанбин одной рукой зачерпывает немного пасты, а другой аккуратно поворачивает щёку Сынмина к свету, — и не двигайся. Всё то время, пока Чанбин наносит пасту на синяк, Сынмин сидит неподвижно. Он не шевелится, не вздрагивает, даже не шипит, когда паста впервые касается его кожи и по лицу пробегает острая боль. Она быстро проходит, оставляя после себя лёгкую прохладу, которая приносит ему столь необходимое облегчение от непрекращающейся пульсации. Он вздыхает, и на его губах невольно появляется улыбка. Чанбин на секунду замирает, его взгляд устремляется к непринуждённой улыбке Сынмина, но он откашливается и переключает внимание на свою задачу, пока его не поймали на подглядывании. — Спасибо, хён. — Слегка улыбнувшись, Сынмин потёр пальцем пасту, которая уже начала подсыхать на его щеке. — Мне уже намного лучше. — Наноси его каждый вечер перед сном. — Чанбин закрывает баночку и ставит её рядом с матрасом. Тихим, едва слышным шёпотом он добавляет: — Я могу помочь тебе с этим, если хочешь. — Ты слишком добр, хён, — дразнит его Сынмин, протягивая руку, чтобы обхватить запястье Чанбина и прижаться к нему своей целой щекой. — Слишком добр. К его удивлению, Чанбин не бьёт его по лбу и не отталкивает, как обычно. Вместо этого он просто смотрит на него сверху вниз, часто переводя взгляд на обесцвеченную щёку, прежде чем снова посмотреть на друга. В лунном свете, проникающем через крошечное окошко в стене позади него, глаза Чанбина кажутся мрачными, в них читается что-то невысказанное. Улыбка Сынмина слегка дрогнула. Я зашёл слишком далеко? Прочистив горло, он убирает руки с плеч друга и отстраняется. — Прости, хён, я просто… — Сынмин. Чанбин пару мгновений колеблется, а затем медленно протягивает руку и берёт ладонь Сынмина в свою. Загорелые и мозолистые от тренировок на солнце, его руки ничем не отличаются от рук любого другого охранника, ничем не отличаются от рук Сынмина, но в его нежных объятиях рука Сынмина кажется маленькой и хрупкой. Он сглатывает, не в силах оторвать взгляд от их соединённых рук. — Сынмин, ты… — Чанбин облизывает губы, чувствуя, как его сердце бешено колотится, — …ты пойдёшь со мной на Фестиваль Солнца? Сынмин моргает и поднимает взгляд. — А? Несмотря на замешательство, которое можно заметить на его лице, он знает, что такое Фестиваль Солнца. Откуда он знает? Фестиваль Солнца, отмечаемый в начале лета, — это день радостных торжеств, организованных в знак благодарности Хаону, богу солнца, за то, что он дарит им своё тепло и свет. Хотя бетам категорически запрещено поклоняться богу (омеги верят, что на них обрушится несчастье, если такие низшие существа, как беты, хотя бы попытаются воскурить благовония в его честь), в день Фестиваля Солнца жителям района бет разрешено проводить собственные торжества. По словам других стражников, которые слышал Сынмин, эти «торжества» ничем не отличаются от того, что обычно происходит в районе бет по ночам. Лавки, торгующие жирной жареной едой, таверны, битком набитые людьми, ищущими дешёвых развлечений, женщины в своих лучших нарядах, кружащиеся под фальшивую музыку на рыночной площади. Единственное исключение — когда колокол отбивает полночь, всего один день в году, и омеги толпами собираются на берегу реки и запускают бумажные фонарики. Беты, стоящие далеко на другой стороне, могут только наблюдать, как в небо поднимаются золотистые лучи. Господин Хаон, даруй нам ещё одно счастливое лето и хороший урожай, — молятся омеги. И смилуйся над Его Высочеством; даруй ему ещё один год крепкого здоровья. Потому что Фестиваль Солнца знаменует не только начало лета, но и приходится на канун дня рождения наследного принца. Настроение Сынмина тут же портится. — Хён, я не могу… — Я знаю, что в тот день ты должен был оставаться рядом с Его Высочеством. — Чанбин сжимает его руку и придвигается ближе. — Но ты всегда можешь попросить одного из других стражников, например Чонина, присмотреть за принцем в это время, не так ли? И это всего на несколько часов, просто… просто пару часов. Мы пойдём в город, немного погуляем, посмотрим на фонари, а потом вернёмся. Его Высочество даже не заметит. Сынмин прикусывает губу, обдумывая предложение. Это неплохой план: Чонин тоже входит в отряд личной охраны принца и может занять его место на пару часов. Но после того, что произошло сегодня….Сынмин почти уверен, что, если он снова оставит принца одного и тот попадёт в какую-нибудь передрягу, на этот раз дело не ограничится простой пощёчиной. Единственный правильный ответ здесь — отказаться, но Чанбин выглядит таким серьёзным, таким уверенным в своём плане, что слова отказа застревают у Сынмина в горле. Вместо этого он говорит: — Я подумаю об этом, хён, — на его лице появляется натянутая улыбка. — До фестиваля ещё больше недели, я уверен, что к тому времени мы что-нибудь придумаем. Ответ, каким бы двусмысленным он ни был, похоже, удовлетворяет Чанбина (возможно, его успокаивает слово «мы» в предложении), и на его губах появляется улыбка облегчения. Он не настаивает на своём предложении, давая ему время подумать, а просто остаётся рядом, рассеянно перебирая его руки и пальцы, пока они говорят о других, более лёгких вещах. О других охранниках, других жизнях, других мирах. Сынмин рассказывает ему о том, как король пригрозил принцу женитьбой на альфе. Чанбин отмахивается и напоминает ему, что король всегда угрожает подобным образом, когда его сын делает что-то, что ему не нравится. — Если бы все угрозы Его Величества сбылись, — говорит Чанбин, — Его Высочество был бы сослан тридцать один раз, двадцать раз брошен в темницу, выдан замуж как минимум в пятнадцати разных королевствах и казнён как минимум дважды. Время от времени его взгляд падает на пасту, высыхающую на щеке Сынмина, и его лицо слегка мрачнеет, но достаточно одной ободряющей улыбки Сынмина, чтобы он расслабился. Всё в порядке, хён, это не сильно больно, — говорит Сынмин, и, хотя синяк на его щеке говорит об обратном, Чанбин верит его лжи. Всё то время, что Сынмин сидит рядом с Чанбином, на его лице играет улыбка. Как только он уходит, улыбка исчезает с его лица. На смену ему приходит такое сильное изнеможение, что Сынмин откидывает голову на деревянную стену и удивляется, почему он продолжает притворяться перед Чанбином. Со Чанбин. Он друг, хороший друг, и Сынмин знает, что, если попросит, то получит помощь, о которой так мечтает. Чанбин поможет ему, и, возможно, если он покажет другу все деньги, которые накопил за последние несколько лет, его преступление — воровство — тоже будет прощено. Возможно, Чанбин поймёт, вероятно — возможно, они смогут вместе накопить денег и сбежать в одно из далёких островных королевств, где, по слухам, живут только беты. Обычные, нормальные беты, живущие обычной жизнью. Его пальцы тянутся к ушибленной щеке. Если он расскажет Чанбину о своих планах и способах побега, что тогда? Что, если из-за него у Чанбина будут проблемы? Что, если… что, если из-за Чанбина у него будут проблемы? В конце концов, они беты, и если кто-то и может подчинить их своей воле, то это омеги, которые правят ими. Вздохнув, Сынмин поднимается на ноги, слегка разминает мышцы, а затем присаживается на корточки рядом со своим продавленным матрасом. Деревянная панель под ним легко прогибается под его напором, и у него немного теплеет на сердце, когда он развязывает шнурок мешочка и смотрит на монеты внутри. Его сокровище. Сглотнув, он запускает руку в мешочек и осторожно, стараясь не шуметь, перебирает монеты, пока его пальцы не нащупывают что-то острое. Он давно не прикасался к нему, но его тело помнит каждую выемку и зарубку. Сынмин достаёт его и прижимает к себе, а затем разжимает кулак и смотрит на него. В отличие от серебра, золота или хрусталя, кулон из чёрного нефрита не сверкает и не переливается в мягком лунном свете. Вместо этого он словно впитывает свет, поглощая его своей глянцевой и гладкой поверхностью. Кулон имеет круглую форму, которая сама по себе красива, но только благодаря нефриту в центре, а с крючка наверху свисает длинная цепочка. Это ожерелье, похожее на хрустальные, которые носят омеги, но Сынмин понятия не имеет, как оно оказалось у него. На самом деле он знает только то, что центральный камень — это чёрный нефрит, потому что однажды слышал, как принц рассказывал одному из своих друзей-аристократов о том, как редко можно встретить этот камень и что, возможно, в мире не осталось ни одного такого после того, как энигмы были истреблены до полного исчезновения. Сколько монет он сможет получить за нее? Хотя Сынмин не знает, сколько стоит этот камень, он понимает, что сможет хотя бы купить билет на отплывающий корабль, если заложит это. Его пальцы сжимаются в кулак, а разум отказывается от этой перспективы. Он не может это продать. Нет, он не станет продавать это. Бросив последний взгляд на камень и его тёмную поверхность, он кладёт его обратно в мешочек, снова завязывает его, закрывает деревянную панель и поправляет на ней покрывало. Выпрямившись, он подходит к маленькому окошку и смотрит на низко висящую в небе луну. В щеке пульсирует боль, воспоминания давят на него, а разочарование, которое он испытывал последние два десятилетия, грозит поглотить его. Перед его мысленным взором невольно возникает образ покойной кронпринцессы. Он улыбается, вспоминая, что она заставляла его делать, когда он приходил к ней в слезах после того, как над ним поиздевались или отругали его. Смочить указательный и средний пальцы, прижать их к подоконнику и произнести следующие слова: — Я помню, что я — вода, небо и ветер, и я пройду и через это. Это никогда не облегчало ему жизнь, но давало силы выживать, когда становилось ещё труднее. Он и сейчас хотел бы обрести силу, хотя, стоя здесь в одиночестве, чувствует себя слабее, чем когда-либо.

***

— Прекрати. — Хёнджин хватается за грудь, впиваясь в неё пальцами так сильно, что на коже остаются синяки. — Прекрати, прекрати, прекрати! Это не прекращается, никогда не прекращается. Что-то извивается внутри его тела, корчится, горит, как огненный змей из мифов, а что-то жидкое, не совсем нечеловеческое, пытается процарапать себе путь к его горлу. Всё горит, всё болит, он не может сделать ни единого вдоха, не чувствуя, что вот-вот задохнётся. Его зрение двоится и троится, а боль, не похожая ни на что из того, что он испытывал раньше, охватывает его изнутри и грозит разорвать на части, конечность от конечности, мышцу от мышцы. Он сжимает пальцами простыни и сгибается пополам, крича от невыносимой боли. Прекрати. Прекрати. Прекрати. Нет. Где-то вдалеке что-то с грохотом распахивается, раздаётся слабый крик, но из-за шума крови в ушах Хёнджин ничего не слышит. Он обхватывает рукой горло и сжимает его, чувствуя, как что-то пытается вырваться наружу. Нет, нет, нет, оставайся внутри. Оставайся внутри. Перед глазами пляшут чёрные точки, но прежде чем он успевает задушить себя, кто-то хватает его за руки и заставляет посмотреть вверх. — Хёнджин! Хёнджин! Он ничего не может разглядеть в тумане, который его окружает. — Хёнджин, посмотри на меня! «Я смотрю», — хочет он сказать. «Я смотрю, но ничего не вижу. Я ничего не вижу, ничего не вижу. Он снова здесь, он снова здесь.» Кто бы это ни был, он, должно быть, услышал эти невысказанные слова, потому что размытое пятно исчезает. В панике он оборачивается, протягивая руку, чтобы остановить его и вернуть на место. Вслепую Хёнджин подходит к краю кровати, но прежде чем он успевает упасть, что-то ледяное обрушивается на него с силой тысячи валунов. Боль сразу же исчезает. Он задыхается, хрипит и с трудом вдыхает воздух, сжимая пальцы на обнажённой груди. К счастью, его горло ничем не забито, и он может дышать. Как только ему удаётся хоть немного прийти в себя, он сразу понимает, что кто-то облил его ледяной водой. И этот кто-то — не кто иной, как Минхо, который стоит у его кровати с пустой серебряной чашей в руке и неодобрительным, слегка раздражённым выражением лица, как будто он считает, что Хёнджин намеренно пытается покончить с собой посреди ночи, чтобы нарушить его сладкий сон. Вздохнув, Минхо ставит чашу на комод у кровати, топает к двери напротив и выходит. За ним следуют шёпот и бормотание. «Охранники», — вдруг понимает Хёнджин. «Должно быть, он разбирается с охранниками.» — Что ты им сказал? — Что тебе приснился кошмар. — Минхо возвращается и встаёт рядом с кроватью, скрестив руки на груди. — Вот почему ты кричал посреди ночи. Ничего нового, не о чем беспокоиться. Хёнджин откидывает назад свои мокрые волосы. Раздражение в его «защитном» голосе тоже его раздражает, но сейчас не время для этого, когда есть более важные вещи, о которых нужно беспокоиться. И раздражаться из-за них. — Он пытается выбраться. — Хёнджин прижимает руку к влажной коже на груди, пальцы рефлекторно скользят по шее, где всего несколько секунд назад что-то — кто-то— пыталось процарапать себе путь. — Этого не должно было случиться. Он… он не должен был появиться. — Но это происходит, Хёнджин, — вздохнув, Минхо садится напротив него. Несмотря на то, что сейчас середина ночи, он одет в свою обычную, украшенную мехом форму стражника, а сбоку у него неуклюже свисают ножны. — И это происходит всё чаще. — Почему с тобой такого не происходит? — выпаливает Хёнджин. Он старается не обвинять, но его тон выдаёт эмоции. — Каким образом у тебя всё в порядке? В ответ Минхо прижимает руку к своей груди. — Это тело обычного альфы-стража, Хёнджин, — отвечает он. — Его воля не так сильна, как у альфы королевской крови. Но ты… — он поднимает взгляд и хмурится. Хёнджин знает, что он видит. Бледная кожа резко контрастирует с тусклым светом в комнате, серые глаза широко раскрыты от паники и боли, длинные волосы безвольно свисают на плечи. Лицо, которое он привык считать своим за эти годы. — Он был принцем-альфой, — отмечает Минхо, — а их воля считается самой сильной из всех. И мы… мы уже не так сильны, как раньше. Затем на них опускается тишина, густая, тяжёлая и удушающая. Однако Минхо не даёт ей затянуться. — Нам нужно как можно скорее отправиться в Хэан, Хёнджин. Если это будет продолжаться, поползут слухи, а мы не сможем вечно оправдываться тем, что это был кошмар. Если это случится днём и кто-то увидит твои глаза… — Хорошо, — глубоко выдохнув, Хёнджин обеими руками откидывает назад мокрые волосы. — Хорошо, поедем. Минхо отшатывается, словно удивлённый. — Серьёзно? — Да, — кивает Хёнджин. — В послании, которое я отправил королю Хэана, говорится, что мы будем там через месяц, но ничто не мешает нам отправиться туда раньше. — А что, если они не пустят нас внутрь? Хёнджин усмехается. — Как будто они могут. — Они на самом деле могут это сделать, — замечает Минхо. — Ты забыл о четырёх слоях стен, которые они возвели вокруг всего своего королевства, особенно чтобы не подпускать альф? А поскольку мы находимся в телах альф, это защитит и от нас? — Это ты предложил нам поехать как можно скорее, так почему же ты теперь отказываешься? — Я не отказываюсь! — Минхо отступил назад, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Я просто хочу убедиться, что мы не будем действовать без чёткого плана. — У нас есть хороший план. Минхо закатывает глаза. — Да. План с браком. — Да, брачный план, — ухмыляется Хёнджин. Однако его уверенность длится недолго. Он снова тянется к своей груди, проводит пальцами по влажной коже, словно пытаясь нащупать что-то чужеродное, бурлящее внутри. Ирония в том, что он и есть это чужеродное нечто. — Мне нужен королевский омега, — бормочет он себе под нос, — не думаю, что смогу долго его контролировать. — Он смотрит на Минхо с решительным выражением лица. — Приготовься к завтрашнему выезду. — Завтра? — Почему ты так кричишь? — Я не кричу, — Минхо прочищает горло. — Я просто… у меня слишком мало времени, чтобы всё как следует организовать. — Мало времени, чтобы всё организовать, или мало времени, чтобы собрать весь свой багаж? — Хёнджин фыркает, а Минхо раздражённо поджимает губы. — Собирай вещи. Там тепло, тебе не понадобятся твои меха. И, — продолжает он, когда Минхо открывает рот, чтобы возразить, — если ты беспокоишься о том, чтобы «всё организовать», у нас впереди целая неделя пути, чтобы всё сделать. Кажется, это удовлетворяет Минхо, по крайней мере на данный момент, и после ещё нескольких жалоб и ворчаний он выпрямляется, чтобы уйти и подготовиться к путешествию. До рассвета осталось, наверное, пару часов, но из-за гор, которые окружают их со всех сторон, может показаться, что до него ещё столетия. — Ты уверен, что справишься сам? — спрашивает Минхо, прищурившись, как будто он ожидает, что Хёнджин снова начнёт кричать и задыхаться. — Ты хочешь, чтобы я остался с тобой до утра? Его предложение звучит любезно, но выражение его лица говорит о том, что он вынужден произносить эти слова под дулом пистолета. — Конечно, нет, — отвечает Хёнджин с оскорблённым видом. — Единственный, кому я позволю остаться со мной на ночь, — это моему мужу-омеге, и больше никто. — Зачем я вообще стараюсь быть добрым? — бормочет Минхо себе под нос, направляясь к двери, которая находится сбоку от книжных полок, выстроившихся вдоль одной из стен комнаты Хёнджина. — Надо было окатить его кипятком, а не холодной водой. Но в этом богом забытом месте даже кипяток… Остальная часть его бормотания растворяется в воздухе, когда его удаляющаяся фигура исчезает в темноте, а дверь за ним тихо закрывается. Хёнджин ещё несколько секунд смотрит на то место, где только что стоял его друг, а затем тихо вздыхает и встаёт с кровати. Босиком, в одних шёлковых штанах, он подходит к широкому балкону, выступающему с одной стороны комнаты, откуда открывается прекрасный вид на горы и земли, лежащие далеко-далеко за ними. Балюстрада холодная и твёрдая на ощупь, влажная от утренней росы. Это не подоконник, но сойдёт. Он прижимает указательный и средний пальцы к губам, облизывает их и снова прижимает к балюстраде. Тихим шёпотом он произносит: — Я помню, что я — вода, небо и ветер, и я пройду и через это.