Создание монстров.

Давным-давно, когда ветер, небо и вода только зарождались и только начинали познавать самих себя, существовала земля, единственная земля, простиравшаяся до самого горизонта. Первые обитатели спотыкались и ползали по ее бесплодной поверхности день и ночь напролет, их глотки пересыхали, кожа сморщивалась, пока они тщетно искали каплю воды и зернышко риса, чтобы обмануть смерть. Пока все боги наблюдали за тем, как эти смертные борются, молятся и просят сохранить им жизнь, только бог солнца Хаон сжалился над ними и решил вмешаться. Он убедил своего брата, бога реки Хвачхон, изменить русло и протечь через эту проклятую землю. Неподатливая почва смягчилась по воле бога реки и вскоре, благодаря могуществу Хаона, породила деревья, кустарники и растения, усыпанные такими крупными и вкусными плодами, что, как говорят, одного кусочка достаточно, чтобы утолить голод на несколько дней. Переполненные благодарностью, люди рыдали у ног Хаона и тут же назвали землю Хаан, благословенной солнцем. И день, в который проросло первое семя, начали отмечать как Фестиваль Солнца. По крайней мере, так утверждают легенды (точнее, королевские историки из Хэана). Сынмин всегда считал, — знал — что эта история не соответствует действительности. Как же иначе? Если за пределами этой земли не было других, то как быть с бесчисленными островными королевствами, которыми когда-то правили беты, а теперь они находятся под властью короля омег? Если за пределами этой земли не было других, то как быть с королевством Тайшен, расположенным в холодных горах Чонака, жители которого, как гласят легенды, поклоняются богине войны? И если эти боги так благосклонны, то где они сейчас? Наблюдают ли они за ним, ждут ли, когда он на коленях будет молить их о свободе и спасении? Возможно, это не имеет никакого значения, ведь эти боги ему не принадлежат. Резкий удар по запястью выбивает меч из его руки — и все посторонние мысли из его головы. — Эй! — кричит генерал, омега с блестящим от пота лицом, брызгая слюной из приоткрытого рта. — Что, во имя Хаона, ты творишь? Где твоя гребаная голова? — Простите, генерал. — Сынмин пытается сдержать гримасу боли, массируя ушибленное запястье. Его спарринг-партнер Чанбин тоже быстро извиняется — перед ним. — В следующий раз я буду осторожнее. — Вы, куски дерьма, просто продолжаете это повторять, — генерал повышает голос, оглядываясь на всех остальных солдат, собравшихся вокруг, ожидая очереди для поединка. — С вами всеми происходит одно и то же, каждый гребаный раз. «Извините. В следующий раз я буду осторожнее. Я отвлекся.» В настоящем бою эти оправдания не спасут ваши жизни! — Он с раздражением выхватывает свой меч и так же громко добавляет: — Не то чтобы ваши жизни стоили того, чтобы их спасать. Сынмин замирает на месте, как и другие солдаты на тренировочной площадке, даже те, кто тренируется на некотором расстоянии. За неделю до Фестиваля Солнца, до которого остался всего один день, король приказал всем четырём тысячам королевских гвардейцев, проживающих в дворцовом комплексе, увеличить время тренировок с четырёх до восьми часов в день. Отлынивать было нельзя, тем более что за ними присматривали генералы-омеги, что довольно иронично, учитывая, что эти генералы сами были не прочь расслабиться. Однако сегодня не он главный. Генерал Су Янь, должно быть, сегодня встал не с той ноги или выпил что-то очень вредное, потому что с тех пор, как он ворвался на тренировочную площадку на рассвете, сверкая на солнце красной мантией, словно пламя на фоне всего этого серого, из его рта не вылетало ничего, кроме проклятий и слюней. И того, и другого было предостаточно. Теперь он раскраснелся от гнева и с обнаженным мечом врывается на арену, отталкивая Чанбина в сторону, чтобы занять его место. Никто из пятисот солдат, собравшихся сегодня на площади, не понимает, что происходит. Наступает тишина, нарушаемая лишь тихим карканьем ворон над головой и отдаленными звуками подготовки к бою. Сынмин стоит, обхватив запястье, и ошарашенно смотрит по сторонам. — Ну что? — Генерал Су Янь тычет острием меча прямо ему в лицо. — Подними свой меч, бета. — Генерал, я… — Подними свой меч. Порыв ветра поднимается над пыльной землей, привнося с собой резкий и приторный запах дыма и ванили, от которого у Сынмина перехватывает дыхание. Солдаты, стоящие ближе к краю, тоже морщатся и кашляют, сбитые с толку приказом, но поскольку приказ адресован только Сынмину, он единственный, кто выполняет его. Он наклоняется, поднимает с земли свой деревянный тренировочный меч и принимает боевую стойку, слегка расставив ноги, как делал перед каждым спаррингом. Какая-то его часть, еще не смирившаяся с поражением, понимает, как глупо соглашаться на дуэль с генералом, особенно с тем, у кого настоящий меч с таким острым кончиком, что кажется, будто он рассекает воздух. Но другая его часть не может не думать: Он велел мне взять меч. Как я могу этого не сделать? — Сражайся. Сражайся. А как же иначе? «Не надо», — умоляет его приглушенная, логичная часть сознания. «Не сопротивляйся. У него настоящий меч, ты погибнешь. Моли о пощаде, извиняйся, но не сопротивляйся.» Как только эта часть его мозга берет верх и он выходит из оцепенения, на него бросается генерал Су Янь. Это крупный мужчина с брюшком, которое удерживается на месте только благодаря широкому золотому поясу, усыпанному кристаллами, но он быстрый — быстрее, чем кто-либо из них мог себе представить. Сынмин едва успевает поднять меч, чтобы защититься от сокрушительного удара. Сталь ударяется о дерево, летят щепки, одна из них даже царапает щеку Сынмина. — Прапрапрапрадед генерала участвовал в Чистке, — шепчет один из солдат своим изумленным товарищам. — Все говорят, что именно его отец научил Его Величество сражаться. Сынмин пытается сохранять ясность ума, вспомнить все, чему его учили на тренировках, и продолжает защищаться, но этот шепот, эти слова, доносящиеся до него, только усиливают его панику. На него обрушиваются безжалостные и непрерывные атаки. Один удар приходится на руку, другой — в бок. Порезы неглубокие, ему удается отразить удар до того, как лезвие войдет глубоко, но все равно больно. Он вот-вот умрет, с ужасом понимает он, когда его деревянный меч начинает раскалываться. Пройдет совсем немного времени, и от меча останется только щепка, которую можно разрубить. — Сынмин! — голос Чанбина прорывается сквозь приглушенный шепот собравшейся толпы. — Сынмин! Сынмин оборачивается на звук и замечает в толпе своего друга, который почему-то выглядит еще бледнее и испуганнее, чем он сам. На его лице читается чувство вины; хотя это Сынмин виноват в том, что не обратил внимания раньше, он знает, что, если он умрет прямо сейчас, Чанбин до конца жизни будет сожалеть о том, что выбил меч у него из рук. В учебных поединках мечи постоянно ломаются, и люди падают на задницу и выставляют себя на посмешище. Разница лишь в том, что на этот раз он погибнет из-за безобидной, здоровой дуэли. Он не хочет умирать. Эта простая мысль поражает его, как молния, пробивающая грозовые тучи. Не успев опомниться, он пригибается, чтобы увернуться от размашистого удара, и бьет тупым концом своего деревянного меча прямо по правой ноге генерала. Сапоги кожаные, прочные и хорошо сделанные, так что удар не причиняет особого вреда, но на пару мгновений застает генерала врасплох. И этих нескольких мгновений ему вполне достаточно. Пока генерал, пошатываясь, пытается восстановить равновесие, Сынмин наносит ему сокрушительный удар по коленям, от которого тот отлетает назад, и заканчивает мощным ударом по запястью — точно таким же, каким Чанбин вырубил его ранее, выбив меч из рук. Генерал с грохотом падает на спину, поднимая облако пыли, его меч с лязгом отлетает куда-то далеко, и на всех них опускается тяжелая тишина. Никто не шепчется, никто даже не дышит, все широко раскрытыми глазами смотрят на Сынмина, который стоит, тяжело дыша, с бесчисленных ран на теле капает кровь, а меч направлен прямо в лицо генералу. Он нарушил кодекс чести, напав на ноги противника, но, с другой стороны, ему не пришлось бы прибегать к таким бесчестным приемам, если бы генерал не решил использовать настоящий меч против его деревянного, плохо сделанного. По крайней мере… по крайней мере, он не мертв. — Ты… — генерал тычет в него толстым пальцем, унизанным золотыми и хрустальными кольцами, — ты отправишься в ад.

***

— Это… — Я не думаю… — Это он! — шепчет другая служанка, едва не выронив садовые ножницы, которыми она подстригала куст роз. — Его Высочество! — Проснулся утром? Он знает, что уже утро, верно? Джисон не обращает внимания на слуг, их шепот и взгляды, пока шагает по мощеному двору в сопровождении двух слуг и одного стражника, который часто спотыкается, пытаясь не отставать. По обе стороны от него из мраморных фонтанов, инкрустированных кристаллами, сверкающими в лучах утреннего солнца, бьют струи воды, а из подстриженных кустов распускаются цветы всех оттенков, когда солнечный свет заставляет их лепестки раскрываться. До Фестиваля Солнца остался всего день, и кажется, что все королевство Хэан сияет ярче, чем сам дворец Хаона. Красные фонари с выгравированными молитвами и надписями свисают с карнизов всех построек дворцового комплекса, все мощеные дорожки вычищены, отполированы и вымощены бесценными камнями, все фасады заново украшены цветами, драгоценными камнями, фонарями и еще большим количеством фонарей. На дворцовые кухни доставляют мешки с продуктами — от риса и муки до сои и креветок, — которые в день праздника превратятся в изысканные деликатесы. Обычно Джисону нет дела до всей этой шумихи, тем более что праздование приходится на канун его дня рождения. Как бы ни ненавидел его отец, король Хэана по традиции устраивает пир накануне дня рождения сына, и как бы Джисон ни презирал все эти притворства, он не может избежать обязательного застолья. Еще пару дней назад он с ужасом думал о дне Фестиваля и гадал, можно ли как-то исчезнуть без последствий, но вчера вечером его настроение изменилось. Все потому, что жидкость в котле наконец-то стала серебристой. Зелье, которое он варил последние два месяца, наконец-то, наконец-то, у него в руках. Феликс был поражен, его рот раскрылся от удивления, когда воздух наполнился ароматом мускуса и земли, побуждающим его попробовать зелье. Джисон отказался. «Пока нет», — сказал он. «Есть кое-кто, на ком я хочу это опробовать». Была уже поздняя ночь, Сынмин в полночь поменялся сменами с другим охранником, так что Джисону ничего не оставалось, кроме как напиться и лечь спать. В голове у него кружилось от волнения и алкоголя, он не мог уснуть всю ночь и впервые в жизни ждал, когда зазвонит колокол, возвещая о наступлении рассвета. Как только это произошло, он вскочил с кровати и бросился к двери, уверенный, что по ту сторону стоит Сынмин, одетый в свою обычную форму охранника, с маской притворного равнодушия на лице. Сынмин не ждал его на улице. Это был другой, гораздо более молодой стражник. Он не знал его имени, да и не особо хотел его узнавать. Не успел он спросить, где Сынмин — может, опять ворует и бездельничает, — как стражник упал на колени и начал бессвязно бормотать. Джисон успел разобрать только: — Сынмин… Генерал Ян… наказан. Это было все, что ему нужно было знать. Он сжимает кулаки, побелевшие костяшки пальцев белеют на фоне кожи, и врывается в королевский дворец, волоча за собой по деревянному полу подол бледно-зеленого халата и размахивая длинными волосами. Стражники у ворот, как и другие слуги, в шоке от того, что видят его здесь — прошло больше пяти лет с тех пор, как он в последний раз входил в это проклятое здание, — но они без вопросов его пропускают. Джисон подозревает, что они просто от неожиданности отшатнулись, но ему все равно, пока никто не пытается его остановить. В конце концов один из них, похоже, приходит в себя, потому что, когда он сворачивает в коридор, ведущий к Большому залу, навстречу ему раздаются шаги. — Ваше Высочество! — раздается позади него испуганный голос. — Ваше Высочество, подождите… Совет… Стражники у внутренних ворот выпрямляются, как по команде, едва его увидев, но вместо того, чтобы поклониться, открыть ворота и отойти в сторону, пытаются его остановить. — Ваше Высочество, — говорит тот, что слева, широко раскрыв глаза. На его мальчишеском лице читается неподдельная паника, когда он протягивает руку. — Ваше Высочество, Вы не можете… — Не смей пытаться меня остановить… — Джисон испепеляет его взглядом, — …мерзавец. Молодой стражник бледнеет. Перед лицом ярости, которая клубится вокруг принца, словно темная туча, он может лишь споткнуться, попятиться и надеяться, что его не заденет. Джисон бросает такой же предупреждающий взгляд на другого стражника, обещая ему немыслимые пытки, если тот хоть пискнет в знак протеста. Прежде чем остальные стражники успевают его догнать, он протягивает руку, прижимает обе ладони к резным двустворчатым дверям и распахивает их. Будь у него чуть больше сил в ногах, Хан бы выбил их. Что ж, учитывая, что весь зал замолчал, увидев его на пороге, он с таким же успехом мог просто выбить дверь. Пять лет. Прошло пять долгих лет с тех пор, как он в последний раз переступал порог этого зала, но, стоя здесь, Джисон снова чувствует себя двадцатилетним юношей, дрожащим под пристальным взглядом отца. Советники по обе стороны от него хмурятся и щурятся, глядя на него. В своих мыслях они оценивают его, задаваясь вопросом, как такого принца могли назначить наследником столь процветающего королевства. С той роковой ночи могли пройти десятилетия, но Джисон знает, что, когда его видят, все только и делают, что оплакивают смерть его сестры, покойной кронпринцессы. Любимой, прекрасной, той, кому было суждено править. На этот раз ничего не изменилось. Головы поворачиваются, взгляды становятся пристальными. Кто бы это ни был — советник, министр или писец, — все они демонстрируют одни и те же эмоции: сначала удивление, затем замешательство, а потом едва скрываемое презрение. Согласно легендам, солнечный свет должен делать все вокруг мягче и ярче, но когда тот же свет проникает через решетчатые окна с обеих сторон, лица людей кажутся жестче, страшнее, как будто в любую секунду их конечности удлинятся, зубы станут острее, и они набросятся на него, чтобы разорвать на куски. — Ваше Высочество. — Советник из правого ряда первым обретает дар речи. Он выходит вперед, его мантия сияет золотом и зеленью, а лицо — непроницаемая маска. Вероятно, советник Инь. — Заседание совета в самом разгаре, — замечает он, — если у Вас есть что… — Советник Инь, я вижу, что совет в сборе, я не слепой, — отвечает Джисон, входя в зал. Он обращается к советнику, но его взгляд и гнев направлены на человека, сидящего на троне прямо перед ним. — Видите ли, у меня есть дела к отцу, и я был бы признателен, если бы вы немедленно освободили зал. — Ваше Высочество, это не… — Уходите, — гремит голос с трона, и в одно мгновение все замолкают. — Сейчас. — И в одно мгновение все присутствующие расходятся. На принца бросают испепеляющие взгляды и бормочут проклятия, пока мимо него проходят советники, министры, писцы и прочие. Их шаги ускоряются ровно настолько, чтобы выдать панику, которую они, должно быть, испытывают. Ни один омега, даже король, не может заставить другого омегу подчиниться своей воле, но королю Хэана не нужно прибегать к своей силе, чтобы советники исполняли каждое его распоряжение. Он король, правитель королевства, и этого более чем достаточно. Через несколько секунд зал пустеет, и остаются только они вдвоем. Становится хуже. Джисон чувствует, как учащается его пульс, слышит, как кровь медленно стучит в ушах, чувствует, как пот стекает по его ладони. Он заставляет себя идти, двигаться, пока не оказывается достаточно близко, чтобы отчетливо видеть лицо отца, и заставляет себя недрожать. Он расправляет плечи, высоко поднимает голову и смотрит прямо на короля Хэана. — Ваше Величество, я пришел просить об освобождении моего слуги-беты, Ким Сынмина, из темницы. Король что-то мычит, подперев подбородок ладонью, и смотрит на него с трона. По его гладкому лицу и проницательному взгляду легко понять, что король — добрый человек, который выслушивает просителей и обдумывает их жалобы. Можно даже сказать, что он добрый отец, который любит своих детей и желает им только самого лучшего. В ярко-красном одеянии, с широким поясом и высокой короной он выглядит как воплощение благожелательности, не уступая в этом самому Хаону. Джисон знает, что к чему. — Не хочешь поздороваться с отцом, сынок? — спрашивает король. — Никаких «проживи тысячу лет»? — Никто не может прожить тысячу лет, отец, — язвительно замечает Джисон. — И давай будем честны: мы оба знаем, что, если бы ты умер завтра, я был бы самым счастливым человеком на свете. — Я могу казнить тебя за такие предательские заявления, сынок. — Валяй, — Джисон пожал плечами, изображая безразличие. Внутри у него на секунду замерло сердце. — Прикажи меня казнить. Если, конечно, ты готов принять гнев народа. Улыбка исчезает с лица короля. Он на мгновение замолкает, и Джисон, не теряя времени, прерывает молчание, чтобы снова озвучить свой приказ. — Освободи моего слугу-бету из темницы. — С чего бы мне это делать? — возражает король безрадостным и холодным голосом. — Насколько мне известно, сегодня на тренировке он пытался убить генерала Су Яня. — Насколько я знаю, — ответил Джисон, — сегодня на тренировке Сынмин пытался только спасти свою жизнь. Свидетели говорят, что генерал использовал свой настоящий меч, чтобы сразиться с деревянным мечом стражника, из-за чего тот получил бесчисленное количество синяков, а его жизнь оказалась под угрозой. И уж точно не стоит быть таким глупцом, чтобы полагать, что бета из этого королевства может хотя бы подумать о том, чтобы причинить вред другому омеге. Как только они попадают сюда, они оказываются связаны твоей волей, и если только твои силы не ослабевают… Король стиснул зубы, на его лице дернулась мышца. — Ты зашел слишком далеко, сынок. — Я могу зайти еще дальше… — пожимает плечами Джисон — …отец. Король откидывается на спинку трона и несколько секунд смотрит на него с хмурым выражением лица, словно пытается решить какую-то очень сложную головоломку. — Есть ли причина, — наконец спрашивает он, — по которой ты так настаиваешь на освобождении этого слуги? Если тебе нужен стражник, я могу назначить тебе другого. Джисон открывает рот, но в конце концов снова его закрывает. Почему он так настойчиво добивается освобождения Сынмина из темницы? Потому что знает, что стражник невиновен? Нет, вовсе нет. Его не волнуют вопросы справедливости и милосердия. Может быть, потому, что его зелье наконец готово и Сынмин должен был стать его первой подопытной мышью? Возможно. Может быть, поэтому он ворвался сюда, как воплощение гнева, требуя освободить своего слугу? Не поэтому ли он хочет разорвать генерала Су Янь на куски при следующей встрече? Мой слуга, моя охрана, моя игрушка. Сынмин — его, и сам факт того, что какой-то генерал может так легко отправить в тюрьму то, что принадлежит ему, приводит его в ярость. — А, — король кивает, сидя на троне, привлекая внимание сына. — Юная влюбленность, да? Эта идея настолько нелепа, что, несмотря на всю бурю эмоций, бушующих внутри Джисона, он не может сдержать недоверчивого фырканья. — Я не «влюблен» в него, Ваше Величество. В отличие от кое-кого, я не глупый принц, который влюбится в слугу-бету, а потом всю оставшуюся жизнь будет мучить ребенка, рожденного не от его возлюбленной. Если раньше выражение лица короля было суровым, то сейчас оно и вовсе убийственное. Джисона снова охватывает паника, такая сильная, что он чувствует, как к горлу подступает желчь. Несмотря на всю его браваду, пот выступает у него на лбу и стекает по виску. Король тянется к чему-то на высоком деревянном столе рядом с собой — на мгновение Джисону кажется, что это кинжал, который вот-вот вонзится в его сердце, — и бросает ему в лицо свернутый свиток. — Докажи. Джисон сдерживает усмешку. Он осторожно наклоняется, поднимает свиток и разворачивает его, чтобы бегло просмотреть буквы, нацарапанные кроваво-красными чернилами. Почерк торопливый и неровный, как будто кто-то писал в порыве раздражения, но смысл послания сразу становится ясен. Чтобы прочитать это, нужны считаные секунды, а вот чтобы поверить — гораздо больше времени. Джисон прерывисто выдыхает, пытаясь отдышаться. Внезапно он чувствует слабость, ноги подкашиваются, свиток выскальзывает из рук и падает на пол, а руки теряют силу. — Ваше… Ваше Величество… — Если ты не влюблен в слугу-бету, сынок, докажи это. — Взгляд короля сияет от радости, когда он кивает на свиток. — Наследный принц Тайшен прибудет завтра, в день праздника. Женись на нем. Если ты согласишься, я отпущу твоего слугу.

***

На следующий день. — Это же ад, да? Это должно быть адом; ни в одном месте на земле не может быть так жарко. Хёнджин сдерживается, чтобы не закатить глаза. За последнюю неделю путешествия он делал это уже тысячу раз и подозревает, что если закатит глаза еще раз, то они просто поднимутся вверх и больше не встанут на место. — Если тебе так жарко, — отвечает он, раздраженно глядя на своего спутника, едущего рядом, — то сними пальто. Я не понимаю, почему ты не снимаешь его в такую теплую погоду. Минхо усмехается. — И пусть эти омеги считают меня варваром, который появляется на границах их королевства в одной простой рубахе? Нет уж, спасибо. — Что плохого в простой рубашке? Я ношу простую рубашку. — У тебя также на голове серебряная корона, — замечает Минхо. — У меня нет таких излишеств, поэтому я должен как можно лучше поддерживать достоинство королевского стража, и если мне придется за это страдать, то я буду страдать. — Тогда страдай молча, — огрызается Хёнджин. — Не втягивай меня в это. Минхо тут же замолкает. Судя по прошлому опыту, следующие пять минут он будет молчать, бормоча что-то себе под нос, пока не найдет, на что еще пожаловаться. Не обращая внимания на обиженное выражение лица Минхо, Хёнджин просто качает головой и сосредотачивается на том, чтобы вести лошадь по дороге, ведущей вниз по долине в королевство Хэан. Прошло уже больше двух дней с тех пор, как они впервые увидели королевство омег, но никто из его свиты — и он сам в том числе — до сих пор не может поверить, что они наконец-то здесь, вдали от холодных гор Чонака, рядом с королевством, которое до сих пор существовало только в их мифах и воображении. Более пяти веков королевства Омега и Альфа существовали обособленно: никаких связей, торговли, взаимных визитов. Странно думать, что до них никто из альф не пытался совершить это недельное путешествие в соседнее королевство. Но, с другой стороны, если гордыня может сделать чужими двух братьев, то нет ничего невозможного в том, чтобы разлучить два королевства. Что ж, он ненавидит омег так же сильно, как и альф, так что их отношения его не касаются. Однако по мере приближения к королевству Хэан он не может не признать, насколько оно величественно. С вершины долины город раскинулся на всем хребте, усеянном строениями в стиле древних империй. Его жители, словно муравьи, снуют по мощеным дорогам, мостам и дворикам. Река, поверхность которой сверкает на солнце, как серебро, проходит прямо через центр города, разделяя его на две половины, и простирается так далеко, насколько хватает глаз. В точке схождения находится дворцовый комплекс, его величие неизбежно, даже когда его сооружения кажутся такими маленькими с такой высоты. Благословенное солнцем, так называется королевство Хэан, и поскольку Хёнджин чувствует тепло солнца на своем лице целую вечность, он не может не согласиться с этим эпитетом. Благословенно. Да. Царство Хэан, несомненно, благословенно, и это его безмерно злит. Его пальцы сжимаются на поводьях, и ему приходится сдерживать лошадь, чтобы та не поскакала галопом и не снесла все на своем пути. Даже если бы он захотел, у него бы не получилось. Все королевство окружено четырьмя рядами стен, не пропускающих чужаков, особенно альф. Стоит сделать шаг, и ты сгоришь дотла, даже крикнуть не успеешь. Он не знает, так ли хорошо омеги из королевской семьи Хэана разбираются в алхимии и зельеварении, как ходят слухи, но не собирается испытывать судьбу. Как только они входят в долину и оказываются достаточно близко, чтобы разглядеть небольшую толпу, собравшуюся у западных ворот, Хёнджин поднимает руку и останавливает процессию. — Чего это у них такие угрюмые лица? — спрашивает Минхо, как только они слезают с лошадей и идут к воротам. — Разве сегодня не праздник? У них такой вид, будто кто-то умер. Минхо не ошибся. Небольшая толпа у ворот, стратегически расположившаяся под аркой, образованной третьей стеной, состоит из мрачных людей с суровыми и непреклонными лицами, словно высеченными из камня. Не слышно ни барабанного боя, возвещающего об их прибытии, ни глашатаев, спешащих поприветствовать их. За стенами не слышно ни музыки, ни танцев, ни смеха. Если бы он не увидел жителей Хэана с вершины долины, то решил бы, что все они умерли какой-то загадочной смертью за то время, что потребовалось им, чтобы добраться до места. Впрочем, ему все равно, умрут все в этом королевстве или выживут. Все, что ему нужно, — это королевская омега. В центре толпы стоит король Хэана. Он ниже ростом, чем ожидал Хёнджин, но высокая корона на его голове с шипами, поднимающимися вверх, как солнечные лучи, с лихвой компенсирует этот недостаток. Когда они приближаются, король делает пару шагов вперед, но ни на шаг не выходит за пределы своих владений. Уголки губ Хёнджина трогает ухмылка. «Прячься за своими стенами сколько влезет, мерзавец. Как только я верну свои силы, даже сам Хаон не сможет тебя спасти.» Хёнджин останавливается прямо перед воротами. — Приветствуем вас от имени королевства Тайшен, — говорит он, слегка повышая голос, чтобы его услышали обе стороны. — Мы, альфы, ценим ваш теплый прием. Минхо фыркает, и король раздражается. Должно быть, ему очень трудно сдерживать гнев — некоторые омеги позади него даже не пытаются этого делать, открыто глядя на толпу альф, — но Хан Муёль правит Хэаном уже сорок лет, и на то есть причины. На его лице появляется улыбка, такая же фальшивая, как и обещания его предков. — Мы приносим свои извинения, если вы считаете, что моему королевству чего-то не хватает, — отвечает король. — Если бы вы сообщили нам об изменении своих планов раньше, мы бы лучше подготовились. — А как же их собственный фестиваль? — шепчет Минхо достаточно громко, чтобы его услышали. — Они тоже узнали об этом вчера? Хёнджин бросает на него предупреждающий взгляд, — заткнись — но Минхо лишь фыркает и скрещивает руки на груди. Когда он снова поворачивается к королю, на его лице снова сияет улыбка. — Мы тоже приносим свои извинения за доставленные неудобства. Надеюсь, подарки, которые мы привезли, компенсируют причиненные вам хлопоты. — Он поднимает руку и щелкает пальцами. Сзади тут же появляются повозки, запряженные горными лошадьми с блестящими гривами, которые переливаются в пятнистом солнечном свете, и волами с мощными ногами, которые перекатываются при каждом шаге. — Три тысячи таэлей чистого серебра, — Хёнджин называет каждый груз, пока повозки проезжают через ворота в город Хэан. — Двенадцать церемониальных серебряных чаш, пять инкрустированных серебром сундуков, десять комплектов доспехов, выкованных в горах, тридцать горных лошадей, тридцать луков с лакированными рукоятями, сорок стальных наконечников для копий, церемониальные мечи из королевской семьи Тайшен, двадцать мешков шлифованного риса, пятьдесят кувшинов с мёдом, пятьдесят расшитых церемониальных плащей. — Хёнджин опускает руку, когда последняя повозка проезжает через ворота. — Кроме того, королевство Тайшен предлагает королевству Хэан заключить союз в надежде на стабильное будущее и совместную защиту от потенциальных врагов. Глаза короля буквально горят от жадности, когда он видит, как все эти богатства поступают в его и без того благословенное королевство. — Королевство Хэан принимает предложение. В благодарность за вашу щедрость мы предлагаем вам руку нашего возлюбленного наследного принца. Толпа омег, сбившихся в кучу под аркой, расступается, и в поле зрения появляется деревянный паланкин, который несут восемь носильщиков. Должно быть, это беты, которых заставили работать в качестве прислуги после того, как их собственные маленькие королевства были захвачены королем омег. Хёнджин не обращает внимания на их вспотевшие лица, на их пыхтение и ворчание. Его интересует только паланкин, только то, что скрывается за непрозрачными красными шелковыми занавесями, свисающими со всех четырех сторон и украшенными символом солнца. Он заводит руки за спину, заставляет себя сохранять спокойствие и дышать ровно, но, когда паланкин наконец проезжает через все ворота, у него перехватывает дыхание. Он слышит, как все остальные альфы вокруг него тоже ахают; даже Минхо, который терпеть не может омег, смотрит на них во все глаза. Что ж, в конце концов, они в телах альф. А альфам сложно защититься от натиска феромонов омеги, особенно таких мощных, как этот. Жженая смола и теплый мед щекочут его обоняние, сладкие, но не приторные, а под ними едва уловимо чувствуется медный оттенок, словно кровь бурлит под кожей. От этого у него самого учащается сердцебиение — будь прокляты эти альфа-гены! — и, когда носильщики опускают паланкин на землю, Хёнджину приходится упереться ногами в землю, чтобы не броситься к нему. Медленно, мучительно дверь отпирают и распахивают, и Хёнджин, затаив дыхание, смотрит, как из паланкина выходит закутанная фигура в таких красных одеждах, что они кажутся горящими в лучах солнца. Наследный принц поворачивается к нему, его лицо скрыто за плотной непрозрачной вуалью, руки крепко сжаты. Он остается на месте, но Хёнджин не может удержаться и сокращает расстояние между ними, пока они не оказываются лицом к лицу. Улыбаясь, он прижимает руку к груди и склоняет голову в поклоне. — Рад знакомству, наследный принц. Принц кивает и нервно перебирает пальцами. Вздрагивает от неожиданности, когда Хёнджин берет его за руку. Улыбка Хёнджина становится шире, когда он ощущает тепло омеги. Ладонь под его прикосновением грубая и мозолистая, как у воина, и он задается вопросом, какое оружие предпочитает принц. Принц-альфа прижимается губами к костяшкам пальцев своего будущего мужа-омеги. — Я сделаю тебя самым счастливым человеком на свете, — шепчет он, и все существо Сынмина содрогается от паники и страха, когда он чувствует прикосновение губ к своей коже. Он точно знает, что умрет. Вопрос только в том, когда.