Создание монстров.

За день до фестиваля.

Запах ударяет в нос Феликсу еще до того, как он переступает порог резиденции принца. Резкий и едкий, он пронзает тихий послеполуденный ветерок, словно копье, пробивающее щит, окутывая все здание и прилегающие дворы тошнотворным запахом гнили и разложения. На Феликса, как на омегу, не так сильно действуют всплески и изменения в феромонах других омег, но для бет это совсем другое дело. Все слуги и стражники, направлявшиеся в личные покои Джисона, пребывают в разном состоянии: кто-то просто прижимает руку ко рту, чтобы сдержать рвоту, а кто-то, кому повезло меньше, убегает в кусты, чтобы выблевать все, что съел за обедом. Никто из них не обращает внимания на Феликса, несущегося по коридорам, а если бы и обратил, то не стал бы его останавливать. Он здесь так часто, что его присутствие кажется таким же естественным, как свет, проникающий сквозь зарешеченные окна. Запах становится все сильнее и сильнее, и сильнее, чем ближе он подходит. В голове проносятся мысли о гниющих растениях, червях, копошащихся в компосте, обугленной плоти и личинках, но он заставляет себя идти вперед, сжимая кулаки и сохраняя невозмутимое выражение лица. Но когда он открывает дверь в комнату Джисона, его так тошнит, что, как и любой другой бета, он вот-вот согнется пополам. — Ваше Высоч… Он останавливается. Рука, которой он собирался прикрыть рот и нос, безвольно падает, а глаза широко распахиваются. — Ваше Высочество! В мгновение ока он оказывается на полу, опускается на колени рядом с Джисоном, переворачивает его, трясет, похлопывает по щекам и зовет. Ваше Высочество. Ваше Высочество. Джисон. Хан Джисон. Он никогда не видел Джисона в таком состоянии. Сколько бы он ни пил и сколько бы ни спал, Джисон никогда не терял сознание. Его кожа бела, как снег, который, по слухам, покрывает все города за пределами лесов. Он словно призрак вырисовывается в темноте покоев, его длинные волосы распущены и свисают безжизненно, как водоросли, а тело… его тело пылает, как печь. Он сгорает во всех смыслах этого слова, и, хоть Феликс и не хочет в это верить, он знает, что происходит. Течка. У Хан Джисона началась течка. Для омеги это нормально, конечно, — вот только омеги из Хэана не испытывают течку. Эта их изначальная слабость была первым, что алхимики Хэана преодолели с помощью своих зелий, трав и знаний. Средства, подавляющие течку, бывают самых разных форм и видов — тоники, таблетки, порошки, пасты, — и хотя некоторые омеги позволяют себе испытывать течку в присутствии близких, их феромоны не пахнут так, как этот. Как прокисшее молоко, как горящая земля, как сама смерть. И они точно не падают в обморок. Логичнее всего сейчас выйти, схватить одного из более спокойных охранников-бет и приказать ему немедленно привести мастера Вана. Однако логичный вариант не всегда является правильным. А когда дело касается наследного принца, Феликс выбирает только один вариант. Глубоко вздохнув, он сдерживает нарастающую панику и начинает делать то, что правильно. Закрывает дверь, задергивает шторы на окнах и закрепляет их на шпингалетах. Поднимает Джисона, укладывает его в постель. Джисон всхлипывает и постанывает, то теряя сознание, то приходя в себя, и Феликс крепко прижимает его к себе, шепча: — Все будет хорошо, Ваше Высочество. С Вами все будет хорошо. Найти жаропонижающее для Джисона оказывается неожиданно сложной задачей. Феликс просматривает все банки и склянки в шкафах Джисона, и с каждой потраченной впустую секундой его охватывает разочарование. Похоже, что, кроме жаропонижающего, Джисон собрал у Хэана все возможные ингредиенты и зелья. Зеленое солнце ветивера. Лепестки лаванды. Лазуритовая пыль. Почва из Нанчима, бог знает откуда. Исцеляющие зелья глубокого синего цвета. Маскирующие зелья более темного оттенка. Его новейшее зелье с искусственными феромонами — блестящее, серебристое. И… вот. С облегчением вздохнув, Феликс хватает склянку, спрятанную в дальнем углу последнего ряда, словно постыдный секрет, и быстро возвращается к Джисону. Присев на корточки у кровати с балдахином, он одной рукой приподнимает голову Джисона, а другой подносит склянку к его губам. — Ваше Высочество, — говорит он, осторожно поднося сосуд к пересохшим губам принца. — Выпейте, Вам станет лучше, обещаю. Немного зелья стекает по уголку губ Джисона, Феликс вытирает его рукавом своего ханбока. Когда склянка пустеет наполовину, он ставит ее на низкий столик у кровати и берет руки Джисона в свои. Долгие-долгие минуты он просто сидит рядом с кроватью под балдахином и держит принца за руку. Джисон то и дело вздрагивает, его тело слегка подергивается, пот струйками стекает по вискам и пропитывает простыни. Феликс готовит полотенце и холодную воду, протирает тело Джисона, вытирает пот, приглаживает его волосы. В какой-то момент, когда он собирается снова взять полотенце, Джисон хватает его за запястье и прижимает ладонь к пылающей щеке. По его телу снова пробегает дрожь, и он тихо всхлипывает: — Пожалуйста. Феликс замирает. Он знает, что происходит и о чем просит Джисон. Он наслушался об этом от других работников борделя, в котором живет, о том, что некоторые из его коллег намеренно не принимают супрессанты в надежде, что у них начнется течка и они будут выглядеть более «привлекательными» в глазах клиента. Он же, напротив, тщательно принимает супрессанты, часто превышая дозировку, чтобы свести к минимуму вероятность течки, и, как он и ожидал, в людях, умоляющих о сексе, нет ничего «привлекательного». В Джисоне нет ничего привлекательного. Исчезла яркая выразительность его глаз, которые теперь покраснели и заблестели от непролитых слез, исчезла его надменность, которая так нравилась Феликсу. Он просто выглядит… жалким. Жалким. Он пытается вырвать руку, но Джисон лишь крепче сжимает его запястье вспотевшими пальцами. — Пожалуйста, — снова стонет он, едва удерживая глаза открытыми, пока его тело извивается под простынями. — Пожалуйста… сделай что-нибудь. — Ваше Высочество, — говорит Феликс твердым, жестким тоном. — Вы не в себе. Вы не понимаете, о чем просите, Вы даже не знаете, кто я такой. — Я знаю. — Джисон протягивает руку и обхватывает щеку Феликса другой ладонью, кончики его пальцев скользят по ушной раковине. — Я знаю, кто ты такой… — его пальцы скользят в волосы Феликса, сжимая их так, что становится немного больно, и он притягивает его к себе. В его теплом дыхании чувствуется алкоголь и резкий, лекарственный привкус антидепрессанта, когда он с трудом выдыхает еще одно: — Пожалуйста. — А потом еще одно. А потом еще одно, словно молитву. Что ж, в конце концов, все молитвы это просьбы. — Пожалуйста, сделай… что-нибудь. Я не могу… С обреченным вздохом Феликс поднимается на ноги и сбрасывает верхний слой одежды — длинный розовый халат, отороченный золотой тесьмой, — и тот падает на пол, словно охапка цветов. Когда он забирается в постель, Джисон тут же освобождает для него место, протягивает руки и крепко обнимает его, прижимаясь к прохладному и уютному телу. Он вздыхает, его дыхание и губы скользят по обнаженной шее Феликса, и, сам того не желая, светловолосый омега расслабляется под прикосновениями принца. Когда их губы наконец соприкасаются, все тревоги Феликса улетучиваются. Они не в первый раз будут спать вместе, рассуждает он, развязывая и без того ослабленный галстук на груди принца. К тому же у Джисона течка, он явно испытывает боль, и пусть лучше он, чем любой другой подлый и жадный омега из дворцового комплекса. Что, если бы он не пришел вовремя и кто-то из стражников все-таки пошел бы и предупредил мастера Вана, королевского лекаря? Что, если подавители не сработают и кто-то все-таки доберется до королевского дворца? Тогда король может узнать об этом, и тогда все равно узнает об этом, и если выяснится, что его сын не только некомпетентен и бесполезен, но еще и возбуждается посреди дня, Джисон покойник. По мнению Феликса, он предотвращает катастрофу. Что еще важнее, есть вопросы, на которые он хочет получить ответы, объяснения, которые ему нужны, и он хочет получить все это от здравомыслящего принца, а не от того, кто источает кислые феромоны и умоляет о ласке. Он вытаскивает заколку из волос и позволяет светлым локонам рассыпаться по плечам, словно занавеске. Джисон вздыхает, почти ничего не замечая, обнимает Феликса за шею и притягивает к себе, его губы неуклюжие, но все равно теплые и мягкие. Поскольку в Хэане живут только омеги, у его жителей нет другого выбора, кроме как искать удовольствия друг в друге — и очень редко в ком-то из бет, кто им приглянется. Бета-самцы редко вступают в связь с омегами, в некоторых регионах это не одобряется, поэтому омегам ничего не остается, кроме как договариваться и продумывать логистику собственного секса. Если они хотят получить только удовольствие, они могут поменяться местами. Если же они надеются на ребенка, им придетсясделать выбор: кто даст семя, а кто будет его взращивать. Когда-то уровень рождаемости в их королевстве был низким, отсюда и перенаселенность района Бета, и нескончаемые завоевания. Но благодаря тому, что алхимики Хэана постоянно работают над новыми зельями, вероятность того, что союз двух омег приведет к рождению ребенка, значительно выше. Феликс определенно не хочет ни ребенка от своего союза с Джисоном, ни удовольствия, по крайней мере для себя. Он делает это ради Джисона, говорит он себе, чтобы облегчить емуболь. Поэтому теперь его долг — доставить удовольствие принцу, как он часто делал на протяжении последних пяти лет. Когда он наконец входит в него, Джисон издает такой сдавленный крик, что Феликсу ничего не остается, кроме как заткнуть его поцелуем. Еще только полдень. Снаружи стоят слуги. Никто не должен этого знать. К счастью, Джисон немного успокаивается, его крики сменяются расслабленными вздохами, стоны — хныканьем, пока Феликс двигается над ним, внутри него. Одной рукой он откидывает волосы Джисона назад, а другой опирается на кровать, и когда Джисон снова поднимает голову, чтобы поцеловать его, Феликс не отказывает ему. На этот раз, когда пот стекает по его лицу, а в жилах бурлит наслаждение, он почти улыбается. Эта полуулыбка исчезает, как только Джисон отстраняется от поцелуя. — Сын…мин, — говорит он, уткнувшись в шею Феликса. — Сынмин. Феликс замирает. Сначала его охватывает неверие, а потом — гнев. Каждая мышца в его теле напрягается, челюсти сжимаются, словно он грызет кости; не успев опомниться, он прижимает руку ко рту Джисона. — Тише, — шепчет он с предостережением в голосе. — Мы же не хотим, чтобы Вас кто-то услышал, верно? Джисон качает головой, его глаза широко раскрыты и затуманены. Феликс не убирает руку, пока не доводит Джисона до исступления, заглушая все звуки удовольствия — и имя, которое их вызывает.

***

Когда Джисон наконец приходит в себя, ему кажется, что его забили до полусмерти прямо во сне. Каждая часть его тела болит, от корней волос до кончиков пальцев на ногах, и когда он пытается сесть, боль в спине становится такой резкой и внезапной, что он едва не теряет сознание. Он прижимает руку к голове, стонет сквозь стиснутые зубы и ждет, когда боль утихнет. Так происходит всегда — ни боль, ни удовольствие не задерживаются в его душе надолго, — но когда его разум и тело наконец перестают разрываться на части, наступает ясность, которая бесконечно хуже. Потому что тогда он вспоминает. Он вспоминает зал заседаний, своего отца, письмо, которое швырнули ему в лицо. Он вспоминает, как читал это письмо, как кровь стыла в жилах, вспоминает страх и панику, которые охватили его тогда. Его пальцы сжимают простыни, костяшки белеют от гнева. Брак. С альфой. Его отец пытается выдать его замуж за альфу, за наследного принца Тайшена. И он сказал да. Джисон прижимает руку ко рту, едва успев сдержать желчь, подступающую к горлу. Внезапно ему становится трудно дышать, сердце колотится в груди, как боевой барабан, и даже когда он уговаривает себя успокоиться —это не конец света, ради Хаона, успокойся — слезы наворачиваются на глаза и застилают все вокруг. Нет. Нет. Он качает головой, сердито проводя руками по щекам. Он не собирается плакать. Он не собирается плакать. Тем не менее слезы льются, неудержимые и нескончаемые, и не успевает он опомниться, как уже сидит, сгорбившись, на кровати, в животе бурлит желчь, а в горле, словно влажный цемент, застревают рыдания, которые он изо всех сил пытается сдержать. Почему? Он бьет кулаком по кровати. Почему? Почему? Почему? Почему его всегда наказывают? — Если Вы и дальше будете так рыдать, Ваше Высочество, — говорит кто-то, вырывая его из пучины мыслей, — как Вы собираетесь выживать среди альф Тайшена? Джисон резко поднимает глаза. Несмотря на то, что зрение у него затуманено, он сразу узнает Феликса, который стоит у его кровати, как всегда безупречный. Светлые волосы заплетены в косу, золотистые блики играют на подоле его розовых одеяний, а на щеках и вокруг глаз сверкают блестки. При виде него Джисон смущается из-за своего потрепанного вида, что довольно глупо, учитывая обстоятельства. — Ты знаешь? — спрашивает он шепотом, изо всех сил стараясь не выдать свой страх. В ответ ему в руки всучивают чашку, до краев наполненную какой-то мутно-коричневой жидкостью. Раздается вздох. — Да, — следует ответ. — Все королевство знает, Ваше Высочество. Джисон сглатывает. — Что… — он смотрит на свою чашку, пытаясь привести мысли в порядок и понять, что за жидкость в ней. Не получается. — Как там… снаружи? Подозреваю, люди не очень хорошо восприняли эту новость. — Он вздыхает и добавляет: — Когда отец в прошлый раз сослал меня, на каждой улице были беспорядки. Надеюсь, на этот раз все обойдется без насилия. Он надеется, что на этот раз все закончится насилием. Он надеется, что будет кровопролитие, что начнутся беспорядки, что крики протеста будут такими громкими, что дойдут до ушей его отца и заставят его отказаться от этого брачного союза. Возможно, он и подчинился приказу отца, но жители Хэана не отдадут его вражескому королевству так просто. Они — омеги, а омеги никому не подчиняются. — Были протесты, Ваше Высочество, — отвечает Феликс, медленно кивая, — но они длились не больше часа. Его Величество лично посетил площадь Десяти тысяч гармоний и объявил, что в обмен на Вашу руку и сердце для наследного принца, Тайшен согласился заключить сделку с Хэаном и обменять их серебро на наше золото. Джисон крепче сжимает чашку, его дыхание учащается. — Крики протеста быстро сменились радостными возгласами. Джисон медленно выдыхает, и его сотрясает дрожь. Перед глазами снова встают слезы, но он быстро моргает, чтобы Феликс ничего не заметил. — Серебро, да? — усмехается он, и жгучий гнев смешивается с паникой, уже затуманивающей его разум. — Я должен был догадаться. Серебро. Если и есть что-то, что может заставить омег из Хаэна отказаться от своего наследного принца, так это серебро — мифический серый металл, который, по слухам, добывают только в горах Чонак в королевстве Тайшен. Если и есть что-то, что может заставить омег из Хаэна забыть о неприязни и гневе, которые они испытывали по отношению к «варварам из-за леса», так это серебро — ключ к приумножению их богатства и расширению торговых возможностей с другими королевствами омег. В конце концов, не может же целое королевство существовать только за счет таких обыденных вещей, как золото и хрусталь. Он недоверчиво качает головой. Ему хочется и смеяться, и плакать одновременно. Он должен был понять, должен был понять в тот день на тренировочной площадке, когда отец впервые пригрозил ему женитьбой. Джисон должен был понять, что все серьезно, и прежде всего он должен был понять, что отец не отдаст его альфе просто так, если не получит от этого какую-то выгоду. Он не может не задаваться вопросом, сколько же серебра в итоге принесла ему жизнь. — Ваше Высочество, — Феликс садится на кровать напротив него, и настойчивость в его голосе заставляет Джисона поднять на него взгляд. — Вы ведь не собираетесь… Вы же не думаете, что этот брак состоится? — А что еще я могу сделать? — пожимает плечами Джисон, изображая безразличие. Внутри у него снова все переворачивается. — Не то чтобы я мог отказаться. — Вы можете сбежать, — выпаливает Феликс, его глаза широко раскрыты, а щеки порозовели. — Мы можем сбежать вместе, Ваше Высочество. Уедем куда-нибудь подальше от всего этого, подождем, пока Его Величество обо всем забудет, а потом вернемся. Страх в голосе Феликса застает Джисона врасплох. Он не похож на человека, который может испугаться или предложить что-то настолько невозможное. — Куда бежать, Феликс? — спрашивает Джисон немного напряженным голосом. Ему кажется, что над ним насмехаются, и это ему совсем не нравится. — Бежать как? Даже если нам удастся проскользнуть за стены, разве ты забыл, что все близлежащие королевства Беты завоеваны нами и ни одно другое королевство Омег не захочет нас приютить, опасаясь войны с Хэаном? Феликс замолкает, отстраняется и кладет руки на колени. Его лицо омрачается, и по какой-то причине ситуация кажется в тысячу раз хуже. Джисон соврал бы, если бы сказал, что в глубине души не надеялся на логичное решение со стороны друга, на план побега, который не приведет к их неминуемой гибели, но теперь, когда он услышал лишь «давай убежим», его последняя надежда угасла. Он пытается собраться с мыслями, что-то придумать, но руки дрожат, когда он подносит чашку к губам и делает глоток. Он едва не выплевывает все обратно. — Что… — он давится, морщась от горькой жидкости, стекающей по горлу, — что это такое? — Травяной чай, — тихо отвечает Феликс. Он никогда раньше не говорил таким тихим голосом. — Я его заварил. — Ты его заварил? — Джисон отводит чашку от рта. — Что… что ты туда положил? — Травы. — Какие травы? Феликс пожимает плечами. — Все, что смог найти в твоей аптечке. Имбирь. Полынь. Пион. Китайский финик. И что-то с рыбным, терпким запахом. — Я…! Ты что, пытаешься меня отравить? — В этот момент Джисон понимает, что смерть от яда — лучшая участь, чем брак с Альфой, но не может не встревожиться. — Конечно, нет, Ваше Высочество. — Этот тихий, но все более раздражающий голос начинает действовать Джисону на нервы. — Я сам его попробовал, так что Вам не стоит беспокоиться, что Вы умрете. Вздохнув, Джисон делает осторожный глоток из своей чашки. «Чай» или что там за напиток дал ему Феликс, на вкус такой же отвратительный, как и на вид, но, по крайней мере, горечь помогает ему сосредоточиться и не впасть в панику. Между глотками он украдкой поглядывает на друга, и его брови хмурятся все сильнее, потому что Феликс молчит и по-прежнему избегает его взгляда. Это из-за брачного союза? Неужели Феликс тоже пытается дистанцироваться, чтобы получить свою долю серебра, которое скоро потечет в их королевство? Что это — беспокойство или чувство вины, которое не дает ему вымолвить ни слова? — Феликс, — Джисон протягивает руку, чтобы поставить чашку на комод, — если ты… — У Вас началась течка. Джисон замирает, рука с чашкой замирает на полпути к комоду, пальцы разжимаются. Ему чудом удается поставить чашку на стол, потому что, когда он оборачивается, его лицо бледнеет. — Что ты сказал? Наконец Феликс смотрит на него, и его тонкие черты искажаются в гримасе беспокойства и страха, в то время как раздражение тлеет где-то глубоко внутри, невидимое и незамеченное. — У Вас началась течка, Ваше Высочество, — повторяет он. Годы, проведенные в борделе, научили его придавать голосу убедительную дрожь. — Я пришел сюда, чтобы найти Вас, после того как услышал объявление, но Вы… я нашел Вас на полу без сознания. Ваше тело горело, и… — он поворачивается к Джисону и обхватывает его руки своими. — Вы хоть представляете, как я испугался? Я думал… — по его щеке катится слеза, размазывая блёстки. — Я думал, с Вами что-то случилось и… Руки Джисона в его хватке становятся влажными, на лице появляется хмурая гримаса. — Ты… Феликс выглядит достаточно виноватым и смущенным, когда кивает один раз. — У меня не было выбора, Ваше Высочество. Я дал Вам тонизирующее средство, подавляющее действие феромонов, но их запах становился слишком сильным и распространялся слишком быстро. Если бы кто-то заметил… Джисон прерывисто выдыхает и зажимает переносицу. — Я ничего из этого не помню, — признается он шепотом. — Я не могу вспомнить. — Вы правда не помните? — Нет, ничего. — Джисон качает головой, и морщинка между его бровями становится глубже. — Я помню, как пил, я… я помню, как разозлился, когда последняя банка опустела, и помню, как мне вдруг стало жарко. После этого все как в тумане, я… я ничего не помню, Феликс. — Все в порядке, Ваше Высочество. — Феликс ободряюще сжимает руку принца. — Я позаботился о том, чтобы все слуги и стражники снаружи и словом не обмолвились о странном запахе, доносящемся из Ваших покоев. Но… — он придвигается ближе и берет Джисона за руку, — …я беспокоюсь за Вас, Ваше Высочество. В этот раз я был рядом, но… Джисон бледнеет, прекрасно понимая, что имеют в виду слова Феликса. — Я… я возьму с собой более сильные антидепрессанты. Наверное, в этот раз я забыл их принять, вот почему… — Думаете, это сработает, Ваше Высочество? — спрашивает Феликс шепотом, тихим и испуганным. — Как только Вы выйдете замуж за тайшэнца, Вам придется жить в этом королевстве, среди всех этих… всех этих альф, и… Вы знаете, что о них говорят в легендах. Трудно сдержать торжествующую улыбку, когда глаза Джисона, и без того налитые кровью и опухшие от слез, пролитых за все эти годы, расширяются от страха. На мгновение Феликсу становится неловко за то, что он с ним сделал, но в следующую секунду он понимает, что всего лишь говорит ему правду. Он хочет, чтобы Джисон понял, что нельзя просто взять с собой ящик с антидепрессантами и рассчитывать, что он выживет в Тайшене. Несмотря на то, что они не контактировали с горным королевством на протяжении полутысячелетия, у них есть свои легенды и мифы, в которых альфы предстают свирепыми тварями, жаждущими только боли и удовольствия, варварами во всех смыслах этого слова. Феликс знает, что если Джисон женится на принце из этого королевства, он не проживет там и дня, и теперь он просто хочет убедиться, что принц тоже это понимает. Как друг и доброжелатель, он просто выполняет свой долг. — Феликс, — Джисон сглатывает, не в силах вымолвить ни слова из-за кома в горле. По его щекам снова катятся слезы. — Я… я не могу выйти замуж за… альфу. Если у меня там начнется течка, он… он… — Он ничего не сделает, Ваше Высочество. — Феликс сжимает руку Джисона и выдавливает из себя ободряющую улыбку. — Когда Вы поженитесь, он станет Вашим мужем и не причинит Вам вреда. Вы наследный принц Хэана, Ваше Высочество; Его Величество не допустит, чтобы с Вами что-то случилось. — Нет, — Джисон качает головой, стиснув зубы от нарастающего гнева. — Отцу на меня наплевать. Как только меня отправят в то королевство, ему будет все равно, выживу я или погибну. Его волнует только его дурацкая… — он с трудом проглатывает следующее слово — грязное ругательство — и вместо этого хватает Феликса за руки. — Феликс… помоги мне. Я не могу… я не могу выйти замуж за альфу. Помоги мне. Я знаю, что можешь. Я знаю, что ты долженчто-то придумать. Феликс прикусывает губу, изображает нерешительность, делает вид, что глубоко задумался. По правде говоря, как только имя этого проклятого слуги-беты слетело с уст принца, пока он был внутри, Феликс уже придумал идеальный, хоть и немного опасный план. Если что-то пойдет не так, они оба лишатся голов. Но если все пройдет хорошо, он получит то, чего всегда желал. Власть. — Здесь есть выход, Ваше Высочество, — наконец говорит он со вздохом. Ему приходится сильнее прикусить губу, чтобы не улыбнуться надежде, которая загорается в глазах Джисона. — Но, боюсь, Вам это не понравится.

***

Каково будет чувствовать себя умирающим? Это единственный вопрос, который крутился в голове Сынмина, когда его, закованного в наручники и с завязанными глазами, вытаскивали из тюремной камеры и вели навстречу смерти. Он понятия не имел, сколько времени прошло с тех пор, как его бросили в темницу по приказу краснолицего генерала Су Яна, была ли это ночь, день или какой-то другой злосчастный час. Он знал только, что его ведут на казнь. Возможно, публичную, возможно, тайную. Последнее кажется более вероятным: он всего лишь простой стражник из Беты, и дворцовые власти не стали бы портить настроение своим подданным за день до Праздника Солнца, устроив им жестокую казнь. Он гадает, обезглавят его или повесят; гадает, дадут ли ему возможность оправдаться (вряд ли). Страх и паника овладевают им, и мысли инстинктивно возвращаются к той ночи двадцать лет назад. Смерть. Как покойной кронпринцессе удавалось улыбаться, даже зная, что она умирает? Как бы он ни старался, ему не удается успокоить даже собственное сердце, не говоря уже о том, чтобы успокоить других. Похитители ведут его, держа за руки, по обе стороны от него, так крепко, что кажется, будто они пытаются сломать ему руки. Они выводят его из темницы, это он понимает по изменившейся атмосфере. Чего он не ожидает, так это запаха, который ударяет ему в нос: алкоголь. Деревянная дверь с грохотом распахивается и так же быстро захлопывается. Его толкают на колени на твердый пол, и еще до того, как его похитители бормочут: «Ваше Высочество», и он понимает, где находится. В покоях наследного принца. Джисон. Неужели Хан Джисон собирается казнить его лично? Он открывает рот, но прежде чем успевает произнести хоть слово, чья-то рука скользит по его щеке, пальцы касаются мочки уха и, наконец, скользят к затылку. Узел ловко развязывается, повязка спадает с его глаз, и перед ним предстает привычная картина. Наследный принц Хэана Хан Джисон пьяный. Щеки в розовых пятнах, глаза опухшие, красные и мутные. — Ваше Высочество. — Его голос хриплый и грубый, слова с трудом даются ему, но он все равно пытается говорить. — Я… — Ш-ш, — Джисон продолжает держать его за щеку, медленно поглаживая кожу большим пальцем. Это не успокаивает Сынмина, скорее, наоборот, заставляет его нервничать еще больше. — Тебе не нужно ничего объяснять, Сынмин. Я знаю, — продолжает принц шепотом, и в его теплых словах столько алкоголя, что Сынмин едва сдерживается, чтобы не поморщиться и не подавиться. Сынмин старается дышать как можно реже и продолжает смотреть на принца. Когда он вот так напивается, переставая называть его «бетой» и обращаясь к нему по имени, ему нужно только одно. Сынмин инстинктивно закрывает глаза. Если принц захочет поцеловать его еще раз, он это сделает. Он сделает все, что угодно, лишь бы остаться в живых. Поцелуй так и не состоялся. Вместо этого принц продолжает гладить его по щеке и просто смотрит на него. Спустя пару неловких мгновений Сынмин открывает глаза и видит, что Джисон ему улыбается. Это милая, искренняя теплая улыбка, и в одно мгновение вся кровь в теле Сынмина стынет. — Сынмин. — Взгляд Джисона блуждает по его лицу. — Мне нужна твоя помощь. Сынмин хмурится. — Помощь? — Это слово звучит странно на его языке — ни один омега никогда не просил его о помощи, — но постепенно резкий запах алкоголя сменяется чем-то землистым, напоминающим о растениях, пробивающихся из влажной почвы, о новых начинаниях, о том, что он по-прежнему бета-страж, приставленный к наследному принцу. Он кивает и спрашивает: — Чем я могу Вам помочь, Ваше Высочество? Пока Джисон гладит его по щеке, его мысли все еще немного затуманены. Он рассказывает, что его отец на самом деле договорился о его браке с принцем-альфой из Тайшэна, рассказывает, что альфы прибудут в их королевство завтра, рассказывает, что пару часов назад у него началась течка и что если это случится в Тайшэне, то он точно не выживет среди альф. Хан Джисон представляет собой жалкое зрелище — это ужасная ситуация, — но часть Сынмина не может не задаться вопросом, изменится ли его жизнь к лучшему, если Джисона больше не будет в королевстве. Больше никаких пьяных вылазок в увеселительные заведения, никаких панических спасений, никаких побоев от короля. Возможно, его помилуют и передадут кому-нибудь другому. Затем Джисон говорит ему, что именно он вытащил его из темницы в обмен на согласие на этот союз, и сердце Сынмина тут же падает. А. Так вот в какой помощи нуждается принц. Он хочет, чтобы я тоже отправился с ним в королевство альф. — Сынмин… Сынмин сдерживает вздох, готовый услышать эти обреченные слова. — …я хочу, чтобы ты вышел замуж за принца-альфу вместо меня. Сынмин почти уверен, что перестал дышать. Его рот приоткрывается, пульс падает до критического уровня, а глаза расширяются так, что вот-вот вылезут из орбит. А потом, спустя несколько минут, когда Джисон продолжает смотреть на него своими честными, пьяными глазами, Сынмин усмехается. Он знает, что не должен смеяться, но не может себя контролировать. Его тело дрожит от смеха. Из всей чепухи, которую он наслушался от принца за последние двадцать лет, эта — самая нелепая. — Перестань смеяться. — Хватка на его щеке усиливается, пальцы впиваются в кожу, а не ласкают ее. — Я серьезно. Смех Сынмина постепенно стихает, улыбка сходит с его лица. Он смотрит на принца, ожидая, что тот тоже рассмеется, но тот молчит. Наступает тишина. — Ваше Высочество, — осторожно начинает он, словно разговаривая с диким зверем. — Это безумие. — Это не так. — Джисон вскакивает на ноги, спотыкаясь, подходит к одному из своих шкафов, и Сынмин в недоумении наблюдает за тем, как принц возвращается с двумя флаконами в руках. В одном — серебристая жидкость, другой либо пуст, либо наполнен бесцветной жидкостью. Он берет флакон с серебристой жидкостью, и, хотя Сынмин не понимает, что это такое, он инстинктивно отступает, насколько это возможно, несмотря на то, что его руки по-прежнему скованы за спиной. — Ваше Высочество. — Теперь он тяжело дышит, дыхание выходит тяжелым и учащенным. — Это не… — Ты знаешь, что это такое? — спрашивает Джисон, подходя ближе и размахивая колбой в руке. В его глазах гордость и в то же время мольба. — После многих лет работы мне наконец удалось создать искусственные феромоны омеги. Я собирался использовать их на себе, чтобы усилить свои способности, но, подозреваю, я создал их не просто так, а именно сейчас. — Он присаживается на корточки перед дрожащим Сынгмином и наклоняет голову. — Не волнуйся, Сынмин. Я не прошу тебя оставаться с этим ублюдком-альфой вечно, я бы никогда так с тобой не поступил. В конце концов, ты мой. — Его свободная рука снова скользит по щеке Сынмина, заставляя его встретиться с ним взглядом. — Согласно книгам, действие этого зелья длится всего месяц. За этот месяц я хочу, чтобы ты убил принца. У Сынмина кружится голова, как будто его разум находится где-то очень, очень далеко от тела. Он едва слышит, что говорит принц, не говоря уже о том, чтобы понять его. — Знаешь, что еще я создал? — шепотом спрашивает Джисон, словно они с другом замышляют правила для следующей игры. — Зелье, достаточно сильное, чтобы убить Альфу. Яд. Все, что тебе нужно сделать, — дать его ему. Как только он умрет, королевство Тайшен будет твоим. Когда он умрет, я приду за тобой, и вместе, с помощью Тайшэна, мы свергнем моего отца и захватим королевство Хэан. Тогда я сделаю тебя своим королевским супругом, и ты ни в чем не будешь нуждаться, Сынмин. Тебе больше никогда не придется воровать. Глаза Сынмина округляются то ли от того, что принц Хэана говорит о короле такие предательские вещи, то ли от осознания того, что принц… — Да, я знаю. — Принц подтверждает его подозрения медленным понимающим кивком. — Я знаю, чем ты занимался до сих пор, Сынмин. — Он засовывает руку в карман халата, достает мешочек и подносит его к лицу. — Четыреста шестьдесят пять медных? — Он отбрасывает мешочек в сторону, и Сынмин с нарастающим отчаянием смотрит, как его сбережения, копившиеся десятилетиями, высыпаются на пол. Джисон снова хватает его за челюсть и заставляет отвести взгляд. — Я могу дать тебе гораздо больше, Сынмин, — обещает принц, проводя большим пальцем по нижней губе Сынмина. — Гораздо, намного больше. Все, что тебе нужно сделать, — это повиноваться, и весь мир будет твоим. Запах феромонов снова окутывает Сынмина, затуманивая его разум, пока мысли не становятся бессвязными и иррациональными. Однако, как и в прошлый раз, эффект длится недолго, даже несмотря на то, что Джисон так к нему прикасается, и к Сынмину снова возвращается способность мыслить рационально. Он знает, что, если откажется, Джисон снова бросит его в темницу, и на этот раз выбраться оттуда не удастся. Кража у омеги — преступление, за которое полагается смертная казнь. Но если он откажется, у Джисона не останется выбора, кроме как выйти замуж за принца, а одинокому омеге не выжить среди альф. Сынмин больше не испытывает сочувствия к принцу; если ему суждено умереть, он позаботится о том, чтобы этот высокомерный королевский омега тоже погиб. Больше ничего не имеет значения. Он качает головой и произносит единственное слово, которое не произносил за все свои тридцать лет. — Нет. Как и следовало ожидать, Джисон ошеломлен. Его взгляд темнеет, лицо искажается в уродливой гримасе. — Что ты только что сказал? — Нет, — громко и четко повторяет Сынмин. — Я не собираюсь ни за кого выходить замуж ради Вас. Я не собираюсь убивать альф. Бросьте меня в темницу и убейте, если хотите, но я этого не сделаю. На скуле Джисона дергается мышца, когда он сжимает руку Сынмина, впиваясь в него пальцами так сильно, что, кажется, вот-вот проткнет ему щеки насквозь. Его феромоны снова усиливаются, их запах становится резким, тяжелым и едким, и как раз в тот момент, когда Сынмину удается избавиться от их воздействия, в его голове звучит другой голос, далекий и печальный. «Защити его», — говорит этот новый голос, и на глаза наворачиваются слезы от нахлынувших воспоминаний. «Защити моего брата. Обещай мне… защитить моего брата». Его разум снова затуманен, в нем остается только эта единственная строчка, и на этот раз эффект сохраняется. Его собственная воля вступает в противоречие с волей мертвой принцессы, пока он бьется в руках Джисона, то подчиняясь, то сопротивляясь. Он пытается вырваться и убежать, когда Джисон открывает флягу, но его тело, разрываясь между двумя командами, становится вялым. Все его жалкие попытки сбежать пресекаются, когда другая пара рук хватает его за плечи и удерживает на месте. Он даже не успевает поднять глаза, когда Феликс начинает говорить. — Я же просил тебя не тратить столько времени на объяснения, — говорит он Джисону грубым голосом, который совсем не похож на его певучий тон в борделе. — Просто заставь его выпить зелье, у нас мало времени. — Я пытаюсь, — возражает Джисон, прижимая фляжку ко рту Сынмина и заставляя его разжать плотно сжатые губы. — Открой, Сынмин. Открой. «Защити его. Защити его. Защити моего брата.» Слова обрушиваются на Сынмина с новой силой, заставляя его задыхаться. В ту же секунду, как его губы приоткрываются, в рот льется густая и вязкая жидкость. Он пытается выплюнуть ее, но Феликс зажимает ему рот рукой и заставляет проглотить. Она обжигает, жжет все внутри, словно кто-то поджег его тело изнутри. Сынмин кричит, его запястья кровоточат, пока он пытается вырваться из наручников, но рука Феликса не дает ему издать ни звука. Все звуки приглушены, его крики превратились в стоны, разум помутился, а тело горит изнутри. Ощущение длится секунд десять, не больше, но к тому времени, как жидкость попадает в желудок, Сынмин уже сам не свой. Он задыхается, обливается потом, его голова лежит на плече Феликса, а Джисон прижимается к нему спереди. Он нежно прижимает руку к щеке Сынмина и наклоняет его лицо к себе. — Сынмин, — шепчет он, их расфокусированные взгляды пытаются встретиться. — Ты сделаешь то, о чем я прошу? Ты защитишь меня? «Защити его. Защити моего брата.» Я не хочу. «Защити моего брата.» В конце концов, воля мертвых побеждает желание живых. Он ошеломленно кивает. — Да… Ваше Высочество. На губах Джисона появляется улыбка, а на лице — облегчение. — Хороший мальчик, — шепчет он, наклоняясь к нему и обдавая его теплым дыханием. Но когда их губы соприкасаются, Сынмин чувствует только холод. Ледяная ненависть.