Создание монстров.

Сынмина будит не звук церемониального горна, а тихое урчание в животе. Странно, правда? Как может случиться, что весь твой мир перевернется с ног на голову за каких-то несколько часов, но при этом твое тело все равно будет жаждать чего-то обыденного, вроде еды, и пытаться напомнить тебе, что ты все еще человек, способный испытывать голод, сонливость и жажду. Снова раздается урчание, на этот раз громче, и на этот раз оно сопровождается таким острым ощущением жжения, что он рефлекторно сгибается, прижимая обе руки к животу, словно пытаясь заглушить его жалобы. Слезы щиплют в уголках глаз, грозя снова затуманить зрение, но он смахивает их. Чем больше он плачет, тем сильнее кружится голова, а чем сильнее кружится голова, тем сильнее он чувствует себя разбитым. А чем сильнее он чувствует себя разбитым, тем больше вещей он не может вспомнить. Должно быть, проклятое зелье, которое дал ему Джисон, имело какой-то седативный эффект или вызывало амнезию, потому что Ким не может вспомнить, что произошло потом. По крайней мере, не очень отчетливо. Если напрячь мозг до головокружения, можно различить какие-то сцены, ощущения, эмоции. Облегченная улыбка на лице Джисона, ледяные прикосновения его губ, ненависть, которую он тогда испытывал. В какой-то момент той злополучной ночи кто-то, должно быть, раздел его, искупал и снова одел, потому что в следующий раз, когда он очнулся от наваждения, его затолкали в паланкин. Верхний край ударился о его голову, дверь захлопнулась слишком громко. Кто-то вошел в паланкин вместе с ним, схватил его за подбородок, заставил открыть глаза и что-то сказал. Он едва успел разглядеть светлые волосы Феликса и румянец на его щеках, как все снова расплылось перед глазами. Все было бессвязным, на все вопросы он отвечал «Да». Да. Да. Да. Должно быть, он снова заснул — или потерял сознание, — потому что, когда он открывает глаза, паланкин пуст. Это небольшое сооружение, похожее на ящик, в котором едва ли поместится один человек, и, хотя он никогда не страдал клаустрофобией, его сердце, кажется, вот-вот разорвется. Он прижимается рукой к одной из деревянных стенок и уже готов постучать по ней, чтобы позвать на помощь, но тут, словно по команде, его мысли пронзает суровый голос. Даже не думай о побеге. И как по команде, его рука слабеет и безвольно падает, словно у марионетки перерезали нитку. Он снова пытается поднять руку, позвать на помощь, но ничего не выходит. Ни руки не слушаются, ни горло не произносит слова, которые он так отчаянно хочет сказать. Только слезы застилают ему глаза — похоже, ему позволено плакать, — и все, что он может делать, запертый в этом крошечном деревянном ящике, — это свернуться калачиком, обхватив руками колени, и проклинать свою судьбу. На всех его пальцах сверкают хрустальные кольца, наполовину скрытые широким и длинным подолом красной шелковой мантии, в которую его облачили. По какой-то причине он не может оторвать взгляд от драгоценных камней. Неужели прошла всего неделя с тех пор, как он возвращался из лавки торговца в районе Бет, гадая, удастся ли ему в следующий раз стащить еще хрустальных драгоценностей принца? Теперь его тело украшают бесценные кристаллы, а одно только красное шелковое одеяние стоит больше, чем все его сбережения за всю жизнь, но вот он здесь, загнанный в ловушку, как ягненок, готовый к жертвоприношению. И его ждет заклание — либо от варваров-альф, либо от ненавистных омег, либо от тех и других. Он гадает, что будет краснее: свадебное платье или его собственная кровь. Скорее всего, первое, предполагает он, ведь в этом королевстве кровь беты гораздо грязнее, чем шелк, в который облачают омегу. Снова раздается звук рога, на этот раз громче и протяжнее, и по толпе, собравшейся под аркой четвертых внешних ворот Хэана, проносится ропот и вздохи. Сквозь вуаль, закрывающую его лицо, и занавеси, задернутые над паланкином, мало что можно разглядеть, но не нужно обладать особыми способностями, чтобы почувствовать страх, любопытство или удивление окружающих. Напряжение в воздухе ощутимо, как живая змея, чье огромное тело обвилось вокруг всех присутствующих. И это напряжение, эта неестественная напряженность, от которой у Сынмина по коже бегут мурашки, может означать только одно. Альфы Тайшена здесь. Страх снова охватывает его. Он не хочет этого делать. Он не хочет этого. Уведите его отсюда. Уведите его отсюда. Слова рвутся из его груди, просятся наружу, но что-то не дает им вырваться, заставляет сжаться в комок. Он слышит стук копыт — много копыт — и чей-то голос. Звуки доносятся слишком издалека, чтобы он мог разобрать слова, они обволакивают его, как поток бесконечной реки, но он все же улавливает кое-что из того, что шепчут друг другу стражники и слуги вокруг него. Три тысячи таэлей серебряных слитков? Не могу поверить, что они отдают свои церемониальные мечи. Почему на этом сюртук? Они ниже ростом, чем я себе представлял. Но все равно выше нас. Что нам делать с горными лошадьми? Мы не можем использовать их здесь. Это их наследный принц? Ладони Сынмина становятся влажными, как только он слышит это слово. Думаешь, у него есть клыки, как в сказках? Страх сжимает сердце Сынмина. Он не хочет больше ничего слышать, но жаждет продолжения. Варвары. Они едят, как животные, совокупляются, как животные. Они по-прежнему впадают в спячку, как животные. От предупреждающих шепотков и их подтекста у Сынмина кружится голова. Земля уходит из-под ног, и только когда его зрение проясняется, он понимает, что на самом деле не собирается в пятый раз терять сознание от ужаса. Земля действительно уходит из-под ног — потому что слуги наконец поднимают его паланкин. Его забирают из королевства и отправляют к варварскому, звероподобному, низкорослому, но при этом высокому наследнику престола Тайшена, обладающему клыками. Он задается вопросом, сколько раз человек может потерять сознание, прежде чем его организм просто сдастся. Путь, который им предстоит преодолеть, безжалостно короток. Через минуту они выходят на улицу, и солнечный свет падает на деревянную поверхность паланкина. Когда его клетку опускают на землю и один из слуг кланяется и открывает дверцу, он едва не просит их снова поднять паланкин и просто идти, идти, идти. Идти до тех пор, пока весь мир, каким он его знает, не исчезнет, идти до тех пор, пока он не достигнет края земли, идти до тех пор, пока вокруг не останется только смерть, бескрайняя и открытая. Он пытается выровнять дыхание, но это бесполезно. Он пытается убедить себя, что все будет хорошо, но эти слова звучат нелепо в его нынешнем положении. Он нащупывает маленькую бутылочку, спрятанную под слоями свадебного наряда; холодный хрусталь дает ему надежду, что, может быть, вопреки всему, он сможет сделать то, о чем его просил Джисон. Отравить этого принца-альфу… а потом надеяться, что принц-омега сдержит свое слово. Крайне маловероятно. С тем же успехом он мог бы просто отравиться. Он задается вопросом, позволят ли ему умереть после того, как он выполнит приказ принца. Когда он не будет связан волей омег, возможно, он сможет приставить нож к своему сердцу. Именно эта мрачная мысль, это мимолетное ощущение далекой свободы заставляют его сделать глубокий вдох, поправить вуаль, чтобы она полностью закрывала лицо, и медленно выбраться из паланкина. Пот бесконечными струйками стекает по его спине и вискам, руки скользят друг по другу от липкости, и каждый шаг дается ему с трудом. Сердце колотится в груди, словно в ожидании того момента, когда оно остановится и с глухим стуком упадет на землю. Он почти готов, но тут чувствует, что к нему кто-то приближается. Он не поднимает глаз. Сохраняй спокойствие, — говорит он себе. Дыши. Дыши ради Хаона. Дыши. — Рад знакомству, наследный принц. Голос немного пугает его. Не то чтобы он был каким-то особенным, просто немного ниже, чем у других мужчин, но для человека, ожидавшего услышать рычание, это все равно что услышать тявканье волка. Сынмин судорожно кивает и нервно перебирает пальцами, чувствуя, как растерянность смешивается с паникой, порождая катастрофическую ситуацию. Когда принц протягивает руку и берет его за ладонь, жизнь почти покидает тело Сынмина. Его взгляд за вуалью становится широко раскрытым, внутренности скручивает, как будто он проглотил живую змею, и в животе снова что-то обжигает. Он морщится — хватит уже, я не голоден — и, хотя ему хочется отдернуть руку, не может удержаться и смотрит на руки Альфы, на то, как эти длинные бледные пальцы обхватывают его собственные, как подушечка большого пальца скользит по его мозолистым костяшкам. Никто и никогда не касался его так нежно. Заткнись, — говорит он себе, прерывисто вздыхая. Заткнись. Каким бы нежным ни было его прикосновение или мягким голос, этот человек все равно альфа. Варвар. Животное. Убийца. Когда принц-альфа наклоняется и прижимается губами к его коже, ужас, охвативший Сынгмина, настолько силен, что у него подкашиваются ноги. Особенно когда он слышит следующие слова: — Я сделаю тебя самым счастливым человеком на свете. Его тело напрягается, как будто все нити, удерживающие его в заложниках, внезапно натянулись, и он готов вырвать руку из хватки принца, потому что почти уверен, что именно так поступил бы Джисон, когда произошло бы нечто невообразимое, немыслимое. Его желудок урчит.

***

Альфы быстро разбивают лагерь за стенами Хэана. Возможно, назвать это «лагерем» — значит проявить излишнюю скромность, потому что на этой полосе земли раскинулось не скопление ветхих палаток, сшитых из лоскутов ткани и скрепленных хлипкими колышками, а город. У Сынмина нет других слов, чтобы описать это зрелище. Подобно шестеренкам водяной мельницы, вращающимся с идеальной точностью, все двести альф приходят в движение по одному приказу своего принца. Не проходит и часа, как земля, на которой, насколько хватало глаз, была лишь пыль, превращается в чудо, словно сошедшее со страниц сказки. Раскладываются шатры, их больше двадцати, их внешние слои темные, богато украшенные и отделанные серебром; где-то разжигают костер, слышны звуки шипения и потрескивания углей; звучит рог, затем труба, и через несколько секунд послеполуденный воздух наполняется незнакомой, но праздничной мелодией. Всю свою жизнь он считал, что Хэан с его золотыми сточными водами и величественными зданиями — самое богатое королевство на земле, но теперь, когда он стоит здесь, разинув рот, и смотрит на все эти сооружения, выросшие на земле, проклятой бесплодием, он не может отделаться от мысли, что возможно он ошибался. Ему кажется, что он стоит в центре праздника, и сердце болезненно сжимается в груди, когда он с опозданием вспоминает, как Чанбин позвал его на Праздник Солнца. Всего неделю назад, но так, так давно. Он гадает, где сейчас Чанбин. Он гадает, знает ли его друг, что произошло. Скорее всего, нет. Его сердце сжимается. К нему подходит женщина, ее лицо наполовину скрыто полупрозрачной вуалью, на запястьях поблескивают серебряные браслеты. — Ваше Высочество, — бормочет она, слегка кланяясь. — Подготовка к церемонии завершена. Его высочество просит меня сопроводить Вас в зал бракосочетаний, как только Вам будет удобно. — В этом нет необходимости, — отвечает кто-то, прежде чем Сынмин успевает открыть рот. Ему требуется пара секунд, чтобы узнать голос, но как только он это делает, то замирает на месте. — Как отец, — продолжает король Хэана, крепко сжимая руку Сынмина, — я обязан сопроводить своего сына на его свадьбу. Женщина — вероятно, служанка — поднимает глаза. Ее подведенные черным глаза перебегают с него на короля и еще полдюжины советников, собравшихся вокруг него. Сынмин гадает, что она видит: ситуацию с заложниками или принца, которого королевство так яростно защищает, что они готовы выйти за пределы своих стен. — Как пожелаете, Ваше Величество, — говорит она, прежде чем развернуться и провести их в церемониальный зал — самое большое и величественное здание, расположенное в центре всего комплекса. Король не отпускает его руку, пока они идут. На редких бета-свадьбах, на которых он присутствовал, отец всегда провожал невесту в родовой зал, где должно было состояться бракосочетание. Предполагалось, что это будут последние теплые мгновения, когда отец делится с дочерью сокровенными знаниями, когда они оба проливают слезы. Но когда пальцы короля впиваются в руку Сынмина, грозя разорвать свадебное одеяние, он не чувствует ничего, кроме боли. Не то чтобы он ожидал испытать хоть что-то, хотя бы отдалённо напоминающее это чувство, — не в такой ситуации. Даже сейчас он помнит, как эта рука ударила его по лицу, как он почувствовал боль и его охватил ужас. Но это было ничто по сравнению с тем, что он чувствует сейчас, когда его почти волокут навстречу гибели. Он пытается взять себя в руки, заставить свой разум блуждать и впитывать всю эту роскошь вокруг, пялиться на альф, которые пялятся на него, но разве ягненок может позволить себе роскошь наслаждаться красотой, когда его ведут на убой? — Если бы я знал, — наконец произносит король, и его голос звучит шепотом, но слова режут слух, — что для того, чтобы ты так дрожал, достаточно выдать тебя замуж за альфу, я бы сделал это давным-давно, давным-давно. Сынмин поджимает губы и сдерживает стон, чувствуя, как сжимается его рука. — Когда ты вчера пришел ко мне и потребовал освободить твоего слугу, я начал подозревать, что ты ускользаешь от меня, становясь слишком дерзким. — Усмешка. — Похоже, ты не так бесстрашен, как притворяешься. Король на мгновение замолкает. Из-под вуали Сынмин бросает быстрый взгляд на правителя Хэана, который смотрит на шатры вокруг, любуясь их утонченной элегантностью и спокойной мощью. Рука короля сжимает его руку так сильно, что Сынмин едва не теряет сознание. — Священники из храма велят мне поговорить с сыном перед его свадьбой, — продолжает король через некоторое время. Его тон почти задумчивый, почти добрый. — Они говорят, что как отец я должен дать тебе хороший «совет». У меня есть только одно, что я могу тебе сказать, сын, — голос короля мгновенно становится жестким. — Сделай. Себя. Полезным. Несмотря на все это, Сынмин в замешательстве хмурит брови. Что? Король явно принимает молчание за понимание. — Я уверен, что мне не нужно ничего объяснять, — говорит он. — Ты омега, к сожалению, королевских кровей, и скоро выйдешь замуж за королевского альфу. Ты знаешь, насколько редким является этот союз? Насколько могущественным он может быть? Лицо Сынмина бледнеет. Даже будучи бетой, он хорошо осведомлен о легендах и мифах, связанных с союзом Альфы и Омеги. Синхронизация течек и спариваний, укусы во время спаривания, чувство полного удовлетворения, которое приходит после. Все эти мифы когда-то были реальностью, полтысячелетия назад, когда между двумя группами не было гор, лесов, многовековых обид, гнева и отвращения. По крайней мере, до сегодняшнего дня. Он не кивает, и король этого не ждет. — Через месяц в Тайшэнь прибудет посланник, чтобы проверить, как у вас дела, — говорит он. — Надеюсь, он привезет хорошие новости. Учитывая твои ночные вылазки, я подозреваю, что для тебя это не составит труда. Эти слова застревают в груди Сынмина, как еще одна стрела, выпущенная в мишень, уже изрешеченную пулями. Больше никто ничего не говорит, если не считать перешептываний других советников-омег, которые сбились в кучку, словно ожидая, что альфы вот-вот превратятся в зверей и набросятся на них. Даже несмотря на то, что Сынмин ничего не видит, нетрудно почувствовать их страх, понять, как они напуганы, покинув свои четыре стены. Сынмин тоже не может их винить: с тех пор как он пришел в себя, его тело не переставало дрожать. Вскоре они оказываются у церемониального зала — шатра, такого большого и величественного, что, если бы не легкое колыхание занавесей, выдающее его недолговечность, Сынмин решил бы, что альфам удалось построить целое здание всего за час. Перед залом раскинулся внутренний двор, украшенный каменными фонарями, которые стоят вдоль дорожки, и шелковыми знаменами, мягко развевающимися на послеполуденном ветру. На их лицевой стороне выгравированы серебряные иероглифы, которые Сынмин не может прочесть. Через равные промежутки времени из бронзовых курильниц поднимается дым, наполняя воздух запахом хвои и смолы. Согласно их обычаям, это должно отпугивать несчастья, но, как бормочет один из советников Сынмина, «когда альфы жгут эти благовония, это все равно что пытаться отогнать само несчастье». С одной стороны двора собралась толпа, и, хотя он никого не видит, он знает, что это важные люди, влиятельные люди. Вероятно, советники из королевства Тайшен, жрецы, готовые благословить их — если варвары вообще поклоняются каким-то богам, — и, возможно, сам король Тайшена. Последнее кажется маловероятным, поскольку с хэйским королём разговаривал только принц-альфа. Короля Альф, с легким облегчением заключает Сынмин, здесь быть не должно. Очевидно, что не только его заинтриговало это вопиющее отсутствие. — Странно, — замечает король Хэана, когда они останавливаются у входа во двор, обозначенного аркой и двумя темными знаменами по обе стороны. — Неужели правитель Тайшэна не заинтересован в том, чтобы благословить брак своего единственного сына? Если бы мы не были так вежливы, королевство Хэан обиделось бы на такое отношение. Подтекст очевиден для всех. Альфы в толпе напрягаются, некоторые тянутся к рукоятям мечей, висящих у них на поясе. Один из советников-омег за спиной Сынмина усмехается и шепчет «животное» слишком громко, чтобы его можно было не заметить. — Тайшен приносит извинения за воспринятое неуважение, — отвечает кто-то, и Сынмин сразу же узнает голос наследного принца Альфы. Мягкий, но властный. — Мой отец, Его Величество, нездоров. Мы отправили сюда письмо с подробным описанием его состояния и предложением провести свадебную церемонию в Тайшене. — Предложение, от которого вы отказались, — хотел добавить принц, но не стал. Он замолкает, и наступившее молчание говорит само за себя. — Прошу прощения, принц, — отвечает король Хэ, и по его тону понятно, что он вовсе не собирается извиняться. — Я не знал, что он был настолько нездоров, что не смог благословить собственного сына на свадьбу. — Это долгий путь. Улыбка на лице короля-омеги становится натянутой, на его челюсти дергается мышца, пока он еще пару мгновений смотрит на принца-альфу. — Что ж, — на этот раз он улыбается во все зубы, — тогда нет смысла откладывать церемонию. Он крепче сжимает руку Сынмина и почти волоком тащит его к центру двора, где стоит простой ритуальный стол с бронзовыми курильницами для благовоний. За столом — ширма, на которой изображены горы и журавли, символизирующие границу между миром живых и миром мертвых. Сынмина усаживают на одном конце стола, а на другом он замечает темные сапоги принца-альфы. Король откашливается. — Поскольку церемония проходит на земле Хэан… — Это не земля Хэан, — прерывает кто-то, и в каждом слове сквозит раздражение. — Это нейтральная территория. Земля Хэан находится там. Если прищуриться, за этими уродливыми стенами можно разглядеть верхушку дворца. — Минхо. — Что? — в голосе собеседника слышится обида. Или, может быть, удивление. Сынмин не может понять. — Это правда. — Не обращайте внимания на слова моего друга, — говорит принц-альфа. — Путешествие было для него тяжелым испытанием, и жара ударила ему в голову. — «Друг» принца пытается ответить, но не успевает произнести и слова, как его голос заглушают, словно кто-то зажал ему рот и задушил заживо. Наступает тишина. — Как я уже говорил, — снова пытается король Хэан. В его голосе уже нет и следа притворной вежливости, — поскольку церемония проходит неподалеку от земель Хэан, бракосочетание должно пройти по омегским обычаям. Наш королевский жрец из храма Хаона уже здесь, — при этих словах кто-то из омег, сбившихся в кучку, выходит вперед, — и готов провести все необходимые ритуалы. — Если уважаемые альфы не возражают, предлагаю приступить к церемонии. — Я не возражаю, — отвечает принц-альфа, не обращая внимания на приглушенные звуки за спиной. — Мы можем заключить брак. Затем вперед выходит священник в белоснежных и безупречных одеждах, слегка постукивая посохом по камню. Голосом, отточенным для проведения ритуалов, он произносит: — Пусть все присутствующие успокоят свои сердца. Небеса над нами и Земля под нами призваны стать свидетелями. Сердце Сынмина не успокаивается, а колотится в груди, как у заключенного в камере смертников. Сквозь вуаль он видит только тонкую струйку дыма, поднимающуюся от горелок на столе. Ему кажется, что прямо перед ним сгорает его собственная жизнь. — Вы, стоящие здесь сегодня, пришли не как один человек, а как двое. Рожденные от разных кровей, ведомые разными судьбами. Сынмин крепко сжимает руки, ладони его покрыты липким потом. Он с трудом сдерживается, чтобы не поднять голову и не оглядеться в надежде увидеть кого-то знакомого, кого-то, кто мог бы вытащить его из этого кошмара. — Сначала поклонитесь Небу и Земле, — наставляет священник, — по чьему велению создаются все узы. Сынмин никого не видит. Даже Феликса или Джисона, чье присутствие сейчас принесло бы ему облегчение, а не гнев. Он здесь один, беспомощный, слабый. Он настолько погружен в свои мысли, что почти не слышит наставлений священника. И только когда король, стоящий в нескольких шагах позади него, хватает его за затылок и чуть ли не толкает лицом вниз, он понимает, что должен поклониться. Давление на его затылок исчезает так же быстро, как и появилось, но, когда он выпрямляется, тяжесть этого мрачного взгляда снова заставляет его колени подогнуться. — Поклонитесь теперь предкам, чьи имена живут в вашем дыхании и крови, чьи жизни проложили путь для ваших. На этот раз Сынмин делает то, что ему велят. Он поворачивается к экрану и кланяется, не забывая придерживать вуаль, чтобы скрыть лицо от посторонних взглядов. Если бы это зависело от него, он бы просто сорвал вуаль и показал всему миру свое лицо, дал бы понять, что он не принц, но каждый раз, когда эта мысль приходит ему в голову, она исчезает, не успев воплотиться в действие. — Повернитесь лицом друг к другу. Сынмин поворачивается лицом к своему будущему мужу-альфе. Надеется, что кто-нибудь вовремя заметит, что он слишком высок для омеги, и избавит его от мучений, вонзив нож ему в шею. Его не касается, что будет дальше между омегами и альфами. — Наступает момент, когда титулы отходят на второй план. Здесь нет ничего важнее связи, которую вы стремитесь установить. К столу подходит женщина, одетая в те же одежды, что и предыдущая, но с вуалью, закрывающей половину лица. Трудно сказать, та же это женщина или нет. Она наклоняется, ставит на стол две фарфоровые чашки и кувшин, снова кланяется и исчезает в толпе альф. — Альфа, — говорит священник, изо всех сил стараясь скрыть дрожь в голосе, — налей и предложи то, что ты можешь дать. Принц Тайшэна подходит к столу, привычным движением наливает вино из кувшина, и Сынмин снова ловит себя на том, что его взгляд прикован к этим тонким бледным пальцам. Похоже, богачам не приходится трудиться. — Омега. — Сынмин вздрагивает от неожиданности, когда его зовут. — Налей и предложи то, что получишь. Он подходит, едва не спотыкаясь о подол своего шелкового одеяния, и берет кувшин. Альфа — его будущий муж — стоит совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки, и от этой близости все мышцы Сынмина напрягаются. Его руки дрожат, немного вина проливается на стол, но, к счастью, часть попадает в его чашу и наполняет ее наполовину. Он замирает и перестает дышать, когда им велят поменяться чашами. Когда Альфа протягивает ему чашку, он старается не задеть их пальцы друг о друга. У принца Тайшэна нет таких намерений. Когда Сынмин протягивает ему чашку, Хёнджин как бы «случайно» накрывает его пальцы своими. Сынмин вздрагивает, и если бы альфа не держал его крепко, чашка бы выпала у него из рук. Даже после того, как у него забрали чашку, тепло от прикосновения альфы осталось. — Пейте, — наставляет священник, — и принимайте друг друга без притворства. Как вино течет между вами, так и доверие и долг будут течь между вами. Сынмин пьет. Горечь рисового вина застревает у него в горле, и когда в уголках глаз наворачиваются слезы, он смахивает их. Когда они ставят чашки на стол, священник берет с его середины шелковый шнур и аккуратно обвязывает им запястья. Это должно символизировать обещание, но когда Сынмин смотрит на него, то видит только кандалы. Кандалы, которые были на его запястьях всего день назад, кандалы, которые не снимают даже сейчас. — Нити ничего не связывают силой, — напоминает священник, словно читая самые сокровенные мысли Сынмина. — Они напоминают рукам о том, что выбрало сердце. — Удовлетворившись ответом, он делает шаг назад. — Альфа. — Снова едва заметное движение. — Произнеси свою клятву. Сынмину хочется заткнуть уши руками. Ему хочется убежать, хочется схватить раскаленную жаровню и поджечь себя. Но его тело и разум в заложниках у воли омеги, и ему остается только стоять и слушать. — Перед Небом и Землей, — начинает принц-альфа осторожным голосом. Он говорит тихим шепотом, словно эти слова предназначены только для ушей Сынмина, но при этом так уверенно, что его слышат все присутствующие, — перед предками, знающими мое истинное имя, я говорю: Я клянусь контролировать свою силу и запах, чтобы то, что исходит от меня, не подавляло и не подчиняло там, где этого не желают. — Я клянусь, что мое присутствие будет укрытием, что мое дыхание будет отпугивать зло, что моя метка будет не властным притязанием, а защитой. Я клянусь сдерживать доминирование, пусть мой запах будет границей, а не цепью, сигналом безопасности, а не притязанием. — Если мое желание разгорится слишком сильно… — тут голос альфы слегка понижается, как будто на этот раз эти слова предназначены только для его мужа, — я справлюсь с ним. Если тебя охватит страх, я отвечу на него первым. Затем он низко кланяется. — Пока мой запах хранит мое имя, — добавляет он, — он будет оберегать эту связь. Наступает размеренная тишина, прерываемая лишь тихим щебетанием птиц, пришедших засвидетельствовать происходящее, и потрескиванием огня в жаровнях. Священник тихо вздыхает и произносит: — Омега, произнеси свою клятву. Сынмин в растерянности. Он сглатывает, пытаясь вспомнить слова своей клятвы, но в памяти всплывают лишь обрывки: Феликс хлопает его по щекам, приводя в чувство, и велит запомнить. «Твой голос похож на голос Джисона», — говорит Феликс из его воспоминаний, — «только сделай его чуть выше и произнеси эти слова.» — Перед Небом и Землей, — начинает он. Слова накладываются друг на друга, создавая резкую какофонию. Он уверен, что священник поморщился. — Перед предками, которые… которые несли жизнь дальше, я отвечаю: Я клянусь, что буду честен, не буду скрывать или искажать свою сущность, а буду верен ей в рамках этой связи. Сынмин с облегчением вздыхает. Одна строчка позади, сколько еще осталось? — Я клянусь, что буду отвечать на твои прикосновения без… без страха, — его голос дрожит, кто-то из альф усмехается, — что мое дыхание будет ровным рядом с твоим и что наш союз будет крепким и спокойным. В одно мгновение все остальное, что он поклялся сделать, вылетело у него из головы. Наступает неловкое молчание, которое становится все более тягостным, и когда его уши начинают гореть от стыда, священник наконец вздыхает. — Повторяй за мной, принц, — говорит он, и, хотя Сынмин чувствует, как король сверлит его взглядом, он не может сдержать облегчения. Он повторяет за священником. — Клянусь, что мой аромат станет средоточием нашей связи, местом возвращения, а не подчинения, постоянством, которое успокаивает, а не манит. — Если между нами возникнут разногласия, я не стану молчать. Я останусь… — Сынмин сглатывает, и его голос едва не срывается на следующих словах, — …и я буду терпеть. Потому что, видимо, такова моя судьба. Оставаться и терпеть. Смаргивая навернувшиеся слезы, он кланяется принцу Тайшена. — Пока мое дыхание согревает воздух между нами, — повторяет он вслед за священником, — эта связь будет существовать. — Я узнаю тебя по правде, — отвечает принц-альфа, как и положено, — а не по инстинкту. На этот раз Сынмин не забывает добавить: — Я отвечу тебе по собственному желанию, а не по принуждению. Когда они заканчивают, наступает тишина. Священник на мгновение закрывает глаза, дважды стучит посохом по земле и тихо, размеренно выдыхает. Убедившись, что ему удалось расшифровать то, что он пытался расшифровать, он открывает глаза, развязывает шелковый шнур, стягивающий их запястья, и бросает его в одну из жаровен на столе. Шелк темнеет, скручивается и наконец превращается в пепел. — То, что соединилось здесь, не останется здесь, — говорит он, пока пламя мерцает. — Оно последует за вами за пределы камня и крыши, в сон и наяву. Он поднимает посох и еще раз стучит им по земле. — Поклонитесь, — приказывает он, и они оба кланяются друг другу, еще ниже, чем в первый раз. — Согласно воле Небес и обычаям Хэаня, — добавляет жрец, — эта связь признается. Снова раздается долгий и громкий звук горна, за которым следует череда хлопков, от которых Сынмин слегка вздрагивает. С неба, словно дождь, сыплются цветы — красные, белые, синие, розовые и фиолетовые, — а толпа альф хлопает, улюлюкает и ликует. Животные, — думает он, но когда маленький розовый цветок падает прямо на его сложенные руки, от его красоты у него перехватывает дыхание. Его палец скользит по нежным лепесткам, и именно в этот момент, под звуки праздника, смех и радостные возгласы, он наконец дает волю слезам. Должно быть, ему не очень хорошо удается их скрывать, потому что он чувствует на себе несколько взглядов, слышит шепот. Он не обращает на это внимания. Пусть люди думают, что принц-омега подавлен из-за женитьбы на альфе. Пусть никто не узнает правду.

***

— Ты ведь собираешься сделать это сейчас, да? Хёнджин тяжело вздыхает, его взгляд устремляется к небу, словно он молится, чтобы кто-то свыше даровал ему терпение, которого ему так не хватает. — Нет, — наконец отвечает он, и его взгляд становится пронзительным, когда он смотрит на Минхо. — Я не собираюсь делать это прямо сейчас. — Почему бы и нет? — Минхо хмурит брови, его губы сжимаются в тонкую линию. Он хватает Хёнджина за руку и притягивает к себе, заставляя наклониться, чтобы его шепот остался незамеченным. — Только не говори мне, что ты уже начал смягчаться по отношению к нему, Хёнджин, — предупреждает он. — Он омега, королевский омега, и он за пределами этих проклятых стен. Его разум в твоем распоряжении. Все, что тебе нужно сделать, — это вызвать у него течку, спариться с ним и пометить его. Вот и все, что тебе нужно сделать, а потом мы сможем уничтожить… Хёнджин вырывает руку из хватки Минхо. — Я знаю, что должен сделать. — Его взгляд устремляется к большому шатру, установленному в качестве церемониального зала, внутри которого, вероятно, ждет его муж-омега. — Я сделаю все по-своему. — «По-своему?» — усмехается Минхо. — Есть только один способ сделать это, Хёнджин. Все остальное — пустая трата времени. — И именно поэтому ты до сих пор не женат, — замечает Хёнджин, — потому что считаешь, что всё остальное — пустая трата времени. — Он бросает на Минхо последний раздражённый взгляд, разворачивается на каблуках и направляется к выходу из шатра. Он не останавливается ни перед кем: ни перед собравшимися альфами, ожидающими своей очереди поздравить принца, ни перед королём омег, который стоит там, словно зная, что к нему обратятся. По обе стороны от ворот стоят две служанки. Увидев приближающегося принца, они кланяются, и с их губ слетает тихое «Ваше Высочество». Прежде чем войти, Хёнджин наклоняется, чтобы что-то прошептать одной из них. В ответ она энергично кивает и спешит прочь. — Не впускайте никого, — приказывает он другому слуге. — Если кто-то попытается… — его взгляд на мгновение задерживается на Минхо, который оживленно беседует с другим таким же, Бан Чаном, — …вы можете попросить охрану вывести их из помещения. Слуга кивает и быстро расстегивает застежки, удерживающие вход в шатер. Хёнджин входит в церемониальный зал под пристальными взглядами сотен глаз, но как только шатер за ним закрывается, все посторонние мысли улетучиваются из его головы. Ему требуется всего секунда, чтобы привыкнуть к темноте. Свет бронзовых ламп такой тусклый по сравнению с ярким дневным светом снаружи, что внутри шатра может быть хоть ночь, хоть день. Однако ему требуется больше секунды, чтобы привыкнуть к окутывающему его аромату — смоле, меду и чему-то еще, что-то глубоко пьянящему, как и раньше. Не успев опомниться, он закрывает глаза и делает глубокий вдох. Боже, этот запах его погубит. Тот, кто, возможно, станет причиной его гибели, стоит рядом с одной из горящих жаровен, прижавшись к стене шатра так близко, что кажется, будто он хочет слиться с тканью. Невоплотимая надежда, учитывая, насколько он выделяется на фоне темных драпировок в своем ярко-красном шелковом одеянии. Его лицо по-прежнему скрыто вуалью, и хотя Хёнджин держит руки за спиной, все, о чем он может думать, — это броситься к нему и сорвать эту вуаль, а может, и все остальное. Он ничего такого не делает. Он не Минхо. Вместо этого он делает еще один вдох и медленно, размеренно шагает вперед, словно приближаясь к перепуганному кролику. Как и ожидалось, его муж отступает, почти скрываясь за высокой жаровней. — Я не причиню тебе вреда, — говорит Хёнджин, протягивая руку, чтобы успокоить его, — но если ты будешь продолжать в том же духе, то навредишь себе. — Он бросает многозначительный взгляд на другую жаровню за спиной омеги, где в клетках пляшет пламя. Омега тоже оборачивается и, должно быть, почувствовав опасность, тут же отходит от жаровен в безопасное место. Хёнджин вздыхает с облегчением. Расстояние между ними увеличилось, но, по крайней мере, его муж не обожжется случайно через несколько минут после свадьбы. — Можно я подойду ближе? — спрашивает он, не повышая голоса, давая понять, что это просьба, а не приказ. Давая понять, что он может отказаться, если захочет. Омега замирает, его костяшки белеют от того, как крепко он сжимает руки, но в конце концов, каким-то чудом, он кивает. Каждая клеточка тела Хёнджина жаждет наброситься на него, как зверь. Ему приходится напомнить себе, что он мужчина, принц, и сделать еще один глубокий вдох, прежде чем медленно подойти ближе. В тишине шатра он слышит каждый вдох и выдох омеги, замечает, как неровно тот дышит. Если бы он обладал всеми своими способностями, то мог бы услышать, как кровь шумит в его жилах, и одним словом, одним шепотом развеять весь свой страх. Хёнджин останавливается на расстоянии вытянутой руки. Несколько мгновений он просто смотрит на фигуру в вуали перед собой, медленно скользя взглядом по его росту (может быть, он всего на полдюйма ниже?), телосложению (худощавый и мускулистый?), рукам (мозолистым и загорелым). В конце концов его взгляд снова падает на вуаль. — Можно я ее сниму? Пожалуйста, позволь мне это снять. На этот раз ответный кивок дается ему с трудом. Но когда он кивает, Хёнджин, не теряя времени, протягивает руку и берет концы вуали в свои пальцы. Мгновение паузы, вдох, чтобы собраться с духом, и затем он медленно поднимает вуаль. Ни один миф, ни одна легенда, ни одна история не могли подготовить его к тому, что предстало перед ним. Считается, что омеги необычайно красивы — по его мнению, их красота — единственное, что в них хорошо, — но, учитывая тех омег, которых он видел, от обветренных советников до презрительного короля с жестокими глазами, этот факт начинает казаться выдумкой, очередной ложью, которую омеги распространяют, чтобы выставить себя в лучшем свете. Но теперь… теперь кажется, что никакие легенды не смогут передать всю красоту этойомеги. Его лицо худое и угловатое, по обеим сторонам обрамляют длинные каштановые волосы с золотыми прядями, от которых каждая волосок сверкает. Кто-то посыпал его бледные щеки мерцающей пудрой того же цвета, что и розовые губы, и Хёнджин крепко сжимает вуаль, когда его взгляд скользит по бледной шее, украшенной и скрытой за драгоценностями с кристаллами и золотом. Он хочет снять эти украшения, хочет увидеть кожу, которая скрывается под ними, хочет… Он прерывисто вздыхает, пытаясь взять себя в руки. Сняв вуаль, он опускает руки и заводит их за спину. — Ты очень красивый, — замечает он. В ответ — ничего: ни румянца, ни «спасибо», ни комплиментов. Омега даже не поднимает на него взгляд, явно не испытывая такого же интереса к своему мужу, как он сам. — Как тебя зовут? — спрашивает Хёнджин, стараясь говорить непринужденно, хотя внутри у него все сжимается. Омега вздрагивает, словно не ожидал, что его об этом спросят. Когда он наконец отвечает, его голос едва слышен. — Хан… Хан Джисон, ваше высочество. Уголок губ Хёнджина приподнимается в улыбке. — Я спрашиваю твое настоящее имя, любовь моя, — уточняет он, — а не то, которое тебе велели мне назвать. И тут омега наконец поднимает на него взгляд, его глаза мечутся, как у перепуганного оленя, и становятся такими огромными, что, кажется, вот-вот вылезут из орбит. Он прерывисто дышит, пульс бешено колотится в горле. Он готов броситься наутек, но прежде чем он успевает сделать шаг назад, Хёнджин хватает его за запястье и притягивает к себе. — Давай попробуем еще раз, хорошо? — на его губах появляется милая улыбка, когда он видит страх на лице мужа. — И на этот раз без лжи, любовь моя. Он наклоняется так, что их лица оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга, и, глядя в эти большие карие глаза, шепотом добавляет: — Ненавижу лжецов.