Создание монстров.

Говорят, страх может свести с ума. Иногда ты не спишь всю ночь, варишь зелья, чтобы изменить свою судьбу, но каждый глоток алкоголя, попадающий в твой организм, лишь приближает тебя к неизбежному; иногда ты крадешься по темным переулкам и сдаешь украденные сокровища за ржавые монеты, надеясь обрести свободу в конце длинного туннеля под названием «жизнь». А иногда, когда страх становится невыносимым, ты бьешь собственного мужа в голову всего через час после свадьбы. В свою защиту можно сказать, что Сынмин не думал, что сможет на самом деле причинить вред наследнику престола-альфе. До сих пор все его попытки сбежать, попросить о помощи, причинить вред другим или самому себе были тщетны. Слова застревают у него в горле, а тело слабеет, когда оно больше всего в этом нуждается. Когда принц Тайшэна с приторно-сладкой улыбкой на лице спрашивает его настоящее имя, берет в заложники и предупреждает, что ненавидит лжецов, паника, охватившая Сынмина, настолько сильна, что он не может думать ни о чем другом. Кровь стынет в жилах, лицо бледнеет, инстинкт кричит ему: уходи, уходи, уходи. Убирайся отсюда. В следующее мгновение он врезается лбом в лоб своего мужа. В его голове взрывается раскаленная добела ослепляющая боль, от которой он шатается и спотыкается, как корабль, сорвавшийся с якоря. Но он не ждет, пока придет в себя. Как только хватка на его запястье ослабевает, как только альфа отступает, Сынмин срывается с места. Он понятия не имеет, где выход, все стены палатки сделаны из темного брезента и ничем не отличаются друг от друга, но это не имеет значения. Ему нужно лишь добраться до края, а там он сможет прорваться сквозь стены, если понадобится. Его ноги цепляются за подол громоздкого свадебного наряда, фата соскальзывает с головы и волочится по ковру. Он не обращает на это внимания и продолжает бежать. Стены шатра слишком далеко, а он слишком близко, ему нужно лишь добраться до них. Сбежать. Надо было знать, что свобода не дается так просто. Он делает меньше пяти шагов до ближайшего края, как чья-то рука обхватывает его за талию и швыряет на что-то твердое и неподатливое. От удара он вскрикивает, но прежде чем звук успевает стать громче, чья-то рука сжимает его горло, впиваясь пальцами в кожу и не давая ему издать ничего, кроме писка. — Ты правда думаешь, что сможешь сбежать от меня, самозванец? — шепчет альфа, его дыхание, теплое, влажное и прерывистое, касается ушей Сынмина. — Мы с тобой женаты, я не позволю тебе уйти. — Отпусти… меня, — выдыхает Сынмин, пытаясь вырваться из тисков, сжимающих его талию и шею. Принц Тайшэна ненамного выше его ростом и не такой мускулистый, как его изображают в мифах об альфах, но в его хватке Сынмин чувствует себя бабочкой, запутавшейся в паутине. Все дело в его наряде, думает он, пока подол его мантии путается под ногами, а браслеты впиваются в кожу. Если бы на нем была его обычная практичная униформа, этот альфа не продержался бы и минуты. — Отпусти, — повторяет он, придавая своему голосу нотку беспомощности. Альфы любят беспомощных омег, не так ли? — Пожалуйста. Его просьба вызывает презрительное фырканье. — Сначала ответь на мой вопрос. — Пальцы на его горле слегка сжимаются, большой палец прижимается к тому месту, где под кожей бьется пульс. — Как тебя зовут? Кто ты такой? — Я… я же тебе сказал. — Твое настоящее имя. — Большой палец скользит по его подбородку, опасно приближаясь к нижней губе. — Не заставляй меня выдирать его из твоего рта, любовь моя. Мама говорила мне быть нежным со своим партнером в день свадьбы. Сынмин плотно сжимает губы и выдыхает через нос. Он понимает, что вырваться из хватки этого альфы, применив грубую силу, невозможно, как и уйти от его расспросов. О лжи, разумеется, не может быть и речи. Да и зачем ему лгать? Ради чего? Ради кого? Он уже готов сдаться, во всем признаться и надеяться, что его конец наступит быстро, когда его пальцы нащупывают что-то на поясе альфы. Что-то твердое, что-то металлическое. Что-то полезное. На этот раз его сводит с ума не страх, а надежда. Как раз в тот момент, когда принц-альфа снова открывает рот, чтобы произнести очередное предостережение, Сынмин делает глубокий вдох и толкает мужа локтем в живот. Судя по последовавшему за ударом болезненному крику и тому, как принц Тайшэна отшатнулся и едва не упал, удар пришелся туда, куда и хотел Сынмин, — в живот альфы, который, по словам королевского тренера из Хэана, может «выбить из человека дух, если ударить правильно». Сынмин делает это правильно уже более двух десятилетий. Как только хватка на его талии и шее ослабевает, он обхватывает пальцами рукоять церемониального меча, висящего на боку альфы, и выхватывает его из ножен, взмахом руки поднимая его вверх, чтобы рассечь альфе грудь. Но этого не происходит. Прежде чем лезвие успевает коснуться цели, что-то дергает его за руку, сбивая траекторию и не давая ему убить мужа на месте. Когда альфа снова поднимает глаза, из неглубокого пореза на его правой щеке, где лезвие едва задело его, начинает сочиться кровь. Сынмин не обращает на это внимания. Он может размышлять о том, почему и как он совершает такие неумелые движения, когда его жизнь не висит на волоске. А пока он крепко сжимает меч обеими руками и направляет его прямо на альфу. — Не… подходи ближе. — Или что? — Альфа проводит пальцами по щеке. В мгновение ока порез исчезает, не оставляя ни следа раны, ни крови. — Ты собираешься причинить мне боль? — Он подходит ближе и останавливается, только когда кончик меча касается его мантии. — Заставишь меня истечь кровью? Сынмин сглатывает. Ладони покрываются потом, и он с трудом сжимает рукоять. Сколько бы он ни смотрел, сколько бы ни вглядывался, шрама на щеке нет. Он видит только бледную кожу, без единого пятнышка, без единой царапины, которая резко выделяется на фоне мягкого свечения горящих жаровен. — Давай, — альфа снова улыбается и слегка разводит руки в стороны, словно приглашая. — Убей меня, если сможешь. Сынмин, не раздумывая, вонзает меч прямо в грудь альфы и убивает его, потому что он может. По крайней мере, так он думает. Стоит ему только подумать о том, чтобы броситься вперед, стоит ему только допустить мысль о том, чтобы покончить со всем этим одним ударом, как его хватка на рукояти ослабевает, словно кто-то высосал всю энергию из его пальцев, из его руки. Меч, вместо того чтобы вонзиться в сердце альфы, выпадает из его рук и беззвучно падает на покрытый ковром пол, и он едва успевает осознать что произошло как альфа сокращает расстояние между ними. На этот раз, когда муж притягивает его к себе, Сынмин понимает, что ему конец. Он вздрагивает, когда чьи-то пальцы обхватывают его запястья, сжимая их в одной руке прямо над браслетами и подсыхающими синяками под ними. Другая рука альфы оказывается у него на затылке, сжимая волосы в болезненно крепком захвате. В уголках глаз Сынмина наворачиваются слезы, но он может думать только об одном: удар головой, должно быть, был очень сильным. Вот почему на этот раз он так крепко сжимает мою голову. — Если ты собираешься меня убить, — выдыхает он, заставляя себя держать глаза открытыми и смотреть в темный, равнодушный взгляд принца, — сделай это быстро. Мне не нравится, когда со мной играют. Ирония судьбы, учитывая весь его жизненный путь. Альфа мычит, его взгляд скользит по лицу мужа, словно в поисках чего-то. — Как тебя зовут? — наконец спрашивает он. В ответ Сынмин плотно сжимает губы. Черта с два он скажет… — Сынмин. Что? Сынмин хмурится, уверенный, что не произносил этого слова, уверенный, что держал язык за зубами. Как… как вообще вырвался этот ответ? Выпалил ли он его от страха? Или… — Сынмин, — повторяет Альфа, пробуя имя на вкус. Не самое распространенное, но и не редкое. — Какое ты имеешь отношение к королю Хан Муёлю? На этот раз Сынмин не отвечает. Не может ответить. Ответ уже готов, он рвется из его груди, признание наготове. Ненависть, сквозящая в голосе принца, подсказывает ему, что лучше сказать, что он, бета-слуга, не имеет никакого отношения к королю Хан Муёлю. Но слова не выходят наружу, как бы он ни старался. Хватка на его волосах усиливается, заставляя его еще раз вздрогнуть, и он кусает губы, позволяя боли захлестнуть его. — Ответь мне… — слова принца становятся резче, его взгляд темнеет. — …прямо сейчас. Сынмин пытается. Ничего не получается. В итоге у него просто такой вид, будто он сдерживает рвоту. Должно быть, в тот момент он выглядел совершенно беспомощным, потому что через несколько мгновений хватка на его волосах ослабла, а на лице принца отразилось замешательство. — Где наследный принц Хэана? Еще один вопрос, еще одна попытка ответить, в которой он терпит сокрушительный провал. Принц что-то промычал себе под нос, его лицо становится задумчивым, пока он поворачивает голову Сынмина то в одну сторону, то в другую, рассматривая его со всех сторон, словно ответ на все его вопросы написан где-то на коже. Когда принц задаёт следующий вопрос, Сынмин понимает, что ответа не ждёт. — Ты что-то сделал с наследным принцем? Ты… убил его? Если бы я только мог, думает Сынмин. Если бы я только мог. — Или наследный принц что-то сделал с тобой? — Принц слегка хмурится. — Он заставил тебя выйти за меня замуж? Сынмин сглатывает. Все эти невысказанные слова комком стоят у него в горле, мешая дышать, сосредоточиться и сдерживать слезы. — Ты живешь во дворце? — Да, — слово вылетает само собой, прежде чем Сынмин успевает придумать, что ответить. — Да? — уголки губ принца дрогнули в улыбке, в глазах заиграли веселые огоньки, словно он сделал важный шаг к решению неразрешимой проблемы. — Ты живешь во дворце? Сынмин кивает, причем кивает сильнее, чем ему хотелось бы. — Да, я живу во дворце. Я… я… Остальная часть фразы — я работаю стражем — снова застревает у него в горле. Вместо этого из него вырывается жалобный стон, и на этот раз слеза все-таки скатывается по его щеке. Что с ним происходит? Хватка на его волосах ослабевает, пальцы соскальзывают с длинных прядей и скользят по щекам, ловя слезу, прежде чем она упадет на пол. — Кто заставил тебя все это сделать? — спрашивает альфа, и неожиданная мягкость в его голосе, безмолвная команда, застает Сымина врасплох. Он вспоминает свадьбу, когда они давали друг другу клятвы. Слова принца: шепот только для него, предупреждение для всех остальных. — Это был наследный принц, — продолжает Альфа, — король? Или кто-то другой? Сынмин сглатывает. Открывает рот, надеясь, что на этот раз слова найдутся. И тут… — Ваше Высочество! Они оба замирают; взгляд альфы устремляется куда-то за плечо Сынмина. — Ваше Высочество! — снова раздается женский голос снаружи шатра. — Еда, о которой Вы просили, здесь. Принести ее, Ваше Высочество? Взгляд альфы на секунду-другую задерживается на палатке, а затем снова устремляется на Сынмина. Он наклоняется, приближая губы к уху Сынмина, и шепчет: — Иди и сядь спокойно на кровать. После этого давление на его запястья и щеку ослабевает, и альфа направляется к выходу из палатки, оставляя его стоять в одиночестве. До него доносятся обрывки разговора, торопливые и бессвязные, но из-за того, как сильно стучит кровь в ушах Сынмина, он, кажется, оглох. Он делает прерывистый вдох — первый полноценный вдох с тех пор, как альфа вошел в палатку, — и опускает взгляд на свои руки. Даже сейчас он отчетливо помнит, как его пальцы выпустили меч, словно внезапно утратив способность держать в руках оружие, которым он владел почти два десятилетия. Он прижимает руку ко рту, а затем к горлу. Волна паники захлестывает его, когда он вспоминает, каким беспомощным был всего несколько минут назад, как произносил слова, которых не хотел, и не мог говорить, когда больше всего хотел. Что с ним происходит? Это из-за зелья, которое заставил его выпить Джисон, или из-за приказа, который ему отдали? Но он помнит, как сказал «нет», как отказался помогать, так как же тогда… На этот раз его хватают за руку, вырывая из задумчивости, и, не успевает он опомниться, как его уже тащат к кровати, на которую ему велели сесть и тихо сидеть. Кровать — скромная конструкция, достаточно большая, чтобы на ней могли разместиться трое, но при этом простая, чтобы не чувствовать себя виноватым из-за того, что забираешь ее себе. Простыни выглядят просто, они сшиты из обычной серой ткани, но когда Сынмин вынужден сесть на кровать, он чувствует, как его тело проваливается прямо сквозь матрас. Такая мягкая, думает он, но тут же прогоняет эту безумную мысль. Альфа ставит миску на низкий столик у кровати. Как только Сынмин замечает ее, как только его окутывает теплый, густой и ароматный запах, его желудок издает еще один тихий урчащий звук, требуя еды. Он инстинктивно тянется к миске, но прежде чем его пальцы успевают коснуться ложки, альфа снова хватает его за запястье, останавливая. — Не так быстро. — Он протягивает руку, ловко развязывает шелковый шнурок, удерживающий половину волос Сынмина, прежде чем тот успевает хоть как-то возразить, и умело обматывает его вокруг запястий, связывая их вместе. — Что… что ты… — Сынмин сопротивляется, пытаясь развязать запястья, но очевидно, что его мучения далеки от завершения. Альфа берет свободные концы веревки и обвязывает их вокруг одной из прорезей в деревянном изголовье кровати с замысловатой резьбой. — Вот так, — удовлетворенно кивает он себе и отступает только после того, как привязывает мужа к деревянному столбу на ферме, как скот. — Идеально. Сынмин дергает за шнур. — Зачем ты это делаешь? Я думал… — он замолкает, слишком стыдясь и злясь, чтобы признаться, что на мгновение, когда альфа прижал руку к его щеке, ему показалось, что кто-то наконец понял его, по крайней мере немного. На мгновение он был уверен, что в тёмном взгляде альфы мелькнуло что-то вроде жалости, а не просто садистское удовольствие. Он слышал, что альфы не выносят слез омеги, и был готов выплакать все глаза, лишь бы сбежать. Но из-за своего оптимизма он на мгновение забыл обо всем, что знал об альфах. Варварах. Животных. Монстрах, которым доставляет удовольствие причинять боль другим. Когда альфа достает откуда-то еще один шнур, Сынмин лишь в гневе сжимает зубы, ведь его лодыжки тоже связаны. — Не хочу, чтобы ты снова убежал. — Альфа снова улыбается; Сынмин ненавидит эту его улыбку. — А теперь… — он садится напротив, берет миску и зачерпывает ложку этой восхитительно пахнущей жидкости, от запаха которой у Сынмина кружится голова от голода, — …ешь. Сынмин отворачивается. — Нет. — Это слово срывается с его губ раньше, чем он успевает его остановить, и, несмотря на урчание в животе, ему нравится произносить это слово. Нет. Нет. Нет. Он будет морить себя голодом, но больше не позволит обращаться с собой как с вещью, заставлять его выполнять чужие приказы. Если ему сейчас позволено сказать «нет», он скажет его столько раз, сколько сможет. Он этого не хочет, не хочет, чтобы его так связывали, и уж точно не хочет, чтобы его кормил с ложечки какой-то варвар с гор. — Ты голоден. — Ложка приближается к его рту. — Ешь. — Я не голоден. — Словно в ответ на его слова, желудок издает еще один слабый протестующий звук. — Твой организм говорит об обратном. — Я не голоден. — Хватит врать и… — Я сказал, что не хочу! — Как только металлическая ложка касается его губ, он отмахивается от нее связанными руками, вкладывая весь свой гнев в этот единственный удар. Жидкость проливается, заливая переднюю часть его свадебного халата, и наконец ложка соскальзывает с шелка и беззвучно падает на ковер. Когда он поднимает глаза и видит мрачное выражение лица альфы, что-то внутри него ликует от удовлетворения. Получай, ты, жадный до власти горный ублюдок. Почему ты сейчас не улыбаешься? — Как хочешь. — Хёнджин ставит миску на комод, как можно дальше от Сынмина, и, не сказав больше ни слова, выбегает из палатки. Еще секунда в обществе этого невыносимого мужа и его невыносимого, пьянящего аромата — и он бы сошел с ума. За пределами шатра мир сияет золотом и жаром. Послеполуденное солнце низко висит в ясном небе, раздутый шар, излучающий тепло, и заливает землю таким ярким светом, что Хёнджин на мгновение слепнет. Он моргает, морщась от боли в глазах, и только когда зрение привыкает к свету, он замечает тишину. Тишину, в которой еще мгновение назад звучали звуки праздника, смех и разговоры. Он поднимает глаза и видит, что все альфы в церкви смотрят на него, разинув рты и вытаращив глаза, забыв о еде и напитках в руках. Ему требуется неприлично много времени, чтобы понять, в чем дело. Точно. Он должен был быть в шатре, завершая свой брак с мужем-омегой, а невыбегать на улицу с гневным выражением лица спустя всего полчаса. Он может либо солгать и сказать, что все закончилось быстро — унизительное признание для альфы, — либо признать, что его муж-омега, возможно, косвенно выгнал его из шатра. Он оглядывает присутствующих и гадает, многие ли из них слышали, как Сынмин кричал внутри. «Я сказал, что не хочу!» К нему спешит служанка, за ней следуют еще две. — Ваше Высочество, — говорит она, быстро кланяясь. — Вам что-нибудь нужно? Хёнджин откашливается и выпрямляется. Он — наследный принц, напоминает он себе, и ему не нужно ничего объяснять. — Нет, — отвечает он голосом, не допускающим возражений. Его взгляд скользит по толпе в поисках ярких одежд среди серых и черных. — Где омеги? — Они вернулись в своё королевство, Ваше Высочество, — отвечает слуга и снова кланяется, словно извиняясь. — Они сказали, что скоро пришлют вещи принца, и на этом всё. Как будто они верят, что королевство Тайшен не в состоянии обеспечить ни одного омегу. Хёнджин вздыхает. — Спасибо, — говорит он служанке, с улыбкой отпуская ее, а затем снова обращает свой взор на толпу. — Я благодарен всем присутствующим, — начинает он громким и четким голосом, в котором звучит вся теплота, на которую он способен, обращаясь к потомкам бессердечных убийц. — Я знаю, что путь сюда был нелегким. Больше недели мы шли навстречу ветру, шли сквозь леса, а теперь идем навстречу солнцу. — По рядам мужчин прокатился смешок: жара не пощадила никого. — Но больше всего мы шли навстречу собственным предрассудкам. Слишком долго королевства Хэан и Тайшен были разделены из-за последствий войны, свидетелями которой никто из нас не был. Я надеюсь, что благодаря этому браку расстояние между нашими землями и нашими сердцами сократится хотя бы на малую толику. Я надеюсь, что этот брак станет началом, примером для подобных союзов в будущем. Большинство альф кивают, некоторые даже хлопают в ладоши. Как и омеги, они тоже пытались получать удовольствие друг с другом, но, в отличие от жителей Хэана, у жителей Тайшена нет ни зелий, ни магии, которые могли бы подавить их желания. Они прекрасно знают, каково это — хотеть омегу, когда инстинкты берут верх и вся рациональность летит к чертям. — Но я знаю, что большинство из вас сомневаются, — продолжает Хёнджин, обводя взглядом каждого из двухсот присутствующих альф, несмотря на то, что солнечный свет прямо попадает ему в глаза. — У большинства из вас есть вопросы, и я знаю, что всем вам… любопытно. — Здесь он делает небольшую паузу и бросает многозначительный взгляд через плечо на шатер, за которым скрывается загадочный для всех присутствующих человек. — Со временем вам всем будет позволено встретиться и, возможно, поговорить с новым членом нашего скромного королевства, но пока моему мужу нужно отдохнуть. У него был долгий и насыщенный событиями день, и, думаю, мне не нужно напоминать вам, как вести себя с гостем. В отличие от некоторых людей, — его взгляд устремляется в сторону королевства Хэан, скрытого за стенами, которые опоясывают землю, словно защитные объятия гигантского зверя, — мы, альфы, знаем, как оказать теплый прием. Разве нет? Альфы в ответ разражаются аплодисментами и свистом, как будто Хёнджин сказал что-то совершенно выдающееся. Реакция именно такая, как он и ожидал, но он не может отрицать, что, стоя там и глядя на собравшуюся толпу, чувствует лишь горечь, такую острую, что она обжигает язык. — Сегодня, — начинает он, и все снова замолкают, — я призываю вас всех веселиться, праздновать это объединение, отдыхать на полную катушку. Завтра на рассвете мы снова отправимся домой. На этот раз радостные возгласы звучат громче и веселее. Кто-то трубит в рог, кто-то снова хлопает хлопушками, поднимая в воздух еще один разноцветный фейерверк, и вскоре воздух наполняется ритмичной музыкой, призывающей людей двигаться, танцевать и притопывать. Какими бы отвратительными они ни были, альфы умеют праздновать, в отличие от омег, чье королевство безмолвно за стенами. Они вроде бы должны были праздновать какой-то праздник, вспоминает Хёнджин, но, как ранее заметил Минхо, из-за их внезапного появления омеги, похоже, совсем забыли, какой сегодня день. Хёнджин с недовольным видом выходит из шатра. Его присутствие ощущается, но он не произносит ни слова, и все же, когда он проходит мимо, раздаются шепотки: «Ваше Высочество» и другие слова поздравления. Как и ожидалось, Минхо довольно быстро его находит. — Отличная речь. — Его предполагаемый «телохранитель» идет рядом, заложив руки за спину, длинный плащ волочится по земле. На секунду кажется, что он не произнесет ни слова, но не успевает Хёнджин пройти и двух шатров, как Минхо наклоняется к нему и спрашивает: — Как все прошло? — Не здесь, — только и говорит Хёнджин, прежде чем направиться к одному из небольших, но не менее изящных строений. Палатка Бан Чана стоит в более тихой части лагеря, подальше от шума и празднеств. Неудивительно, учитывая, что их «хён» проводит больше времени со своими свитками, чем с людьми. Даже сейчас, когда Хёнджин заходит в палатку вместе с Минхо, Чан сидит, сгорбившись, за круглым столом. Его взъерошенные волосы закрывают половину лица, пока он щурится, вглядываясь в пергамент. Еда, которую, вероятно, принесла служанка, забыта на другом столе; скоро она будет погребена под грудой свитков, занимающих целый угол шатра. Он так сосредоточен на чтении, что даже не поднимает голову, когда они входят. Он приходит в себя, только когда Хёнджин подходит к нему и выхватывает свиток прямо у него из рук. — Эй! — восклицает Чан, инстинктивно потянувшись к пожелтевшему пергаменту. — Ты его порвешь… — У нас проблема. Чан замирает, опустив руки. Минхо останавливается на полпути к мягкому сиденью. — Какая проблема? Хёнджин бросает свиток на стол и устраивается в кресле прямо напротив. — На самом деле это не проблема, — начинает он, переводя взгляд с двух растерянных людей перед ним. — Это скорее… осложнение. — Объясни, — говорит Минхо напряженным голосом, и Хёнджин начинает объяснять. Это не занимает много времени. И реакция, которую он получает, именно такая, какую он и ожидал. — Что? — Минхо чуть не взрывается от возмущения и вскакивает с места так резко, что чуть не сбрасывает со стола все свитки. — Что ты вообще… ты уверен? Но как такое возможно? Он не принц? Но это… ты уверен, что он… — Я уверен. — Хёнджин вздыхает, прижимая пальцы к вискам. — Он не наследный принц Хэана. — Но как такое вообще возможно? — спрашивает Минхо, до побеления сжимая кулаки. — Только не говори мне, что этот чертов король… Я же тебе говорил! — Он обвиняюще тычет пальцем в сторону Хёнджина. — Я говорил тебе снять эту дурацкую вуаль, когда он только пришел! Я говорил тебе… — Минхо, сядь. — …но ведь это ты хотел, чтобы все прошло гладко, хотел быть вежливым, а теперь посмотри, что случилось! Они обманом заставили тебя выйти замуж за бог знает кого что… — Сядь. Хёнджин не обладает достаточной властью, чтобы заставить другого альфу подчиниться своей воле, как и никто другой, но в тот момент в его тоне, должно быть, прозвучала достаточная властность или раздражение, потому что Минхо, сверкнув глазами, опускается на стул и крепко скрещивает руки на груди. Из него тоже вырывается гнев, словно пар, поднимающийся от слишком горячего источника, но следующие несколько мгновений он молчит. Как и все остальные. — Хёнджин, — спустя некоторое время начинает Чан. Его голос звучит тихо и неуверенно, он слегка наклоняется вперед. — Ты уверен, что он не наследный принц? Хёнджин вздыхает и кивает. — Да. — Он отчетливо помнит, как вздрогнул омега, когда его спросили, как его зовут, как запинался, произнося эти слова, как старался выговорить их правильно, словно никогда раньше не произносил свое имя вслух. — Он не Хан Джисон, наследный принц Хэана. — Кто он такой? Как он… что случилось с настоящим принцем? — Не знаю. Он отказывается мне говорить, — помедлив, он поправляет. — Он не может мне сказать, на самом деле. Он хмурится, размышляя. На лице Чана напротив такое же растерянное выражение, он ждет, что тот объяснится. Минхо же просто сверлит его взглядом. — Я думаю, — начинает Хёнджин, облизывая губы и обдумывая возможные варианты, — я думаю… что он связан с чьей-то волей. — Связан с чьей-то волей? — Да, — кивает Хёнджин, переводя взгляд с одного на другого. — Я могу заставить его ответить на некоторые вопросы, но на другие — нет. Такое ощущение, что что-то — кто-то — мешает ему сказать все, что он хочет сказать. Все, что мне удалось из него вытянуть, — это его имя и то, что он живет во дворце. Он не может сказать, какое отношение он имеет к королю, как он здесь оказался, что случилось с настоящим наследным принцем и кто заставил его это сделать. Минхо усмехается. Закатывает глаза. — Отлично. Теперь, помимо того, что он не наследный принц, он еще и не омега. Просто чертовски отлично. — Он является омегой. — Ах да, точно. — Минхо кивает. — И чьей же воле он подчиняется? Другого омеги? В королевстве Хэан? Ты же знаешь, что это невозможно, омеги не могут подчинять друг другасвоей воле. Альфы? А, точно. Возможно, по улицам Хэана бродит альфа, который манипулирует омегами, заставляя их подчиняться. О, но постой, альфы не могут попасть в Хээн из-за этих проклятых стен. — Минхо… — Что? — пожимает плечами Минхо. — Я просто перечисляю все возможные варианты — варианты, которые не возможны. Если ты говоришь, что он связан с кем-то, то либо тыошибаешься, либо он не омега. И более того, — добавляет он, когда Хёнджин открывает рот, чтобы что-то сказать, — даже если он действительно связан с другим омегой, сейчас он находится за пределами Хэана. Его разум должен быть свободен, и твои силы, как альфы, должны подействовать на него. Именно поэтому нам нужна была омега за пределами этих стен, не так ли? — Возможно… — Хёнджин отстраняется, прижимает руку к груди и потирает ее, словно под кожей что-то шевелится, — это из-за него. Из-за него. К счастью, за неделю путешествия его не мучили кошмары — возможно, жара и усталость подействовали и на существо внутри него, — но время от времени он чувствует, как что-то скребется у него в груди, словно заключенный, царапающий ногтями стены в попытке выбраться. Ему часто хочется просунуть руку и задушить это существо раз и навсегда. — Не думаю, что он хочет, чтобы я использовал его силы, скорее он сдерживает меня. На лицах Минхо и Чана мелькает что-то похожее на беспокойство, они быстро переглядываются, а затем обращают внимание на принца. Их принца. На этот раз говорит Чан, его глаза едва видны из-под копны волнистых волос. — Хёнджин, — говорит он с неподдельным волнением в голосе, — у тебя мало времени. Нефрит на мгновение становится серебряным… — …мимолетная искра, от которой перехватывает дыхание, — со вздохом заканчивает Хёнджин. — Я знаю, хён, я знаю. — И что ты собираешься с этим делать? — спрашивает Минхо, в его голосе сквозит нетерпение. — Нам нет дела до того, что не так с этим сомнительным омегой, Хёнджин. Нам нужен настоящий омега, наследный принц, и мы, альфы, имеем полное право требовать, чтобы его отдали нам. Чан-хён, скажи что-нибудь. Скажи ему, чтобы он его вышвырнул. — Когда серебро вступило в войну с золотом, они поразили нефрит и оставили на нем шрамы. — Чан вздыхает, его темные глаза вспыхивают золотым, когда он мысленно переносится в прошлое. — Но запомни клятву, данную веками: когда золото и серебро сольются в одном оттенке, в едином дыхании и смешанном пламени, нефрит восстанет и снова будет править. — Он снова вздыхает, и его глаза снова становятся черными. — Минхо прав, Хёнджин. Нам нужен омега, иначе все это было бы напрасно. — Он омега, я в этом уверен. — Откуда ты знаешь? А что, если он… — Он не бета, — перебивает Минхо Хёнджин прежде, чем тот успевает закончить. Все они видели бет, их лица покрыты морщинами от многолетнего труда, их глаза лишены всякого света. Потеющие, кряхтящие, вечно подчиняющиеся воле своих хозяев-омег. Человек, которого он оставил в палатке — его муж — совсем не похож на них. И потом, есть еще вопрос с его запахом, с его феромонами. — Если бы он был бетой, — добавляет он, — от него бы так не пахло… — Вкусно? — спрашивает Минхо. В ответ он получает лишь острый испепеляющий взгляд. — Послушай, Хёнджин, — он вздыхает, выпуская пар от нарастающего гнева, — неважно, кто он такой и как приятно от него пахнет, мы не можем его оставить. Мы требовали именно этого. Они забрали наше серебро, а взамен дали нам это? — Бормоча себе под нос, он добавляет, словно обращаясь к самому себе: — Вот почему люди всегда советуют проверять товар перед покупкой. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — тут же спрашивает Хёнджин, и в его голосе прорывается сдерживаемый гнев. — Вытащил моего мужа, бросил его у ворот Хэана и потребовал, чтобы они отдали нам настоящего принца? Думаешь, они нас послушают? Думаешь, король признает свою ошибку и отдаст сына? — Мы можем устроить осаду, — предлагает Минхо. На этот раз насмехается Хёнджин. — Да, конечно, осада. Мы вполне можем осадить королевство, которое снабжается водой из реки, протекающей внутри крепостной стены, королевство, все захваченные территории которого находятся за стенами, которые мы не можем разрушить. Осада? Все двести наших солдат сгорят здесь заживо и станут добычей для стервятников. — Это не так уж невозможно, — возражает Минхо. — Мы можем отправить одного из наших бет шпионить за ними, чтобы выведать секрет проникновения в их стены, а потом мы сможем… — И тогда мы сможем что? Прорваться сквозь стены, отрубить королю голову и разорить все королевство? Убить всех мужчин, женщин и детей за то, что они обманом заставили нас вступить в этот брак? Вытащить настоящего принца, заставить его совокупиться со мной и объявить его своим? — Лицо Хёнджина искажается от такой ярости, что это застает врасплох и Чана, и Минхо. — Ты этого хочешь, Минхо? Стать таким же, как они? Сделать то, что они сделали с нами, с нашим народом? Минхо открывает и закрывает рот, но на этот раз у него нет слов, чтобы ответить. Снова воцаряется тишина, но, возможно, впервые за последние несколько минут их мысли сходятся на одном и том же. Истории, которые они слышали от родителей, бабушек и дедушек, наследие, которое они несут, их собственные дома, места, которые они никогда не видели, но мечтают когда-нибудь увидеть. — Мы не собираемся становиться такими, как они, — говорит Хёнджин через некоторое время. — Мы уничтожим их так, как и планировали изначально, медленно и изнутри. Все трое, связанные общим прошлым, но порой разделяемые амбициями, еще какое-то время остаются в шатре, обсуждая возможные варианты действий в сложившихся непредвиденных обстоятельствах. Минхо продолжает настаивать, что должен быть способ избавиться от этого фальшивого принца и заполучить настоящего. Хёнджин, в свою очередь, убежден, что еще не все потеряно и с этим омегой можно что-то сделать. Тем временем Чан продолжает читать нотации, напоминая им, как мало времени у них осталось и как много нужно сделать. К тому времени, как Хёнджин выходит из палатки, его голова, кажется, стала в сто раз больше, не в силах вместить все мысли, мнения и вопросы, с которыми ему приходится иметь дело. К счастью, солнце наконец решило перестать мучить их своим безжалостным жаром и спуститься за горизонт. Пока Хёнджин идет мимо палаток и непринужденно болтает с другими альфами, небо окрашивается в глубокий, насыщенный красный цвет, напоминающий свадебное платье его мужа. Сомнительный омега, как сказал Минхо. Фальшивый принц. Тем не менее его муж. Сынмин. Когда Хёнджин наконец возвращается в свою палатку, он с удивлением обнаруживает, что его муж спит. Он готовился к очередной атаке, гадая, набросится ли на него Сынмин, как только он войдет, и попытается ли вонзить кинжал ему в горло. По крайней мере, он ожидал, что Сынмин будет сидеть на кровати и сверлить его взглядом, давая понять, что его презрение сильнее усталости. Оказывается, он ошибался. Сынмин, кем бы он ни был, без зазрения совести уснул, когда его одолела усталость. Его запястья по-прежнему связаны, веревка натянута от изголовья кровати и сковывает движения. На мгновение Хёнджин почти решает развязать его. Сынмин явно спит, и даже если он снова попытается сбежать, Хёнджин ему этого не позволит. Он скользит взглядом по спящему Сынмину, по его длинным волосам, разбросанным по покрывалу, по прядям, которые все еще отливают золотом на простых простынях, по его нижней губе, которая то и дело надувается, по нахмуренным бровям, словно он с кем-то борется даже во сне. Он видит, как в уголке глаза Сынмина блестит слеза, и Хёнджину приходится крепко сцепить руки за спиной, чтобы не протянуть руку и не вытереть ее. Еще труднее сохранять спокойствие под постоянным воздействием феромонов Сынмина. Во сне ощущения более приглушенные, спокойные, но Хёнджину достаточно сделать один глубокий вдох, чтобы аромат наполнил его ноздри и снова возникло желание уткнуться лицом в шею Сынмина. Черт бы побрал эти альфа-инстинкты. Не лучше животных. Со вздохом он заставляет себя переключиться на другие, гораздо более важные мысли. Например, о том, кто на самом деле этот человек. О его происхождении, причинах такого поведения и беспомощности. — Кто ты такой? — шепчет Хёнджин почти про себя. В ответ — тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием. В конце концов он разворачивается и уходит, гадая, позволит ли Минхо ему переночевать в его палатке после их почти ссоры. Впрочем, неважно. Лучше уж терпеть пристальные взгляды Минхо и выслушивать его жалобы, чем оставаться здесь, в этой палатке, где его тело и разум могут подвести его в любой момент. Как только он уходит, Сынмин резко открывает глаза. Кровь стучит у него в висках, дыхание прерывистое и учащенное, как будто он бежит марафон, а не притворяется спящим. Он не закрывает глаза до конца этой мрачной, тоскливой ночи.

***

В знаменитой стране солнца в этот день быстро наступают сумерки, словно сам Хаон спешит вернуться в свой небесный дворец. Небо темнеет, переливаясь оттенками синего и фиолетового, пока наконец не становится абсолютно черным, и сквозь эту бездну не пробиваются ни звезды. Так и должно быть. Сегодня небо должно освещать лишь сияние тысяч фонарей, зажженных в благодарность за теплое лето и в надежде на лучшее будущее. Сегодня вечером королевство Хэан должно наполниться звуками праздника: музыкой, смехом, шипением еды на улицах, звуками рожков, труб и колоколов на рыночной площади. Наконец-то наступил Фестиваль Солнца, но сегодня… в королевстве царит тишина. Только сейчас, спустя несколько часов после того, как их любопытство и волнение улеглись, омеги из Хаэна осознали, что произошло. Их наследный принц, которого они в равной степени любили и ненавидели, был выдан замуж за варваров, отправлен в беспощадную страну Тайшен в обмен на серебро. Завтра альфы отправятся в свои земли, а за ними останутся лишь сожаление и чувство вины. Чувства, которые останутся с Хэан, даже если их наследный принц уедет. В западной части королевства, в маленькой комнате, втиснутой между другими комнатами поменьше, сидит одинокая фигура, его невидящие глаза устремлены на что-то далекое-далекое. Жилье, которое ему предоставили, не подходит для человека его социального положения, для человека, который всю свою жизнь провел в окружении мягких простыней и шелковых халатов, но он знает, что в данной ситуации это лучшее, что он может получить. И онблагодарен за это, но благодарность не делает его сердцу легче. В руках он держит фарфоровую банку. Час назад она была тяжелой и до краев наполненной нектаром; теперь, когда он нетвердой рукой наклоняет ее над чашей, ни капли не проливается. Вздохнув, он ставит ее на пол рядом с собой и открывает рот, чтобы позвать того, кого звал всю свою жизнь. Бета. Слово застревает у него в горле, прежде чем он успевает издать хоть один звук. Он раздраженно вздыхает, сжимает и разжимает пальцы, пытаясь взять себя в руки, пока перед его мысленным взором не встает одно-единственное лицо. Это жалкое лицо, глаза полны злых слез, рот полон панических мольб, но он не испытывает чувства вины. Все, что он чувствует, — это гнев, такой острый, что, будь он осязаемым, прорезал бы непроницаемую тьму неба. Чья-то рука ложится ему на плечо. — Ваше Высочество, — говорит кто-то, пододвигая к нему чашку. — Выпейте, вы снова на взводе. — Что это? — спрашивает Джисон, хмуро глядя на мутно-коричневую жидкость в фарфоровой чашке. — Чай, Ваше Высочество. Он поможет Вам успокоиться. — Тебе правда стоит перестать заваривать чай, Феликс, — говорит Джисон, но все же делает глоток. Чай оказывается таким же невкусным, как он и ожидал. — У тебя не очень хорошо получается. — Я обещаю стать лучше. — Феликс тепло улыбается ему, и Джисон не знает, что это — улыбка или жидкость, которая сейчас стекает по его горлу, — но ему действительно становится легче. Он улыбается в ответ и свободной рукой притягивает Феликса к себе. Улыбка Феликса превращается в заразительную ухмылку, и он тут же обнимает Джисона за талию, чтобы тоже прижать его к себе. Весь гнев, который, возможно, испытывал Джисон, улетучивается, и он наклоняет голову, позволяя Феликсу уткнуться в него, пока мир вокруг плывет перед глазами. — Все будет хорошо, Ваше Высочество, — обещает Феликс, обхватив щеку Джисона и нежно поглаживая его большим пальцем под покрасневшими, затуманенными глазами. —Все будет хорошо. Потому что теперь ты мой.

***

В восточной части королевства, где даже солнечный свет не может согреть обветренные лица и сломленные души, идет человек. Его шаг решителен, лицо скрыто капюшоном темного плаща. Он выделяется своим нарядом, на него бросают несколько взглядов, но люди вокруг настолько погружены в свои печали и выпивку, что никто не подходит к нему, чтобы спросить, что ему здесь нужно. Как ни странно, он один из них. От него тоже, наверное, разит несчастьем. Еще пара поворотов, несколько минут — и этот человек оказывается в переулке, таком узком, что его даже нельзя назвать переулком. Это просто случайный просвет между двумя ветхими зданиями или, возможно, архитектурная ошибка. Как бы то ни было, внутри он видит кого-то, кто прячется в тени и ждет его. И это все, что имеет значение. Второй человек отрывается от стены, быстро оглядывается по сторонам и спешит к нему. В темноте он выглядит старше своих лет и напуган сильнее, чем может быть напуган двадцатилетний парень. — Хён, — говорит он, крепко сжимая руки собеседника, — где ты был? Я жду уже полчаса. — Прости, Чонин, — отвечает первый мужчина, тоже оглядываясь по сторонам. — Было непросто ускользнуть от короля. — Когда его взгляд снова останавливается на Чонине, в нем читается решимость. — Ты что-нибудь нашел? Когда Чонин кивает и засовывает руку в карман халата, чтобы достать небольшой сложенный листок бумаги, сердце Чанбина едва не выпрыгивает из груди. — Он не умер, хён, — подтверждает Чонин то, что Чанбин и так знал в глубине души, и вкладывает листок в его ладонь. — Я поговорил с охранниками в темнице, из них было сложно что-то вытянуть, но один из них сказал, что во время пересменки видел, как пара охранников вошла и куда-то увела Сынмин-хёна. Он подумал — ну, ты понимаешь — что они собираются сделать это где-то в укромном месте, вдали от посторонних глаз, но… — Но что? Когда Чонин говорит, его голос звучит тише шепота, едва различимо. — Стражники не подчинялись приказам короля, хёна или любого другого советника. Они действовали по приказу кого-то другого. — Чонин бросает взгляд на листок бумаги, и после секундного колебания Чанбин медленно разворачивает его. На нем написано одно имя. — Это был Ли Ёнбок, хён, — тем не менее говорит Чонин. — Блондин-омега, которого все зовут Феликс.