Создание монстров.

Во сне Сынмин возвращается домой. Он знает, что это сон, потому что не знает, где его дом; он знает, что он дома, потому что ни в одном другом месте он не чувствовал бы себя так тепло и безопасно. Дом. Такое простое слово, такое легкое на слух, но такое недостижимое. Когда его сознание медленно пробуждается и пытается заставить его проснуться, он сопротивляется, не желая сталкиваться с реальностью, которая его ждет. Сынмин зажмуривается, пытаясь удержать образы, которые уже растворяются в небытии, но в конце концов ему ничего не остается, кроме как открыть глаза. От увиденного он тут же вскакивает с места. Его разум протестует против того, что его вот так резко привели в движение, и продолжает кружиться. Лишь через несколько мгновений Сынмин понимает, что это не его голова, а окружающее пространство, которое плавно покачивается в предсказуемом ритме. Он в ящике, и его куда-то везут. Снова. Одного быстрого лихорадочного взгляда вокруг достаточно, чтобы понять, что ящик, в котором он оказался на этот раз, больше того, в который его посадил Феликс. Крыша достаточно высокая, чтобы не задевать ее головой, а стены расположены достаточно далеко друг от друга, чтобы его не тошнило. Сиденье стало более мягким, набивка такая нежная, что кажется, будто проваливаешься сквозь нее. И если раньше ему оставалось только прижимать руку к животу и ждать, пока голод утихнет, то теперь рядом с ним на низком столике стоит целая ваза с фруктами на выбор. Яблоки, красные и сочные, так и манят откусить кусочек; гранаты в серебряной вазе сверкают, как крошечные рубины, а виноград сияет, как изумруды, и манит его к себе. Пальцы зудят от желания что-нибудь съесть, особенно когда он понимает, что за последние два дня ничего не ел. Его желудок снова тихо урчит, и он почти жалеет, что вчера отказался от бульона. Прошлой ночью. Прошлой ночью? Его снова охватывает паника, воспоминания наваливаются на него с силой приливной волны. Зелье, которое дал ему Джисон. Свадьба. Альфа. Его муж. Он почти уверен, что не спал прошлой ночью, почти уверен, что все это время держал глаза открытыми, но тогда как он оказался здесь? Где он? Снаружи доносятся какие-то звуки: тихие голоса, приглушенный смех, хруст листьев, отдаленное щебетание птиц, цокот копыт. Он подходит к одной из ближайших стен и отдергивает полупрозрачные занавески, чтобы выглянуть. Это невыполнимая задача, учитывая, насколько искусно обшита деревянная стена панелями, между которыми едва можно просунуть глаз. Когда ничего не получается и его раздражение только нарастает, он прижимается рукой к дереву и стучит. — Эй? — зовет он. — Кто-нибудь меня слышит? Можете открыть? Ответ на его просьбу не заставляет себя ждать. Паланкин перестает раскачиваться, деревянная панель отодвигается, и появляется фигура, силуэт которой вырисовывается в ярком солнечном свете, проникающем внутрь. Это женщина, возможно, та же, что и раньше, с наполовину закрытым вуалью лицом. — Ваше Высочество, — бормочет она, опустив взгляд. — Чем я могу Вам помочь? Сынмин сглатывает. Вокруг этой женщины он замечает других, таких же, как она, — мужчин и женщин, которые перестали разговаривать, смеяться и идти, едва услышав его голос. Целую вечность назад, всего день назад, он был одним из них — слугой, выполнявшим приказы королевского принца. Он сглатывает, отгоняя накатывающее чувство вины. Он наклоняется вперед. — Я был… — его взгляд опускается вниз, и в ту же секунду его глаза расширяются. В его желудке, который так долго был пуст, поднимается тошнота, потому что почему он так высоко над землей? Он откидывается назад, отодвигаясь подальше от открытой двери, и прижимает руку к груди, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. — Ваше Высочество? — женщина хмурится и вопросительно наклоняет голову. — С Вами все в порядке, Ваше Высочество? У жителей Тайшэна, конечно, своеобразное представление о гостеприимстве. Сначала они связывают человека, как овцу, а потом начинают сюсюкать и пытаться его накормить. Сначала они запихивают тебя в смертельную ловушку, а потом спрашивают, как у тебя дела. Он делает несколько глубоких вдохов, пару раз хлопает себя по груди и снова подается вперед, чтобы взглянуть еще раз. Отчасти он задавался вопросом, насколько высокими и сильными должны быть слуги-беты в этом королевстве, чтобы держать паланкин так высоко над головами. Теперь, глядя вниз, он понимает, что не слуги были причиной такого опасного увеличения высоты. Дело в колесах, невероятно больших, отполированных колесах, установленных по четырем сторонам ящика, чтобы его можно было поднимать и катить по любой дороге. Такие повозки на колёсах в основном используются для перевозки сырья и других малоценных товаров на Хэане. Для всего остального есть расходный материал — беты. Он не знает, радоваться ли ему, что во время его путешествия ни один бета не пострадал, или обижаться из-за того, что его запихнули в повозку на колёсах, как мешок с картошкой. — Э-э… — он выдавливает из себя улыбку, от которой кажется, что его вот-вот стошнит, — …где мы? — В Гвонримском лесу, Ваше Высочество. От этого ответа Сынмин цепенеет. От шока он на несколько долгих секунд теряет дар речи, а когда к нему возвращается способность говорить, он может только спросить: — Мы… мы больше не в Хэане? — Нет, ваше высочество. Мы выехали из Хэана три часа назад, на рассвете, — отвечает женщина с легким поклоном. — Вы крепко спали, поэтому Его Высочество, наследный принц Тайшэна, сам отнес Вас в карету и попросил нас ни в коем случае Вас не беспокоить. Поскольку Вы ничего не ели, он также попросил нас приготовить для Вас фрукты, когда Вы проснетесь, — она указывает на серебряную вазу на столе, — но если Вам захочется чего-то еще, пожалуйста, не стесняйтесь, скажите нам. Мы все для Вас приготовим, Ваше Высочество. Сынмин не слышит ничего, кроме первого предложения. Он со вздохом откидывается на спинку стула, и все остальные звуки превращаются в гудение, все мысли в его голове улетучиваются, и остается только одна: он далеко, очень далеко от Хэана. Как и мечтал. Он далеко от Хэана, от его жестоких омег, от беспомощных бет, от всего, что он знал всю свою жизнь. Разве не об этом он всегда мечтал — сбежать из этого ненавистного места с его неприступными стенами и правилами, которые сжимают горло и запястья, как кандалы? Он мечтал о свободе, о возможности жить так, как ему хочется, не чувствуя себя отбросом из-за того, что он родился бетой. Но одного взгляда на свои руки достаточно, чтобы понять, что он далеко не свободен. Его запястья сверкают золотом и кристаллами, украшенные драгоценностями, которые стоят больше, чем вся его жизнь, — драгоценностями, скрывающими синяки, покрывающие его кожу. Он все еще в свадебном наряде, но шелк, мягкий, струящийся и прекрасный, никогда еще не казался таким тяжелым. В шелке или в военной форме, он все равно остается пленником. Возможно, он был рожден для этого, как некоторые маленькие птички, которые появляются на свет в клетке, всю жизнь проводят в клетке и умирают в той же клетке. По крайней мере, на этот раз его клетка была другой. Он сжимает руки в кулаки, борясь со слезами, которые вот-вот хлынут из глаз. Одна из них, должно быть, все-таки выкатилась, потому что женщина снаружи заметно вздрагивает от испуга. — Ваше Высочество, — она подходит ближе, на ее лице читается беспокойство. — Ваше Высочество, все ли в порядке… — Что-то случилось? Все существо Сынмина замирает в ту же секунду, как он слышит этот голос. Ему не нужно слышать благоговейный шепот «Ваше Высочество», разносящийся по толпе, чтобы понять, кому он принадлежит. Он грубо вытирает глаза и отодвигается подальше от открытой двери, как раз в тот момент, когда Хёнджин подъезжает ближе, громко хрустя листьями под копытами своего вороного скакуна, и останавливает его прямо напротив кареты. — Что-то случилось, милый? — Нет, — резко отвечает Сынмин и отворачивается к другой стене. — И не называй меня так, — добавляет он, и у него дергается мышца на челюсти. — Ненавижу это прозвище. Повисает неловкое и неуютное молчание, и как раз в тот момент, когда Сынмин начинает задаваться вопросом, не умрет ли он за свою дерзость, напряжение разряжает тихий смешок. — Кажется, мне стоит придумать более ласковое прозвище для мужа, — задумчиво произносит Хёнджин, и слуги, собравшиеся возле кареты, тоже смеются. Даже женщина, сидевшая рядом, улыбается под вуалью. — Если на следующей неделе кто-нибудь из вас увидит меня спящим в дворцовом коридоре, пожалуйста, будьте так добры, накройте меня одеялом. — Конечно, Ваше Высочество. — Женщина кланяется. За ней склоняются и остальные. — Мы сделаем все возможное, чтобы Вам было комфортно. Хёнджин снова усмехается, слуги тоже улыбаются, но, несмотря на весь этот смех и ухмылки, Сынмину трудно поверить, что происходящее — не более чем безобидные поддразнивания. Для его ушей, привыкших к откровенным угрозам и сладким, но ядовитым замечаниям, даже игривость в голосе принца-альфы звучит подозрительно. Он почти уверен, что, когда они прибудут в Тайшэн, все эти слуги лишатся голов. Он вовсе не гордится тем, что едва не вздрагивает на своем месте, едва почувствовав на себе взгляд альфы. — Не хочешь ненадолго выйти из кареты, дорогой муж? Сынмин так сильно сжимает зубы, что удивительно, как они не крошатся. — Если хочешь, можешь прокатиться на лошади, — добавляет Хёнджин легким и непринужденным голосом. — Сидеть внутри, когда снаружи такой красивый лес, — пустая трата времени. Это… звучит не так уж плохо. Поддавшись соблазну прокатиться на лошади, он медленно поворачивается и смотрит на альфу. — А я… я правда могу прокатиться на лошади? На лице Альфы появляется торжествующая улыбка. — Конечно, можешь, — говорит он, слезая с лошади. Одной рукой он крепко сжимает поводья, а другой дергает за рычаг, расположенный где-то сбоку от кареты. Раскладывается импровизированная лестница, соединяющая открытую дверь с лесной подстилкой внизу. Альфа протягивает руку и смотрит на него, склонив голову набок. — Выходи, дорогой муж. — Перестань так меня называть, — цедит Сынмин сквозь стиснутые зубы, обеими руками накидывает на себя громоздкое свадебное платье и направляется к двери. Он с опаской оглядывается по сторонам — на лестницу, на принца, на слуг, — но, когда все остается по-прежнему и никто не заталкивает его обратно в карету и не насмехается над ним за то, что он на что-то надеялся, он делает осторожный шаг. Лестница не прогибается под его весом, и он с легкостью спускается вниз — без помощи своего «дорогого мужа». На него тут же устремились бесчисленные взгляды. Как только его карета остановилась, вся процессия тоже замерла, и теперь все мужчины и женщины, пешие и верхом на лошадях, повернулись, чтобы поглазеть на него. Альфы, некоторые из которых едут впереди, разворачивают лошадей, чтобы посмотреть; слуги, идущие пешком, вытягивают шеи, пытаясь разглядеть его сквозь толпу людей, лошадей и другие повозки. Сынмин сглатывает, не привыкший к такому пристальному вниманию, и, хотя большинство присутствующих смотрят на него с любопытством, он чувствует враждебность лишь со стороны немногих избранных. Один из всадников-альф, стоящий впереди, открыто хмурится, скрестив руки на груди, его глаза потемнели и кажутся непроницаемыми в лучах послеполуденного солнца. Другой альфа, стоящий рядом с ним и прикрывающий глаза каким-то приспособлением, хмурится, словно пытаясь прочесть что-то на незнакомом языке. Сынмин глубоко вздыхает, убеждает себя, что не стоит обращать внимание на чувства варваров, и заставляет себя посмотреть на человека, стоящего прямо перед ним. Его муж. Раньше он этого не замечал, но теперь, бросив еще один быстрый взгляд по сторонам, понимает, насколько необычна одежда этих горцев. Здесь нет ни струящихся одеяний, которые он привык видеть на членах королевской семьи, ни бамбуковых шляп, ни длинных волос, собранных в пучок золотой заколкой. Вместо этого мужчины носят темные брюки, настолько облегающие, что в Хэане их сочли бы крайне неподобающими, а также рубашки и плащи, сшитые так, что он не может понять, как это сделано. Его взгляд тоже скользит по женщинам, но довольно быстро он понимает, что не в силах смотреть дальше их затянутых в корсеты талий. Это слишком неуместно, слишком странно. А наследный принц Тайшэна выглядит самым странным из всех. На нем уже нет церемониального свадебного наряда — темного ханбока, который он, должно быть, приготовил для этого случая. Вместо него на нем темные брюки, такие же, как у всех, и белая свободная рубашка, половина которой заправлена за пояс. Даже в такую погоду на нем плащ — безумие, по мнению Сынмина, — спереди застегнутый на серебряную брошь, такую прозрачную, что она кажется золотой в лучах солнца. У него тоже длинные волосы, но не такие длинные, как у Сынмина, и в его темных локонах красуется серебряный обруч. Его корона очень отличается от хэанских обычаев, но не менее величественна. Его пристальный взгляд не остается незамеченным. Как только он переводит взгляд на лицо альфы, его губы расплываются в ухмылке. — Готов прокатиться, любовь моя? — спрашивает Альфа с невинным выражением лица, протягивая ему поводья. Если бы Сынмин не сдерживался, он бы врезал мужу по лицу. Он выхватывает поводья из рук альфы и, едва не оттолкнув его в сторону, подходит к лошади. Это крупное животное с черной блестящей шерстью и гривой, в которой мелькают серебристые пряди, позвякивающие, когда лошадь поворачивает голову. Глубоко вдохнув, Сынмин протягивает руку и, слегка дрожа, осторожно проводит ладонью по морде лошади. Та фыркает, бьет копытом и замирает. — Хороший мальчик, — шепчет Сынмин, крепче сжимает поводья, упирается ногой в подножку и забирается наверх. Едва сев в седло, он понимает, как сильно скучал по этому. То, что когда-то было его повседневной рутиной — бежать в конюшню за своим любимым конем Фа-джином и мчаться на поиски наследного принца, — теперь стало для него источником редкой радости. Почему-то его сердце сжимается, когда он оглядывается и видит все эти странные лица, странную одежду и странные взгляды, устремленные на него. Крепче сжав поводья, он заставляет себя сохранять нейтральное выражение лица и напоминает себе, что, что бы ни случилось, это его новая жизнь. И ему придется жить с этим — до тех пор, пока он не найдет способ умереть. Его облегчение — и решимость — длились недолго. Как только он начинает подгонять лошадь, чьи-то пальцы обхватывают его собственные и хватаются за поводья. Не успевает он и слова сказать в знак протеста, как чувствует уже знакомое давление тела принца-альфы позади себя. Сынмин дергается, отталкивая его локтем в отчаянной попытке сбросить мужа с себя, но все его движения замирают, когда его обхватывают руками и вырывают поводья из его побелевших от напряжения пальцев. — Ты же не думал, что я позволю тебе скакать на лошади в одиночку, да? — шепчет альфа, почти положив голову на плечо Сынмина. — А вдруг ты снова сбежишь? Сынмин пыхтит и ерзает, пытаясь увеличить расстояние между их телами и лицами, насколько это возможно в такой тесноте. — Не слишком ли жестоко ты обращаешься со своей лошадью, — спрашивает он, бросая многозначительный взгляд на животное, — заставляя ее нести на себе двух взрослых парней? — Похоже, ты недооценил моего Саки. — Альфа наклоняется, чтобы погладить лошадь по морде, и улыбается, когда та поворачивает голову, чтобы обнюхать его руку. Сынмин, в свою очередь, отстраняется, насколько это возможно, чтобы не упасть и не почувствовать дыхание мужа на своих щеках. — Он вырос в горах, — объясняет принц. — С самого детства он таскал на себе тяжести, которые были ему не по силам. — Значит, его мучали с самого рождения. — Слова срываются с губ Сынмина, прежде чем он успевает их обдумать. Судя по тому, как принц на мгновение замирает, он явно не ожидал такого ответа. — Не мучали, — поправляет Альфа, — а закаляли с рождения. Никто, ни животное, ни человек, не должен влачить жизнь, которая ожесточает его с самого рождения. Но вступать в спор с альфой бесполезно, поэтому Сынмин сдерживается и переводит взгляд вперед, больше всего на свете желая, чтобы остаток этого изнурительного путешествия прошел в тишине. Если бы он знал, что ему придется ехать верхом с принцем-альфой, он бы предпочел остаться в карете. Несмотря на то, что внутри он чувствует себя несчастным, нельзя отрицать, что его окружает красота. Лес Гвонрим. За все двадцать лет своей жизни Сынмин лишь однажды мельком увидел этот огромный лес — темную полосу на западном горизонте. Никто из жителей Хэана, ни омеги, ни беты, никогда не заходили так далеко, зная о горах и королевстве, которое лежит далеко за ними. Легенды гласят, что после чистки лес стал непроходимым для жителей обоих королевств, но, как и любая другая история, это всего лишь легенда. В эти леса может зайти кто угодно, и теперь, оглядываясь вокруг, Сынмин удивляется, почему сам никогда сюда не приходил. Пятна солнечного света пробиваются сквозь кроны деревьев, покрытые пышной листвой, и бросают золотистые блики на лесную подстилку, усыпанную сухими коричневыми листьями, которые хрустят под копытами и ногами. В воздухе витает древесный аромат, смешанный с чем-то странным, но не неприятным, и он то и дело глубоко вдыхает. По обе стороны стоят деревья-часовые, одни с такими извилистыми и кривыми ветвями, что они напоминают манящие пальцы, другие — прямые и высокие. На одних распустились розовые цветы, с других уже опала вся листва. Сынмин даже не знает названий половины этих величественных чудес природы. К сожалению, его муж, похоже, решил взять на себя роль его гида. — Вон там, — говорит альфа, указывая на дерево, напоминающее силуэт женского платья, — сосна. Обычно они растут в горных районах; в Тайшене их много. — Вон то, со свисающими корнями, — баньян. Видишь, какая влажная и рыхлая земля вокруг него? — Сынмин определенно этого не видит. — Корни уходят под почву и обеспечивают поддержку этому большому дереву. Они даже помогают поглощать больше воды и питательных веществ. — А, вон ива. Выглядит устрашающе, правда? А ты знал, что иногда она вырастает до трех метров? Сынмин не знает. И не хочет знать. Лес прекрасен и все такое, но он не настолько прекрасен, чтобы это вдруг заставило его начать разговор с альфой. К сожалению, его явное нежелание приобретать знания не мешает его мужу делиться ими. После первоначального приступа благоговения и удивления его внимание возвращается к остальным, путешествующим с ними. Их, должно быть, около двухсот, включая всех слуг, и хотя они уже перестали пялиться на него, то и дело бросают на него взгляды, словно на экзотическое животное из чужой страны. Возможно, так оно и есть. Он тоже смотрит на них, хмурится и оценивает, глупо гадая, удастся ли ему найти союзника среди этих варваров. Его взгляд останавливается на хмуром альфе, который, даже сидя рядом с ними, не убирает руки со скрещенных на груди. — Это Ли Минхо, — говорит принц-альфа Сынмину, каким-то образом узнав о его размышлениях и любопытстве. — Он мой личный страж… и мой лучший друг. Сынмин поджимает губы, и его пронзает волна сочувствия. Неудивительно, что у Минхо всегда такое мрачное, угрюмое выражение лица. Возможно, никто лучше Сынмина, который два десятилетия нянчился с избалованным принцем, не сможет понять Минхо. Он наклоняется вперед, пытаясь поймать его взгляд, чтобы подарить ему теплую, сочувственную улыбку. Но потом Минхо смотрит на него, видит его натужную попытку улыбнуться, фыркает и отворачивается. Боль от такого отказа оказывается сильнее, чем ожидал Сынмин. Неважно. Он тоже с досадой отворачивается, ругая себя за то, что ожидал от альфы тепла и вежливости. Рассеянно обводит взглядом толпу и вскоре задерживается на другом альфе, который считает, что держать поводья — не самая важная часть верховой езды. Этот, вместо того чтобы скрестить руки на груди, держит перед собой развернутый свиток и щурится, глядя на него сквозь очки. — Кто это? — спрашивает он и только после того, как слова слетают с его губ, понимает, что произнес их вслух. — Это Бан Чан, — отвечает принц-альфа, и от намека на улыбку в его голосе Сынмин снова сжимает зубы. — Он один из королевских советников. — Королевский… королевский советник? Но он выглядит так… — Молодо? — Улыбка на лице альфы становится шире. — Он старше нас троих, но да, он молод. Но он невероятно умен и является ценным членом двора Тайшэна. Если тебе когда-нибудь станет скучно, ты всегда можешь найти его в библиотеке и расспросить о чем-нибудь. — Я не ребенок, — фыркает Сынмин. — Я не люблю истории. — Истории любят все, милый. Возраст тут ни при чем. Прежде чем Сынмин успевает ответить, рядом с их лошадьми появляется еще одна, и в поле зрения попадает хмурый альфа из прошлого — Ли Минхо. Его хмурый взгляд становится еще мрачнее, когда он замечает, что принц обнимает Сынмина и держит для него поводья. — Хёнджин, — Минхо наконец удаётся снова встретиться взглядом с принцем. — Скоро закат, нужно готовиться к ночлегу. В миле отсюда есть поляна и небольшая река. Может, послать людей, чтобы они начали ставить палатки? Хёнджин? Сынмин хмурится, услышав это имя, и только когда альфа-принц отвечает, он понимает, кому оно принадлежит. Наследный принц Тайшэня. Его собственный муж. Почему он до сих пор не знал его имени? Потому что ты никогда не спрашивал. Хёнджин, сидящий позади него, кивает. — Думаю, это хороший план. Дальше будет только холоднее, поэтому важно хорошо отдохнуть и подкрепиться перед тем, как отправляться в путь каждое утро. Минхо кивает. Не говоря ни слова, он поворачивает лошадь к краю процессии, и вскоре Сынмин замечает, как около дюжины мужчин отделяются от толпы. Они вместе с Минхо пришпоривают лошадей и через несколько секунд скрываются в глубине леса. Остальная часть процессии следует за ними в комфортном, хотя и немного поспешном темпе, желая добраться до места до того, как солнце скроется за горизонтом. Небо у горизонта окрасилось в темно-красный цвет, а облака приобрели розовато-персиковый и темно-синий оттенки. Как и сказал Минхо, закат не за горами. От одной мысли о том, что будет темно, по спине Сынмина пробегает легкая дрожь. К счастью для него, альфы, похоже, в совершенстве овладели искусством обустраивать дом там, где им вздумается. Он уже имел возможность убедиться в их мастерстве, когда они превратили бесплодную землю за стенами Хэана в нечто вроде праздника, но, когда они наконец добираются до поляны, увиденное все равно застает его врасплох. На этот раз пространство не такое просторное, оно ограничено размерами леса и поляны, но от этого не становится менее удивительным. Повсюду разбросаны палатки, их темный брезент почти незаметен в тени леса. Костры уже разожжены, и кто-то, должно быть, слышал, как урчал его желудок во время путешествия, потому что всю округу наполняют шипение мяса и запах трав. Сынмину приходится прижать руку к голодному, пустому желудку, чтобы не позориться еще больше. Хёнджин спешивается первым. На этот раз он достаточно осторожен, чтобы не протянуть руку помощи Сынмину, который чуть не падает лицом на землю, запутавшись ногами в подоле свадебного платья. — Тебе стоит переодеться, — замечает Хёнджин, и уголок его рта дергается, словно он пытается сдержать смех. — Джиён-а, — окликает он кого-то за спиной Сынмина, и тут же к ним подбегает женщина в вуали. — Да, Ваше Высочество? — Не могли бы вы проследить, чтобы моему мужу принесли сменную одежду? — Конечно, Ваше Высочество. — Спасибо, Джиён-а, — с улыбкой Хёнджин поворачивается, чтобы уйти, но, словно что-то вспомнив, останавливается, оборачивается и добавляет: — И, пожалуйста, проследи, чтобы он поел. Мне казалось, у меня уши лопнут от того, как громко урчал его живот всю дорогу сюда. Сынмин плотно сжимает губы, его щеки заливает краска смущения. Женщина рядом с ним — Джиён — откашливается и бормочет: — Да, Ваше Высочество. — Хёнджин бросает на него последний взгляд, в его темных глазах мелькает вызов, после чего он разворачивается и наконец направляется к Минхо, который расчесывает гриву своего любимого коня Рю, пока тот жует сено из корзины. — Ничто так не согревает сердце, как вид счастливой супружеской пары, — говорит Минхо, по-прежнему стоя спиной к Хёнджину. Его голос звучит легко и непринужденно, словно он напевает какую-то песенку. Но не проходит и секунды, как его тон становится жестче, а взгляд, брошенный на Хёнджина, становится пронзительным. — Похоже, тебе очень нравится этот самозванец. — Мне никто не нравится, — как можно спокойнее отвечает Хёнджин, переводя взгляд на Сынмина, который, сжимая в руках свадебное платье, направляется к своей палатке вместе с Джиён. Рано или поздно он все равно проиграет. — Я просто пытаюсь во всем разобраться. Минхо фыркает. — И что ты выяснил? — спрашивает он хриплым шепотом. — Что ты не так слаб перед феромонами омеги, как тебе казалось, и что ты скорее готов провести всю жизнь, уткнувшись лицом в шею мужа, чем отомстить за свою родину, за свой народ? Хёнджин плотно сжимает губы, на его челюсти дергается мышца. — Не веди себя так, будто только тебе есть дело до того, ради чего мы здесь. — Я должен… — Минхо снова бросает на него взгляд, его глаза темнеют от неодобрения, — …потому что ты явно забыл. — Минхо. Минхо ничего не говорит. Не извиняется, не объясняет, и, кажется, его даже не задело предупреждение в голосе Хёнджина. Он снова поворачивается к лошади и наклоняется, чтобы переставить ведро с водой поближе к корзине с сеном, чтобы Рю было удобнее. С прошлой ночи, с тех пор как они узнали, что перед ними самозванец, а не настоящий принц, с тех пор как Хёнджин отказался что-либо предпринимать, Минхо сам не свой. Замкнутый, резкий, неодобрение сквозит в каждом его слове и поступке. — Смотри, — со вздохом Хёнджин делает шаг ближе, быстро оглядывается по сторонам и понижает голос до шёпота. — Важно то, что у нас на руках омега. Хоть он и не наследный принц, он всё равно омега. — И что? Что ты с этим сделал? — вода выплескивается на землю, когда Минхо с громким стуком ставит ведро на землю. На этот раз он наконец поворачивается и смотрит на Хёнджина. — Ты с ним спарился? Ты его пометил? Ты сделал то, чего требует пророчество? — Минхо, мы в лесу. Я не могу просто так… — Почему бы и нет? У тебя самая большая палатка в лагере, и она вся в твоем распоряжении. — Минхо машет рукой в сторону сооружения, возведенного в центре и возвышающегося над остальными, более маленькими палатками. — Затащи его внутрь, вызови течку и спарься с ним. Что тебя останавливает? Он? Как только Минхо произносит эти слова, сказанные с таким пренебрежением, ему тут же хочется взять их обратно. Одно дело — злиться из-за обстоятельств, которые от них не зависят, и совсем другое — так пренебрежительно отзываться о том, что они — Хёнджин — взяли на себя добровольно. Понятно, что Хёнджин мрачнеет. — Ты понятия не имеешь, что я чувствую, Минхо. Так что никогда не… — Послушай, прости меня… — Ваше Высочество! Они оба оборачиваются на звук, и на их лицах отражается замешательство, когда они видят пару альф с телегой, нагруженной тюками, сундуками и мешками с чем-то, что может быть только сырьем для приготовления пищи. — Ваше Высочество, — к вам спешит один из альф, его зовут Гювин. — Это вещи принца-омеги, которые прислало королевство Хэан. Прикажете отнести их в вашу палатку? Хёнджин раздражённо вздыхает, глядя на груду вещей. — Да, — неохотно отвечает он, рассеянно размышляя, останется ли в палатке место после того, как всё это туда поместится. — Отнеси это в палатку. — Альфа кивает, его взгляд ненадолго задерживается на них обоих, а затем он возвращается к тележке и направляет лошадей к самой большой палатке. — Хёнджин, — Минхо протягивает руку и кладет ее на плечо Хёнджина, безмолвно извиняясь за то, что произошло ранее. — Я уверен, что у тебя есть причины не делать того, чего требует пророчество, но есть еще кое-что, что тебе следует знать. — Он еще раз быстро оглядывается, убеждаясь, что поблизости нет альф, и притягивает Хёнджина к себе. — Люди здесь болтают. — Болтают? Минхо кивает. — Это касается тебя и… омеги. Все здесь знают, что прошлой ночью вы не вступили в супружеские отношения. Возможно, они ничего не говорят об этом, но все чувствуют феромоны омеги и понимают, что ты его не пометил. Я знаю, что решение о том, метить его или нет, принимаешь ты сам, — продолжает он, когда Хёнджин открывает рот, чтобы сказать то же самое, — но ты должен понимать, что теперь он не просто твой муж. Он — супруг принца-альфы, и долго оставаться без метки он не может. Сейчас здесь всего несколько альф, и все они под нашим присмотром, но как только мы доберёмся до Тайшэна… кто знает, что может случиться с невостребованным омегой, чей феромонный запах так силён. От охватившего его гнева у Хёнджина чуть не кружится голова. Он обводит взглядом присутствующих, и его взгляд становится все более пристальным по мере того, как он смотрит на каждого альфу. Одной мысли о том, что кто-то из них может сейчас думать о Сынмине, что кто-то из них может быть подвержен влиянию его мужа, достаточно, чтобы он сжал кулаки. Он понимал, что реагирует так только потому, что находится в теле альфы, но это знание не приносило ему успокоения. Все эти альфы — ухаживающие за лошадьми, болтающие у костра, отдыхающие с кружкой эля — все они были врагами, причем в гораздо большей степени, чем раньше. — Если ты не собираешься спариваться с ним прямо сейчас, — добавляет Минхо, сжимая руку Хёнджина и отводя его убийственный взгляд в сторону, пока никто не заметил, — то хотя бы пометь его. Сделай что-нибудь, вот и всё, о чём я прошу. Сделай что-нибудь. Эти слова не выходят у Хёнджина из головы еще долго после того, как он покидает Минхо и направляется в свою палатку. Он настолько погружен в свои мысли, что, когда альфы и слуги останавливаются и кланяются ему, тихо произнося «Ваше Высочество», он едва удостаивает их кивком в ответ. Нахмурившись, он заходит в палатку — и обнаруживает, что там пусто. Его охватывает паника, но один из слуг быстро сообщает ему, что Сынмин вместе с Джиён и ещё парой слуг отправился в купальню у реки. — Ваше Высочество, мне пойти за ним? — спрашивает слуга. В ответ Хёнджин лишь качает головой. — Нет, пусть остается, — вздохнув, Хёнджин жестом отпускает слугу и снова заходит в шатер. Вопреки его опасениям, вещи, которые королевство Хэан прислало вместе со своим принцем, занимают не всю палатку. Может быть, треть? Как бы то ни было, все они аккуратно сложены у одной из стен: богато украшенные сундуки стоят отдельно от свертков, завернутых в разноцветный шелк. Любопытство заставляет Хёнджина приглядеться повнимательнее, а недоверие — фыркнуть и задаться вопросом: неужели король Хэана действительно думает, что королевство Тайшен не может обеспечить ни одного омегу? Наклонившись, он открывает один из сундуков. Одежда, много одежды. Усмехнувшись, он захлопывает его и переходит к следующему. Одежда, драгоценности, еще драгоценности. То, что поначалу было инстинктивной потребностью утвердить свое превосходство, постепенно перерастает в любопытство, граничащее с отчаянной жаждой узнать. С каждым сундуком, который он открывает, и с каждым свертком, который он развязывает, в его голове возникают все более важные вопросы. Стоит ли за этой неудачной свадьбой король Хэана? Знает ли он вообще, что произошло, или за всем этим стоит кто-то другой, какой-то омега, обладающий такой силой, что может завладевать разумом других омег и не отпускать их даже за пределами замка? Кто такой на самом деле Сынмин? Учитывая, сколько багажа Хэан прислал для него, остается только два варианта: либо король не в курсе, что произошло, и отправил все это для своего «сына», либо он все знает и намеренно отправил все это, чтобы не вызывать подозрений. — Может, Сынмин — внебрачный сын короля? — задается вопросом Хёнджин. Это не кажется таким уж невероятным, учитывая все, что он слышал о бесчисленных наложницах короля и его обширном гареме. Отчаянно нуждаясь в какой-то ясности, он присаживается на корточки и расстегивает застежку на последнем сундуке, который меньше предыдущих. В нем тоже полно одежды, чуть более поношенной, чем во всех остальных, и гораздо менее вычурной. Он без стеснения роется в вещах. Чувство вины, которое он, должно быть, испытывал из-за того, что рылся в вещах мужа, улетучивается при мысли о том, что это вещи его мужа. Если кто и имеет право так поступать, то это он. Не то чтобы такая охота приносила ему какую-то пользу. Одежда мало что ему говорит, кроме того, что вкусы омеги, похоже, меняются от сезона к сезону, а украшения — сплошь золото и кристаллы, чего он и ожидал от жителей Хэана. И как раз в тот момент, когда он уже готов сдаться, его пальцы нащупывают что-то маленькое, спрятанное в углу сундука под одеждой. Это мешочек, понимает он, вытаскивая его. Мешочек явно знавал лучшие времена. Когда-то он был красивого красного цвета, но теперь малиновый оттенок почти выцвел до серого, а шнурок, стягивающий его, почти полностью истлел. В отличие от других мешочков, полных драгоценностей, этот совсем не тяжелый. Взяв мешочек в руки, Хёнджин выпрямляется и несколько секунд разглядывает его, поворачивая то в одну, то в другую сторону, словно от одного его вида он должен раскрыться. Он прикусывает нижнюю губу и медленно развязывает шнурок. Мешочек открывается, и он просовывает в него руку. Первое, к чему прикасается его палец, — это металл, монета. Он достает ее. Это медная монета. Он никогда раньше не видел ничего подобного, но слышал о таких монетах и видел их изображения в исторических книгах, хранящихся в библиотеке Тайшэна. Медные монеты, которые когда-то были самой распространенной формой валюты, постепенно утратили свою ценность из-за открытия месторождений серебра и золота. Он опускает монету обратно в мешочек, и она с тихим звяканьем падает на дно, а затем перебирает остальное содержимое. Монета, монета, монета… не монета. Его пальцы касаются чего-то твердого и гладкого, и еще до того, как он вынимает предмет из кармана, он понимает, к чему прикасается. Но это знание не мешает ему замереть, когда он достает предмет из кармана. И в ту же секунду, когда его взгляд падает на кулон, он широко распахивает глаза. Черный нефрит в центре кулона. Внезапно все силы покидают его. Ноги подкашиваются, мешочек выпадает из рук и падает на пол, остальные монеты рассыпаются по ковру, и не успевает он опомниться, как уже стоит на коленях, сжимая кулон обеими руками и не веря своим глазам. Как такое возможно? Как омега может обладать чем-то подобным? В центре груди снова возникает боль, возвращается ощущение, будто чьи-то руки и ногти царапают стенки его легких. Он крепко сжимает зубы и хватается за полы халата. — Прекрати, — предупреждает он, тяжело дыша, побелевшими костяшками сжимая ожерелье, — или я тебя, черт возьми, убью. Он не знает, кому адресованы эти слова: душе принца Тайшэна, запертой в его собственном теле, или «владельцу» предмета в его руке. Возможно, обоим, возможно, никому.