Создание монстров.

У воды есть память. Если и есть что-то, с чем согласны вечно препирающиеся историки и архивариусы Хэана, так это то, что… Каждая капля воды, независимо от своего нынешнего состояния, хранит воспоминания о прошлом: о льде, частью которого она когда-то была, о земле, по которой она текла, о руках, которые ее касались, обо всем. Легенды гласят, что если долго и не моргая смотреть на поверхность водоема, то можно увидеть всех, кто был до тебя, и они сделают то же самое. Сынмин не верит в подобные вещи — отчасти потому, что никогда не позволял себе тратить на это время, а отчасти потому, что от одной мысли о том, чтобы увидеть лица умерших, его бросает в дрожь. По его мнению, вера в подобные мифы — явное проявление тщеславия. Должно быть, он особенно тщеславен — или, может быть, особенно одинок, — потому что, войдя в реку, он не может отвести от нее глаз. Вода в это время спокойная, словно убаюканная заходящим солнцем, и течение такое медленное, что, если замереть на месте, можно увидеть свое отражение на поверхности. Лицо, которое видит Сынмин, принадлежит незнакомцу. Незнакомцу с блестящими волосами, мягкими губами и мерцающими розовыми щеками, незнакомцу с тенями под глазами, впалыми щеками и таким мрачным и усталым взглядом, что кажется невозможным представить, что когда-нибудь он засияет. На поверхности воды больше не появляются другие лица. И пока Сынмин стоит по пояс в воде, не моргая глядя на собственное неузнаваемое отражение, он задается вопросом, не ошибались ли все, кто интерпретировал эту легенду. Возможно, это значит: если долго смотреть на воду, можно увидеть собственное мертвое лицо, собственное мертвое прошлое. Он прерывисто выдыхает, его дыхание колышется, как одуванчики на ветру, а затем наклоняется, зачерпывает воды и плещет себе на настоящее лицо. Облегчение приходит мгновенно. Несмотря на то, что они уже покинули королевство Хэан, жар, пульсирующий в его теле, с каждым часом только усиливался. Должно быть, дело в этом громоздком свадебном наряде, который он наконец смог снять. Орудие пытки из красного шёлка лежит где-то позади него на берегу реки, у подножия дерева, вместе с остальными его драгоценностями — браслетами, серьгами, ожерельями, тяжёлыми, как ярмо. Служанка, которая сопровождала его, — кажется, её звали Джиён, — настаивала на том, чтобы подержать его, пока она будет ждать хозяина, но он наотрез отказался. Он носил всё это почти целый день и ни за что не позволил бы другому человеку пройти через такое же испытание. Теперь на нем только белый халат из легкой ткани, которая не сковывает движений и не вызывает желания сорвать ее с себя. Он бы предпочел снять и этот последний слой одежды и как следует помыться, но служанки, ожидающие его на берегу, не дадут ему этого сделать. Даже после того, как он велел им не обращать на него внимания. Как он может считать их невидимыми, если еще вчера сам был таким же, как они? Он бросает быстрый взгляд через плечо. Встретившись взглядом с Джиён, он выдавливает из себя что-то вроде улыбки. В ответ она лишь кланяется и снова опускает глаза. Неважно. Он оборачивается, набирает еще горсть воды и выплескивает себе на лицо. Неважно. Он не настолько отчаялся, чтобы заводить дружбу с альфами или людьми, которые на них работают. Неважно. Он яростно трет лицо и шею, пытаясь стереть все следы той роли, которую ему пришлось играть. Мерцание на щеках, блеск на губах, розовые отблески на веках — он стирает все это. Он хочет увидеть свое настоящее лицо, хотя бы на мгновение. Он так увлечённо трёт лицо, что не замечает присутствия кого-то, пока не хрустит ветка позади него. Он резко оборачивается, и его сердце едва не выпрыгивает из груди, когда он поднимает глаза и видит Хёнджина, стоящего на берегу, неподвижного и спокойного, как одно из бесчисленных деревьев вокруг. От неожиданности Сынмин едва не спотыкается и удерживается на ногах, только упираясь ступнями в речной ил. — Что… — он откашливается, стараясь не поперхнуться, пока вода стекает по его гладко выбритому лицу и пропитывает халат спереди, — что ты здесь делаешь? В ответ Хёнджин просто расстегивает плащ, и тот соскальзывает с его плеча, падая на землю. — Я пришел увидеться с тобой, — отвечает он, медленно приближаясь, шаг за шагом, словно хищник, выслеживающий свою жертву. Учитывая, что все его лицо скрыто в тени, и то, что Сынмин чувствует страх, в этот момент он действительно похож на хищника. — Нам нужно поговорить. Сынмин сглатывает и делает полшага назад, когда Хёнджин заходит в реку. — Это не может подождать? — спрашивает он, надеясь, что в его голосе звучит злость, а не паника. — Я сейчас принимаю ванну, если ты не видишь. — Хорошо. — Хёнджин пожимает плечами и расстегивает первую пуговицу на рубашке. — Мне тоже нужно. — Ну… — Сынмин бросает быстрый взгляд через плечо Хёнджина в сторону берега, надеясь увидеть Джиён или кого-то из слуг. Никого нет. — Я… пожалуй, вернусь в лагерь. Если тебе нужно поговорить, можешь встретиться со мной в шатре. — На его лице появляется надменное безразличие, какое он всегда видел на лице Джисона, когда принц Хэана оказывался в присутствии людей, которых презирал. Избегая взгляда мужа, Сынмин бредет по воде с таким выражением лица, но в глубине души надеется только на то, что ему удастся сбежать. Уйти. Уйти. Уйти. Уйти от принца-альфы. Но удача, похоже, никогда не бывает на его стороне. Он едва успевает сделать пару шагов, когда чья-то рука обхватывает его за талию и дергает назад, заставляя его потерять равновесие на скользком иле, когда он врезается прямо в Хенджина. — Что ты делаешь? — он почти кричит, изо всех сил толкая Хенджина в грудь, чтобы вырваться из его хватки. — Позволь мне… позволь мне уйти. Что ты… — Почему? — шепчет Хёнджин, и его лицо оказывается так близко, что его теплое дыхание касается губ Сымина. Он крепче обхватывает его за талию, слегка впиваясь пальцами в бок сквозь промокшую ткань халата. — Разве я не могу принять ванну со своим мужем? — Я не хочу мыться с тобой, — цедит Сынмин сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки и хватаясь за рубашку Хёнджина. — Отпусти меня, давай. — Он бросает взгляд на лагерь за рекой, но из-за того, что река далеко, палатки и люди сливаются в неразличимую мешанину из света, теней и отдалённых звуков. Он задаётся вопросом, не стоит ли позвать на помощь. Но, сделав попытку, понимает, что не может. Удивительно, но вместо того, чтобы продолжать его мучить, Хёнджин тихо отвечает: — Хорошо. Сынмин моргает. — А? — Хорошо. — Хенджин снова пожимает плечами, его пристальный взгляд путешествует по лицу Сынмина, прежде чем остановиться на его глазах. — У меня есть к тебе вопрос, только один. Если ты дашь мне удовлетворительный ответ, я отпущу тебя. — А если я… не смогу? Взгляд Хёнджина темнеет, его хватка становится болезненно крепкой. — Тогда я заставлю тебя пожалеть о том, что ты со мной связался. Что ж, об этом Сынмин мечтает каждый раз, когда закрывает глаза. Он подавляет тревогу, глубоко вздыхает и кивает. — Хорошо. Что ты хочешь узнать? К этому моменту Сынмин уже хорошо понимает, на что способно его тело. Во-первых, он не может причинить вред Хёнджину. Он не может рассказать ему правду о Джисоне, о себе или об обстоятельствах, которые привели его сюда. Иногда он может дать волю чувствам: огрызаться, злиться, причинять незначительный вред, который никак не навредит Хёнджину, а только сделает его еще более несчастным. Хёнджин, будучи альфой, может воздействовать на разум Сынмина, заставляя его выдавать информацию, которую он не хочет выдавать, — если только это не противоречит воле того, кто уже держит его в заложниках. Он подозревает, что Хёнджин тоже это знает или, по крайней мере, догадывается. В общем, Сынмин не может контролировать ни свои слова, ни свой голос. Какой бы вопрос ему ни задали, если верх возьмет воля Хэан, ему придется молчать. Если верх возьмет Тайшен, ему ничего не останется, кроме как ответить. Ничто больше не могло застать его врасплох — по крайней мере, так он думал. Как только он кивает, Хёнджин поднимает свободную руку к лицу и разжимает кулак, в котором что-то крепко сжимает. С его пальцев свисает металлическая цепочка, а на конце цепочки — кулон с черным камнем, поверхность которого такая же гладкая на ощупь, как и на вид. Сынмин ахает и инстинктивно тянется, чтобы взять его в руки. Хенджин отдергивает его, прежде чем его пальцы успевают коснуться ожерелья. — Это… это мой. — Брови Сынмина нахмурились, его взгляд зациклился на сжатом кулаке Хенджина. — Где ты это взял? — Это я тоже хочу знать. — В мгновение ока Хёнджин хватает его за затылок и заставляет посмотреть ему в глаза. Стон, вырвавшийся из груди Сынмина, остается незамеченным, как и последующий вопрос. — Где ты это взял, самозванец? Сынмин прикусывает губу, чтобы не поморщиться, и его руки рефлекторно тянутся к пальцам, вплетенным в его волосы. — Отпусти, ты делаешь мне больно… Хватка только усиливается, и на глаза наворачиваются слезы. — Где ты это взял? — резко спрашивает Хёнджин, его взгляд темнеет, но в нем вспыхивает огонь. — Ты его украл? — Нет… — Сынмин мотает головой, не в силах думать из-за боли, пронзающей всю его голову. — Я не знаю. — У кого ты его украл? — Я не крал! — кричит Сынмин, крепко сжимая пальцы Хёнджина и пытаясь оторвать их от своих волос. — Я не… — Тогда откуда он у тебя? — Я не знаю. Правда не знаю. Хёнджин приближает свое лицо, невозможно близко, пока каждое произносимое им слово не осыпает лицо Сынмина ледяной шрапнелью. — Я спрашиваю тебя в последний раз, — говорит он, в его голосе слышится явное предупреждение. — Где. Ты. Достал. Это? Откуда? На этот раз Сынмин старается, правда старается. Но все, что он может вспомнить, — это кулон из черного нефрита в его мешочке, который всегда был при нем, и его присутствие было таким же естественным, как река, протекающая через королевство Хэан. Откуда он взялся? Где он его взял? — Я не знаю, — честно отвечает он, и у него наворачиваются слезы на глаза. — Я не помню. — Тогда вспомни. — На этот раз глаза Хёнджина становятся невероятно темными, почти черными, как бездна. — Я приказываю тебе вспомнить. Эти слова обрушиваются на Сынмина, и боль, пронзающая его грудь, намного, намного острее той, что обжигает его кожу головы. Перед глазами все плывет, то ли от воды, то ли от собственных слез, но когда он моргает, то видит не Хёнджина. А воспоминания. Воспоминания. — Сынмин-а, иди сюда, — ласково зовет его нежный голос. Сынмин, которому едва исполнилось пять, откладывает маленькую деревянную лошадку, с которой играл, и, пошатываясь, подходит к кровати. Кровать высокая, ему не перелезть через нее, поэтому он просто стоит рядом и кланяется. — Да, Ваше Высочество? — Разве ты не прелесть? — улыбается принцесса. Это самое прекрасное, что есть на свете. — Тебе нравятся подарки, Сынмин? — По… дарки? — Он хмурится. Он не знает, что означает это слово. — Что это? Что-то съедобное? Улыбка принцессы слегка меркнет. — Да, иногда бывает, но подарок, который я тебе приготовила, немного другой. И его точно нельзя съесть. — Она усмехается, заметив разочарование на его лице, а затем поворачивается к комоду у кровати и достает оттуда небольшой сундучок. Он открывается с тихим щелчком, и внутри оказывается всего один предмет. Цепочка, на конце которой висит камень, такой черный, что Сынмин сразу понимает: его нельзя есть. Но это ценно, он может это сказать. Поэтому, когда принцесса протягивает ему цепочку и говорит, что она его, он, как и ожидалось, удивляется. — Мой? — запинается он, и его перепачканное грязью лицо искажается от растерянности. — Да, — кивает принцесса, — он твой. Твой отец просил меня хранить его до тех пор, пока ты не станешь достаточно взрослым, чтобы заботиться о нем сам. Ты уже достаточно взрослый, чтобы заботиться о нем, Сынмин? Сынмин моргает, растерявшись настолько, что теряет дар речи. — Мой… мой отец? У меня есть отец? — Он знает, что отцы существуют, он видел, что у других детей они есть. Но его жизнь началась на улице. Самое раннее воспоминание из его детства — как он играет в грязи, совсем один, без отца. — Да, был. — Принцесса сглатывает. Следующие слова даются ей с трудом. — У тебя была и мать. Они оба очень тебя любили, Сынмин. Он не верит, что это правда. Из всего, что он знает о любви, он делает вывод, что любовь — это когда остаются, а не уходят. — Я что-то сделал не так? — спрашивает он, и его голос становится тихим и неуверенным. — Поэтому они… они не здесь, со мной? — Ты не сделал ничего плохого, Сынмин. Плохие вещи просто… случились. Но… — принцесса кладет руку ему на плечо, заставляя поднять взгляд, — ты помнишь, что я говорила тебе делать, когда дела пойдут плохо? — Вы имеете в виду, когда Ваш брат издевается надо мной? — Он все еще этим занимается? — Когда Сынмин кивает, принцесса вздыхает и глубоко выдыхает, чтобы избавиться от раздражения. — Не волнуйся. Я еще с ним поговорю. — Вы тоже можете его ударить? — спрашивает Сынмин, потирая рукой небольшую шишку, скрытую под его непослушными волосами. — Сегодня он ударил меня вот сюда, а я даже ничего не делал. Я просто играл с кроликом за кухней, а он подошел и сбил меня с ног. Я ударился головой о камень. У меня кровь шла. — Дай-ка я посмотрю. — Принцесса с нахмуренным лицом протягивает руку и отводит волосы Сынгмина в сторону, чтобы оценить масштаб повреждений. Она вздыхает, тихо бормочет что-то вроде «этот Хан Джисон», а затем отстраняется. Из комода она достает еще один предмет — маленькую фляжку — и протягивает ему. — Выпей это. Тебе станет легче. Сынмин, не привыкший задавать вопросы принцессе, послушно берет фляжку и выпивает содержимое. В одно мгновение тупая боль в виске исчезает, и, проведя пальцами по синяку, он ощущает лишь гладкую кожу. — Как Вы это сделали? — спрашивает он, широко раскрыв глаза и глядя на пустую фляжку. — Магия? — Может быть, — подмигивает принцесса, забирая у него фляжку и снова ставя ее на комод. Она снова переводит взгляд на ожерелье в своей руке, и на этот раз ее голос звучит гораздо серьезнее. — Сынмин, когда станет тяжело и меня не будет рядом… — Почему? — он подходит ближе к кровати, в его карих глазах мелькает легкая паника. — Вы куда-то уходите, Ваше Высочество? Вы же не бросите меня, правда? — Я постараюсь не делать этого, обещаю. — Она снова одаривает его своей лучезарной теплой улыбкой. — Ты помнишь, что я говорила тебе делать, когда становится тяжело? Сынмин кивает, с энтузиазмом демонстрируя свои способности. — Подойти к ближайшему окну, прижаться двумя пальцами к подоконнику и прошептать: «Я помню, что я — вода, небо и ветер, и я пройду и через это». Но это не сработало, — быстро добавляет он, нахмурившись. — Я сделал так в прошлый раз, когда Джисон швырнул мне в лицо грязью, а на следующий день он снова пришел и сломал мою игрушку. — Чтобы изменить мир, изменить других людей, Сынмин, потребуется гораздо больше, — отвечает принцесса, — но если ты произнесешь эти слова, у тебя хватит смелости противостоять миру, сколько бы раз он тебя ни отвергал. — Ну, на следующий день я снова пошел играть, прямо рядом с кухней, и когда Джисон увидел меня, он выглядел очень раздраженным. Но мне совсем не было страшно. Я знал, что он ничего не сделает, потому что подслушал, как служанки на кухне обсуждали, что Его Величество так сильно отшлепал сына, что крики разносились по всему дворцу. Улыбка принцессы исчезает. — Он избил Джисона? Снова? Сынмин кивает. — Все об этом говорили. Принцесса плотно сжимает губы, на ее челюсти дергается мышца. Сынмин никогда не видел ее такой злой и инстинктивно отступает на шаг. — Все в порядке, Ваше Высочество? На этот раз она улыбается вымученно, натянуто. — Да. Все будет хорошо. — Вздохнув еще раз, она достает из-под подушки маленький пустой мешочек ярко-красного цвета, от чего у Сынмина чуть не отвисает челюсть, и аккуратно кладет в него цепочку. На всякий случай она кладет туда же горсть монет. — Сынмин, — говорит она, берет его за руку и вкладывает в нее мешочек. — Что бы ни случилось, держи его при себе. Однажды это поможет тебе найти дорогу домой. — Домой? — хмурится Сынмин. — Я уже достаточно взрослый, чтобы сам найти дорогу в казармы, Ваше Высочество. Она качает головой. — Не туда. Твой настоящий дом, Сынмин. Эти слова только сбивают его с толку. И он еще больше теряется, когда принцесса кладет руку ему на щеку и шепчет: — Забудь об этом. Я приказываю тебе забыть об этом разговоре. Сынмин едва успевает открыть рот, чтобы слабо возразить, как пьянящий, пудровый аромат рассеивает все его сомнения и проникает глубоко в сознание. Повинуйся принцессе. Забудь об этом разговоре. Повинуйся. Забудь. Он кивает, его глаза закрываются, разум расслабляется. Его глаза снова открываются, буквально через несколько секунд, и на этот раз он видит только Хёнджина. Принца-альфу. Своего мужа. Несколько долгих секунд он молчит, оглушенный, его разум мечется между прошлым и настоящим, он не в силах совладать с двумя противоположными желаниями и даже не чувствует боли от того, что его тянут за волосы. Что-то влажное стекает по его щеке, когда он вспоминает, вспоминает все, и его руки безвольно опускаются, а тело теряет все силы. — Наследная принцесса, — отвечает он, и перед его глазами начинают плясать темные пятна. — Покойная наследная принцесса Хан Мёнхи подарила его мне. Это все, что он успевает сказать, прежде чем его полностью поглощает тьма и он без сознания падает в объятия мужа.

***

Несколько дней спустя, в королевстве Хэан.

После того как вся его жизнь перевернулась с ног на голову всего за сутки, Джисон не ожидал, что будет испытывать скуку. Он должен был тревожиться. Он должен был бояться за свою жизнь. Он должен был мерить шагами пол своей крошечной комнаты, выглядывать из-за плотных штор и прятаться каждый раз, когда замечал какое-то движение снаружи. Он должен был пытаться помочь Феликсу, который рисковал собственной жизнью, чтобы спрятать его в этой комнате за борделем. Но вместо этого ему скучно. И он раздражен. Целый день он сидит взаперти в этой маленькой комнате, где нет никого, кроме его собственных мыслей и спящего Феликса, и жалеет, что отослал Сынмина с альфами. По крайней мере, бета прибегал по первому зову и делал все, что он просил. Бета, помоги мне одеться. Да, Ваше Высочество. Бета, подготовь лошадей. Я хочу съездить в храм. Да, Ваше Высочество. Бета, подойди сюда и помассируй мне голову. Да, Ваше Высочество. Бета, поцелуй меня. Да, Ваше Высочество. Джисон вздыхает и кладет голову на колени, его взгляд скользит к занавескам, мягко колышущимся на закрытых окнах, его голова наполнена мыслями о мире снаружи — и о мире, который он оставил позади. Прошло уже больше двух дней с тех пор, как альфы отправились в своё королевство, забрав с собой Сынмина, но, несмотря на то, что Джисон знает, что это практически невозможно, он часто задаётся вопросом, не материализуется ли бета волшебным образом из воздуха, если он снова его позовёт. Он помнит, что несколько раз пытался это сделать, часто под действием алкоголя, но в ответ слышал только голос Феликса, который очень мягко говорил ему, что нужно лечь и отдохнуть, и тогда всё будет хорошо. Нет, «Да, Ваше Высочество?». Нет, «Чем я могу Вам помочь, Ваше Высочество?». Неужели Сынмин начал задавать эти вопросы принцу-альфе, своему мужу? От одной только мысли об этом Джисон впивается пальцами в колени, пока не чувствует боль. Не волнуйся, успокаивает он себя. Сейчас Сынмин может пресмыкаться перед кем угодно, но через месяц все вернется на круги своя. Его бета снова станет его собственностью, принца-альфы больше не будет, и с помощью Хэана и Тайшена Джисон свергнет своего отца-тирана и станет королем обоих королевств, правителем как омег, так и альф. Тогда никто не сможет причинить ему вред, потому что он сам причинит вред каждому, кто только подумает об этом. Еще раз вздохнув, Джисон слезает с кровати и подходит к ряду шкафов, придвинутых к одной из стен в комнате Феликса. Феликс крепко спит, устав после очередного дня, проведенного с очередным клиентом, и Джисон старается не шуметь, пока ищет пергамент и свежие чернила. Он уже отправил тот маленький мешочек Сынмина со всеми его скудными сбережениями и каменным ожерельем (Феликс заслуживает всяческих похвал за успешное выполнение его приказов), но, может быть, стоит отправить и письмо? Просто чтобы напомнить ему о его предназначении в Тайшене? Просто чтобы дать ему понять, что за каждым его шагом следят и поэтому ему не стоит даже думать о побеге? Уголок губ Джисона приподнимается в улыбке, когда он вспоминает выражение недоверия и ужаса на лице Сынмина, когда тот понял, что все его планы по побегу провалились. Интересно, будет ли у Сынмина такое же выражение лица, если он отправит ему письмо. Этот полный паники взгляд, эти невероятно широко раскрывшиеся от страха карие глаза, эта дрожь во всем теле… так прекрасно. Единственное, о чем сожалеет Джисон, — что его не было рядом, чтобы увидеть это. Поискав некоторое время, он наконец находит стопку пергаментов и чернильницу, спрятанные в углу шкафа, как будто их владелец почти забыл о них. Одного взгляда на спящего Феликса достаточно, чтобы понять, что он не так уж далек от истины. Насколько ему известно, Феликс никогда не был большим любителем чтения, предпочитая другие виды самовыражения. Он ставит перед собой один из низких столиков, разворачивает на нем свежий пергамент и обмакивает перо в чернила. В комнате темно, горит только одна лампа, и ему приходится наклониться вперед, чтобы разглядеть, что он пишет, но прежде чем он успевает вывести хотя бы одно слово, его пальцы сковывает нерешительность. Что ему написать? С чего начать? Бета. Он кивает сам себе. Его кисть автоматически скользит по пергаменту, выводя два слога. Бета. Я… — Феликс! Он вздрагивает, едва не опрокинув чернильницу, от внезапного стука в дверь. Это хозяйка борделя — он знает ее, ведь сам давно здесь, — но не понимает, что ей нужно. По словам Феликса, хозяйка никогда не заходит в комнаты своих сотрудников. Это была одна из причин, по которой Феликс решил спрятать его здесь, в комнате проститута-омеги, где он мог оставаться, не вызывая подозрений. — Феликс! — снова раздается стук, вырывая Джисона из задумчивости. Он замечает, как Феликс ворочается во сне на кровати и тихо ворчит. — Феликс, ты там? К счастью, как раз в тот момент, когда Джисону кажется, что его сердце вот-вот разорвется от страха, Феликс приподнимается, раздраженно хмурится, глядя на дверь, и щурится. Его взгляд скользит по Джисону, он вопросительно приподнимает бровь, заметив его в темном углу, а затем снова смотрит на дверь. — Да, Матрона? — окликает он, приложив палец к губам. — Что случилось? — Ты можешь выйти? Тебя спрашивает клиент. — Прямо сейчас? — хмурится Феликс. — Я устал, Матрона. Скажи ему, чтобы приходил завтра. — Он настаивает на встрече с тобой сегодня вечером, Феликс, — отвечает она. И уже тише добавляет: — Он заплатил за тебя кругленькую сумму. Сто тысяч медных. Феликс замирает. — Сто тысяч медяков? — Даже для валюты, которая практически обесценилась, это огромная сумма. — И ты отдашь мне все это? — Пятьдесят процентов, обещаю. — Пусть будет восемьдесят пять, иначе я пойду спать. — Феликс, это не… — с другой стороны кровати раздается разочарованный вздох, за которым следует более тихий, смиренный. — Ладно. Я отдам тебе семьдесят процентов. Теперь доволен? — На седьмом неделе от счастья. — Феликс откидывает одеяло и спускается с кровати, потягиваясь и зевая. — Сейчас выйду. — Так-то лучше. — С этими словами шаги удаляются от двери, затихают вдалеке, и вскоре матрона уходит. Еще один вздох — и Феликс собирает свои вещи и начинает собираться. Джисон какое-то время наблюдает за происходящим, чувствуя, как сжимается его сердце, но, не в силах больше сдерживаться, выпаливает: — Ты уходишь? Феликс замирает, поднеся кисть к щеке, и бросает на него взгляд, чтобы улыбнуться. — А что? — спрашивает он. — Вы будете скучать по мне, Ваше Высочество? — Не говори глупостей, — фыркает Джисон, пытаясь сосредоточиться на пустом пергаменте перед собой. — Я просто спрашиваю на случай, если кто-то снова будет тебя искать. — Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Никто не войдёт в эту комнату без моего разрешения. Как думаете, какой вариант лучше? Джисон поднимает глаза и видит, что Феликс держит в руках по две разные серьги: одни в виде маленьких свисающих цветочков с кристаллами внутри, а другие — золотые, с большим рубином в центре. Он выбирает серьги с цветами. — Хороший выбор. Феликсу требуется не больше пяти минут, чтобы привести себя в порядок, и когда он заканчивает, трудно представить, что это тот же самый человек, который только что пускал слюни на свою подушку. На его щеках румянец, светлые волосы заплетены в замысловатую косу, подчеркивающую овал лица, в ушах сверкают кристаллы, а завершает образ бледно-голубой халат. Определенно стоит больше ста тысяч медных. — Как я выгляжу? — спрашивает он, кружась перед зеркалом. Джисон усмехается и снова поворачивается к пергаменту. — Как всегда, ужасно. Феликс подходит, ухмыляясь, но его улыбка меркнет, как только он замечает пергамент — а точнее, единственное написанное на нем слово. Джисон, конечно же, пытается его скрыть, незаметно сворачивая пергамент, но Феликсу даже не нужно смотреть, чтобы понять, что Джисон пишет так поздно вечером. Бета. Бета. Бета. Видимо, того, что он бормотал это слово во сне последние пару ночей, было недостаточно. Феликс натянуто улыбается, присаживается на корточки рядом с Джисоном и проводит ладонью по его лицу. — Ваше Высочество, хотите, чтобы я принес Вам что-нибудь поесть, когда вернусь? — спрашивает он, рассеянно проводя большим пальцем по теням под глазами Джисона. — Может, пирожных? Их много, но никто их не ест. — Нет, я в порядке. — Джисон качает головой и улыбается. — Хорошо. — Феликс кивает и еще несколько мгновений держит Джисона за щеку. В конце концов, когда он решает, что уже достаточно оттягивал момент, он наклоняется, и в его сердце вспыхивает что-то вроде триумфа, когда Джисон тоже наклоняется к нему, прикрыв глаза. Их губы сливаются в легком, целомудренном поцелуе, слишком быстром и невинном, чтобы его можно было назвать чем-то большим, чем просто чмок. Когда Феликс отстраняется, он понимает, что принц хочет большего. Часть румян попала на пухлую нижнюю губу Джисона, и он с улыбкой смахивает их большим пальцем. — Ведите себя хорошо, — шепчет Феликс, — и ждите меня, Ваше Высочество. Я скоро вернусь. Джисон кивает. Феликс еще раз чмокает его в щеку, отстраняется и выпрямляется. Он быстро поправляет макияж в маленьком зеркальце на тумбочке и поворачивается к двери. Еще одна ночь, еще одна пытка, замаскированная под удовольствие. Он глубоко вздыхает, проводит рукой по халату и прижимается к двери. — Феликс, — окликает его Джисон, прежде чем он успевает открыть дверь. Феликс оборачивается и смотрит на него через плечо. — Да, Ваше Высочество? — Можешь принести мне одно из тех медовых печений? Феликс улыбается и склоняет голову в поклоне. — Конечно, Ваше Высочество. Он оборачивается, приоткрывает дверь и выходит. Как только он закрывает дверь, улыбка с его лица сползает. Медовое печенье? Он может подарить Джисону весь мир, если тот попросит — только бы он перестал думать об этом бете. Коридоры развлекательного дома, залитые желтым светом бумажных фонариков, висящих на крючках за закрытыми дверями, наполнены звуками любовных утех. Проведя здесь большую часть своей жизни, Феликс воспринимает их так же естественно, как чье-то дыхание рядом с собой. Но если что-то кажется естественным, это не значит, что оно не может вызывать отторжение. Воздух наполняют тихие стоны и звенящий смех, из-за некоторых дверей доносится скрип половиц, и пока он идет босиком по деревянному полу, его внутренности сжимаются, словно пытаясь помешать чему-то проникнуть внутрь. Сто тысяч медных монет. Тот, кто позвал его в такое время, должно быть, обладает немалой властью. А власть всегда приходит с морщинистыми лицами, похотливыми взглядами и шаловливыми руками. Вид молодого аристократа в гостевой комнате, разумеется, застает его врасплох. Клиент Феликса, одетый в темно-синий многослойный ханбок с широким поясом, опоясывающим талию, сидел, скрестив ноги и выпрямившись, как струна, на подушке по другую сторону низкого столика. Его руки лежали на коленях, а половина лица была скрыта под широкополой шляпой. Феликс в замешательстве, ведь он никогда не видел такого знатного господина и ничего о нем не слышал, но ему требуется всего мгновение, чтобы преодолеть волнение и натянуть на лицо сладкую улыбку. — Милорд, — он кланяется, изящно взмахивая веером, и делает шаг внутрь. Другой рукой он закрывает за собой дверь. — Прошу прощения, что заставил Вас так долго ждать. — Не стоит извиняться, — говорит дворянин. — Отчасти я сам виноват, что пришел к Вам так поздно. — Обычно люди приходят сюда поздно вечером, милорд, — Феликс улыбается, прикрываясь веером, подходит к дворянину и садится рядом, аккуратно, но незаметно поправляя халат так, чтобы свет падал на крошечные кристаллы на подоле и они сияли золотом. — Налить Вам чаю? — Чай… чай был бы кстати. На лице Феликса снова мелькает замешательство, на этот раз вызванное скорее удивлением, чем подозрением. Его клиент почему-то ужасно нервничает (может быть, он впервые в таком месте?), и то, как сжимаются его пальцы в кулаки, когда Феликс случайно касается его руки, не может не вызывать удивления. Сдерживая улыбку, Феликс наклоняется, берет маленький чайник и аккуратно наливает чай в маленькую фарфоровую чашку. Пары, наполненные ароматом кардамона и копченых слив, наполняют воздух, и дворянин заметно расслабляется. «Хорошо», — думает Феликс, ставя чайник на стол. «Он не из тех, кто опекает и нянчится с неопытными дворянами.» — Могу я узнать Ваше имя, милорд? — спрашивает он, изображая некоторую нерешительность. — Хотя, конечно, если Вы хотите сохранить его в тайне, это тоже приемлемо. Я просто надеялся узнать имя, которое смогу использовать, когда мы… Как и ожидалось, кончики ушей аристократа, частично скрытые под шляпой, покраснели. — Вы можете… можете называть меня Чанбином, если хотите. — Лорд Чанбин. — Феликс пробует имя на вкус, а заодно и на память. Слышал ли он раньше о лорде по имени Чанбин? Не припоминает. — Вы здесь впервые, лорд Бин? Чанбин кивает. — И все же Вы заплатили очень высокую цену за мое общество. — Феликс придвигается ближе, обхватывает рукой руку Чанбина и кладет голову ему на плечо. Чанбин заметно напрягается, и чашка едва не выскальзывает у него из рук. — Для меня это большая честь. Чанбин осторожно делает глоток из чашки и ставит ее на стол. — Не стоит, — отвечает он. — Я много о тебе слышал. — От кого? — От… — Чанбин колеблется пару секунд, — от дворянина, которого я встретил по дороге сюда. — А у этого дворянина есть имя? — Спрашивает Феликс, хлопая ресницами, когда смотрит на Чанбина. Внутри у него все туже сжимается клубок подозрений. — У него действительно есть имя, но сейчас я его не помню. — Феликс хмурится, но как только он собирается продолжить расспросы, кто-то хватает его за подбородок и поднимает голову. Даже под полями шляпы в карих глазах Чанбина сверкают золотистые искорки. — Должно быть, я все забыл, едва взглянув на тебя. Эти слова застают Феликса врасплох. Удивительно — и, возможно, немного тревожно — учитывая, сколько слащавых комплиментов и пустых похвал он слышал за свою жизнь. «Все так с тобой разговаривают», — напоминает он себе. Все видят в тебе объект, с которым можно поиграть, а когда надоест, выбросить. Он сам виноват в том, что подумал, будто Чанбин, с его притворной нервозностью, не умеет играть в такие игры. Он слегка отворачивается с улыбкой на лице — само воплощение застенчивости. — Вы мне льстите, милорд. — Я говорю только правду. Твоей красоты достаточно, чтобы избавить мужчину от всех его мыслей и тревог. — Чанбин протягивает руку и теребит одну из сережек Феликса, одобрительно причмокивая, пока сверкают кристаллы. — Ты слишком красив, чтобы провести свою жизнь в таком месте. Скажи мне… — его взгляд снова скользит по лицу Феликса, а пальцы все еще играют с драгоценным камнем, — ты когда-нибудь думал о том, чтобы посетить королевский дворец? — Королевский дворец, милорд? — М-м-м. Я слышал, что Его Величество очень любит свой гарем. Возможно, юный принц… Феликс качает головой, натянуто улыбаясь. — У Его Высочества нет гарема, милорд, а даже если бы и был, то теперь все ваши попытки стать его частью тщетны. Пару дней назад он женился на наследном принце Тайшена на пышной церемонии. Все в королевстве знают об этом. — Ах, новости, должно быть, не достигли моих земель. — Ваших земель, милорд? — На этот раз Феликсу даже не нужно изображать любопытство. — Это… это далеко отсюда? — Зависит от того, что для вас значит «далеко», — следует неоднозначный ответ. — Находится ли оно за пределами всего, что нам известно? Нет. Но находится ли оно за пределами уважаемого королевства Хэан? Да. Хмурый взгляд Феликса становится еще более мрачным. — Я родом из Сорина, — наконец отвечает Чанбин, и Феликсу требуется мгновение, чтобы вспомнить, где он слышал это название. — Сорин? Разве это не название одного из завоеванных королевств Беты к северу от Хэана? Вы… — он отстраняется, рефлекторно убирая руки с плеч Чанбина, — Вы бета? — А что? — Чанбин наклоняется ближе, его большой палец касается мочки уха Феликса. — Недостаточно хорош для такого симпатичного омеги, как ты? Снаружи Феликс пытается улыбаться и сохранять самообладание. Но внутри он думает о тысяче проклятий, которые обрушит на хозяйку этого борделя, когда увидит ее в следующий раз. Как сказал Чанбин, он слишком хорош для этого; его гордость как одного из самых востребованных сотрудников этого борделя не позволит ему переспать с бетой. Но Чанбин богат, — напоминает он себе. — Достаточно богат, чтобы потратить сотню тысяч медных монет за ночь в борделе, и семьдесят процентов этих денег достанутся ему, если он все сделает правильно, если сделает этого бету счастливым. От этого слова у него во рту становится кисло, но он все равно натянуто улыбается. — Разумеется, нет, милорд, — отвечает он, протягивая руку, чтобы осторожно развязать шнурок на шляпе. Чанбин позволяет ему это сделать. По крайней мере, для беты Чанбин хорош собой — лучше, чем весь этот сброд, которого Феликс навидался в своей жизни. — Мне просто было любопытно, что здесь делает лорд из такого далекого завоеванного королевства. В то время как большинство королевств беты были уничтожены после того, как их короли были убиты, а граждане взяты в плен и привезены в Хэан, нескольким королям Бет было позволено сохранить контроль над своими землями при условии, что они будут ежемесячно выплачивать огромную дань правителю Хэана и распространять его законы на территории своих королевств. Иными словами, это были мини-провинции Хэана. Что ж, королевство Хэан, каким бы большим оно ни было, не может вместить в себя слишком много королевств Бет, иначе оно просто не выдержит такого давления. Феликс задается вопросом, не пришел ли этот лорд, чтобы заплатить дань. Но, по словам министра церемоний господина Джин Хёна, прибывшего на прошлой неделе, до выплаты дани оставалось еще две недели. — Это долгая история. — Чанбин вздыхает и прижимает пальцы к переносице. — Такому красавцу, как ты, наверное, скучно слушать, как я рассуждаю о политике и тому подобном. Феликс потянулся за чашкой и налил еще одну для Чанбина. — Возможно, я не очень хорошо разбираюсь в политике, милорд, — признается он, — но могу Вас заверить, что мне не будет скучно. К тому же, по словам других, я очень внимательно слушаю. — Неужели? — Чанбин поворачивается к нему, вопросительно приподняв бровь. — А в чем еще ты хорош, Феликс? — Это мои секреты, которые я хочу сохранить, — Феликс протягивает руку и обнимает Чанбина за талию, теребя пальцами узел на его плаще, — и которые Вы должны узнать, мой господин. На мгновение или два Чанбин напрягается в его объятиях, и, наверное, ему показалось, но Феликс готов поклясться, что в этих карих глазах вспыхивает что-то похожее на гнев. В следующую секунду он исчезает, сменившись таким веселым выражением, что это только подстегивает Феликса. — Скажи мне, Феликс, — Чанбин проводит рукой по щеке Феликса, рассеянно теребя его сережку, — насколько хорошо ты можешь слушать, когда в тебя глубоко входит член? Феликс сглатывает. Воздух вокруг него наполняется ароматом цветущей сливы, сладким, мягким и обволакивающим, с едва уловимым пьянящим теплом, напоминающим гипнотический танец пламени в камине. Запах выдает его возбуждение, и с грустным удивлением он осознает, что ни с одним другим клиентом его не охватывало подобное желание. Никакие прикосновения и умения не могли его завести, не говоря уже о простых словах. Прежде чем что-то начать, он всегда добавлял в свой чай тонизирующие средства и делал небольшой глоток. Возможно, все это время ему нужен был только кто-то молодой, мускулистый и красивый, чтобы его обнимал. На эти несколько мгновений, когда он ловит на себе страстный взгляд Чанбина, он почти забывает о Джисоне, который сидит в своей комнате и пишет письмо бете. Почти. — Сделает ли это Вашу историю интереснее, милорд? — спрашивает он, притворно смущаясь, несмотря на то, что от него исходит сильный запах феромонов. Чанбин нежно притягивает его к себе, его дыхание теплое и сладкое, когда он касается его лица. — О, бесконечно. — Тогда я весь во внимании, милорд, — отвечает Феликс, наклоняясь для поцелуя, который, он знает, будет приятным, — и я весь Ваш. На ночь, вот что он думает, и, о, какая же ночь сегодня.