Создание монстров.

Достаточно секунды, чтобы этот запах окутал весь лагерь на поляне в лесу Гвонрим. Невыносимо резкий и едкий, он перебивает все остальные запахи: аромат специй от мяса, шипящего над дюжиной костров, запах ночного жасмина, цветущего на кустах у опушки, запах кожи и пота, который всегда витает в таких лагерях. Как только от реки доносится этот новый, тяжелый аромат, все остальные запахи исчезают, словно по щелчку пальцев. А вместе с ним приходит хаос. Лошади ржут и бьют копытами, привязанные к деревьям на краю лагеря; белохвостые олени и лоси, щиплющие траву в глубине лагеря, вздрагивают и замирают, словно ожидая, что из-за угла выскочит хищник. Кролики и белки разбегаются по кустам, птицы, летящие над головой, вздрагивают и сбиваются в стаи, возвращаясь в свои гнезда. Даже змеи, которые подкрадываются к этим гнездам, чтобы сожрать малышей, отказываются от своей затеи и сворачиваются в клубок, прячась глубоко под землей. Прошло слишком много лет с тех пор, как этот лес в последний раз ощущал феромоны омеги, и это сразу же сказалось на всех его обитателях, будь то люди или кто-то другой. Альфы, пожалуй, пострадали больше всех. Те, кто послабее — солдаты низшего ранга, повара, конюхи, — в одно мгновение падают без сознания, к большому ужасу своих более сильных товарищей, которые успевают лишь ахнуть от шока, прежде чем тоже падают на колени, хватаясь за грудь и тяжело дыша, пока резкий запах проникает в их тела и затуманивает разум. Кого-то рвет, кто-то стонет, а кто-то, кто посильнее, трясет головой, словно отгоняя невидимых демонов. Слуги-беты, которых, к счастью, не подвергают таким испытаниям из-за ослабленного обоняния, снуют от человека к человеку, от шатра к шатру, оказывая посильную помощь. В такие моменты Минхо жалеет, что вселился в тело простого стража-альфы. Он, спотыкаясь, выходит из палатки, зажав рот и нос рукой, и едва сдерживается, чтобы не упасть на колени, как десятки других вокруг него. В животе бурлит тошнота, внутренности сводит, и каждый раз, когда он делает вдох, ему кажется, что его вот-вот вырвет. Он снова спотыкается, зацепившись ботинком за веревку палатки, и только благодаря руке, обхватившей его за пояс, ему удается не упасть лицом вниз. Краем заслезившихся глаз он видит лицо Чана. — Хён, — хрипит он, прикрывая рот ладонью. — Что… что происходит? — Не знаю, — Чан качает головой. На секунду кажется, что запах на него почти не подействовал. Но потом Минхо замечает, что все его лицо покрылось потом, очки съехали набок, а на челюсти напряглась мышца, когда он пытается удержаться на ногах и не упасть. Его взгляд лихорадочно мечется по лагерю. — Это омега, но я… Что бы он ни собирался сказать дальше, его слова обрываются на полуслове. Минхо поднимает голову, и его глаза расширяются, когда он замечает фигуру, бредущую к лагерю со стороны реки. — Хёнджин, — шепчет он, вырываясь из рук Чана, и бежит к нему так быстро, как только может в своем ослабленном состоянии. — Хёнджин! Хёнджин ничего не слышит. Он словно под водой: уши заложены, каждое слово извне звучит искаженно, а перед глазами все плывет. Ни зрение, ни слух, ни другие ощущения не проникают в его сознание. Только запах, резкий, сильный и едкий, как испорченный, забродивший мед и смола, пораженная плесенью. Только этот запах, исходящий от бесчувственного тела в его руках, наполняет его, словно грозя сгноить изнутри. Он не понимает, как ему удается переставлять ноги одну за другой. А может, и понимает. Может, он парит в воздухе. Ощущение такое, будто все вокруг — небо, деревья, палатки — извивается, крутится, расширяется и сжимается. Что-то давит ему на плечо, и он едва может сфокусировать взгляд, чтобы разглядеть изможденное, испуганное лицо Минхо. — Хёнджин — давление на его плечи усиливается, заставляя его сдерживаться. — Хёнджин, приди в себя. Слова звучат глухо и отстраненно. Хёнджин даже не понимает, что они значат. Кто-то пытается забрать у него Сынмина, но он прижимает его к себе еще крепче, не желая отпускать. — Нет. — Его голос звучит странно даже для него самого — хриплый, скрипучий и низкий. — Нет. — Хёнджин, ты должен отпустить его. — Это голос Чана, по крайней мере, это он может сказать наверняка. — Он умрет, если ты будешь продолжать в том же духе. Теперь его окружают люди: слуги с полускрытыми лицами, несколько других альф, достаточно сильных, чтобы стоять на ногах. При виде последних он крепче сжимает Сынмина. Альфы, — думает он, — это напомнило ему слова Минхо. Все они чувствуют запах Сынмина, запах его мужа? Враги. — Хёнджин, — снова настаивает Чан, переводя взгляд с одного принца на другого: один без сознания, другой на грани. — Позвольте мне взглянуть на него. Я обещаю, что никто его у тебя не заберёт. От одной мысли о том, что другой альфа смотрит на его мужа, у Хёнджина зубы сводит от злости, и только потому, что в глубине души он знает, что Чан не настоящий альфа и у него нет подобных намерений, он кивает и соглашается. Крепко прижимая к себе влажное, разгоряченное тело Сынмина, он, пошатываясь, идет за Чаном к самой большой палатке, а Минхо следует за ними. В лагере он едва замечает других альф в разной степени истощения, но для него они так же не имеют значения и так же раздражают, как лошади, ржущие на краю лагеря. Внутри палатки потрескивает огонь в глубоких жаровнях, тени пляшут на темном полотне. Чан подводит его к кровати, чтобы он мог положить на нее Сынмина. Когда он наконец это делает, после нескольких секунд колебаний, Чан протягивает ему миску с бесцветной жидкостью и велит выпить. Он смахивает его. — Сначала займись им. — Он указывает на Сынмина, лицо которого с каждой секундой становится все бледнее. — Заставь его очнуться. Прямо сейчас. На мгновение кажется, что Чан вот-вот возмутится. Его глаза, и без того покрасневшие от запаха, вспыхивают от гнева, на виске вздувается вена. Но затем, не сказав ни слова, он разворачивается и начинает ухаживать за Сынмином. После этого время тянется медленно. С каждой секундой запах становится все сильнее и удушливее, словно чьи-то руки медленно сжимают горло. Минхо не раз выбегает из шатра, не в силах больше терпеть тошноту. После того как его в третий раз вырвало, он не возвращается в шатер, предпочитая держаться на расстоянии и позволить другому слуге-бете позаботиться о себе. Тот тут же приносит ему воды и холодный компресс. Пока Чан осматривает Сынмина, Хёнджин стоит у кровати, побелевшими костяшками сжимая кулаки. На его челюсти дергается мышца, словно он вот-вот закричит. Он слышал о феромонах омег и о том, как сильно они могут влиять на альф, но никогда не слышал о таком: чтобы альфы теряли сознание из-за феромонов омеги. Неужели вот что происходит, когда два сообщества так долго находятся в изоляции друг от друга? Неужели альфы настолько ослабли, что достаточно одного феромона омеги, чтобы пара сотен из них потеряла всю свою силу? Возможно, именно поэтому королевство Тайшен так и не набралось смелости вторгнуться на территорию омег, какой бы заманчивой ни казалась эта идея. — Почему он не просыпается? — спрашивает он, когда огонь в жаровнях начинает угасать и лагерь погружается в темноту. — Что с ним? Чан не отвечает. Какое-то время он продолжает следить за пульсом Сынмина, прижимает ладонь к его шее, прикладывает ко лбу влажную ткань. Один или два раза он выходит из шатра и возвращается с охапкой свитков, которые кладет на стол рядом с кроватью. Он просматривает каждый свиток, бросает на пол те, что оказываются бесполезными, и берет следующий. Пару раз он зовет Джиён и просит её смешать то-то и то-то и дать это Сынмину. Кажется, ничего не помогает. Благодаря своим улучшенным способностям к самоисцелению альфы никогда особо не нуждались в королевском лекаре, и сейчас отсутствие нормального лекаря особенно бросается в глаза. Запах становится всё сильнее, и в лагере воцаряется хаос. Это кошмар — кошмар, которого никто из них не мог предвидеть. Перепробовав все, что у него было, Чан садится рядом с Сынмином и прижимает пальцы к его безвольному запястью. Хмурое выражение его лица становится еще более мрачным, когда он чувствует слабое биение пульса под кожей. — Что ты с ним сделал, Хёнджин? — спрашивает он, совершенно обессилев. Хёнджин моргает. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду именно то, о чем спросил. — Чан выпрямляется и поворачивается к Хёнджину. — Что ты с ним сделал? Что случилось у реки? Что произошло до того, как он потерял сознание? Хёнджин сглотнул. Река. Сынмин в его объятиях, его руки вцепились в волосы Сынмина, раскаленная добела ярость горела внутри его собственного тела, последние слова, которые произнес Сынмин перед тем, как потерять сознание. Хан Мёнхи. Ожерелье из черного нефрита. — Мне нужно было спросить его кое о чем. — Прежде чем Чан смог ответить, Хёнджин достает ожерелье из кармана и протягивает его на ладони. — Я нашел это в его вещах, хён. Глаза Чана расширяются, его пальцы слегка дрожат, когда он тянется к ожерелью. — Это… Хёнджин кивает. — Ожерелье из чёрного нефрита, которое наши люди дарят самым дорогим для себя людям. — Нефрит, носимый близко к сердцу, связывает две судьбы, которые не расстанутся. Если нить любви останется верной, камень будет оберегать и направлять и тебя тоже, — шепчет Чан. — Как он… — Именно об этом я и хотел его спросить. Он сказал, что это ему подарила покойная принцесса Хэан, Хан Мёнхи. — Его взгляд скользит поверх плеча Чана в сторону Сынмина. — Заставь его очнуться, хён. Мне нужно, чтобы он рассказал мне всю правду. Я уверен, что он знает больше. Чан бросает взгляд на Сынмина. В отличие от альф, которые тяжело дышат на улице, Сынмин выглядит так, будто совсем разучился дышать. Его грудь почти не вздымается, и если бы не слабый, едва заметный пульс на запястье, можно было бы решить, что он мертв. — Не думаю, что смогу, Хёнджин, по крайней мере сейчас. — Почему нет? — тут же резко спрашивает Хёнджин. Его снова охватывает желание кричать, швырять вещи, впасть в ярость. — Что с ним не так? Чан тихо вздыхает, снимает очки, и они чуть не сползают по его покрытому испариной лицу. — Думаю, когда ты заставил его сказать правду об ожерелье, твоя воля столкнулась с тем, что мешало ему вспомнить. В конце концов ты победил и узнал правду, но его разум… это сказалось на его разуме и теле, Хёнджин. Хёнджин сглатывает, вспоминает слезы, которые текли из глаз Сынмина, вспоминает, как тот рухнул в его объятия. Да, в тот момент он был готов причинить ему боль, готов на все, чтобы докопаться до истины, но это не значит, что от последствий его собственных действий у него не сжимается сердце. Чувство вины терзает его, но осознание того, что он чувствует себя виноватым из-за омеги, только злит его еще больше. — Ну… — он откашливается, впиваясь пальцами в ладони, когда его накрывает очередная волна тошноты, — что тебе нужно, чтобы вылечить его разум и тело? Скажи, я все сделаю. — Я не могу вылечить его, Хёнджин. — Что значит «не могу»… — Ты всё ещё не понимаешь? Ты не знаешь, почему всё это… — Чан машет рукой в сторону палатки, где разбит лагерь, — происходит? — Хёнджин лишь растерянно смотрит на него, и Чан вздыхает с таким раздражением, какого не испытывал никогда в жизни. — У него течка, Хёнджин, несвоевременная течка, вызванная таким сильным стрессом, что его разум просто решил отключиться. — У него… течка? — Это не продлится долго, думаю, часов шесть или около того, но, поскольку течка началась из-за стресса, а не из-за желания, ему будет больно. Боль будет такой мучительной, что он сто раз пожалеет, что не умер. Дыхание Хёнджина, и без того прерывистое и учащенное, замирает, а из-под прижатой ладони начинает сочиться кровь, когда он впивается пальцами в кожу. В другой руке он держит ожерелье, и гладкий нефрит холодит его кожу. — Он очнётся, если захочет жить, несмотря ни на что, — продолжает Чан. — Если нет… он умрёт.

***

— Сынмин. Мужчина отвлекается от раскладывания матрасов на полу и с нежной улыбкой на губах наблюдает, как его жена тычет пальцем в малыша на руках. Их сына. Он до сих пор не может в это поверить. — Ким Сынмин, — повторяет женщина, и ее карие глаза мелькают, когда она смотрит на него. — Так его и будут звать. Мужчина придвигается ближе и садится рядом с женой. Тепло разливается по его груди, когда он видит, как широко раскрытые карие глаза малыша устремляются на него, а щечки почти совсем исчезают под одеяльцем. Он протягивает руку и тычет в одну из этих пухлых щечек, вызывая беззубую улыбку у их месячного сына. — Ким Сынмин, да? — дразнящим тоном говорит он. — Неплохое имя. Женщина подталкивает его плечом. — Это хорошее имя, самое лучшее из всех. На нашем языке Сын означает «возвышаться» или «преуспевать», а Мин — «умный» и «быстрый». — А еще это значит «нефритовый камень», — замечает мужчина, на секунду помрачнев. — Ты уверена, что люди не… — Нет. — Женщина крепче прижимает сверток к груди, и в ее голосе звучит ярость. — Пока я жива, никто не причинит вреда моему сыну. Огонь охватывает тело Сынмина, прожигая каждую жилку и каждую клеточку на своем пути. Он бьется в конвульсиях, из его горла вырываются крики, но что-то давит на него, заглушая звуки, заглушая боль, заставляя огонь вернуться внутрь. Он не может этого вынести. Он больше не может этого выносить. Пусть это прекратится. Пусть это прекратится. — Прекратить? — Острая боль пронзает его тело, когда ботинок снова ударяет его в живот. — С чего бы? — Ваше Высочество, пожалуйста… Пальцы хватают его за рубашку, и не успевает он опомниться, как его поднимают на ноги за воротник, и перед ним появляется ненавидящее его лицо Хан Джисона. Его черты искажены яростью, но, с другой стороны, никакая злость не скроет синяк под правым глазом и порез в уголке рта, из которого сочится кровь. Услышав, как служанки говорят о том, что принц снова получил взбучку от отца, Сынмин должен был догадаться, что его ждет. Джисону не нужна была причина, чтобы избить его. Для него слуга-бета был просто объектом, на который можно было выплеснуть всю свою злость. — Я же сказал тебе держаться подальше от моей сестры, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Грязная крыса вроде тебя, как ты смеешь даже думать о том, чтобы с ней разговаривать? — Я не делал этого, — возразил Сынмин. — Ее Высочество сама попросила меня прийти… — Лжец! Моя сестра никогда бы так не поступила. Она бы так и сделала. Она уже давно благоволит этому грязному маленькому слуге-Бете, зовет его в свои покои, угощает конфетами и читает ему книги, тратя время, которое могла бы посвятить ему. Даже когда она с Джисоном, она только и говорит, что «будь добр к Сынмину», «подружись с ним» и «ты должен о нем заботиться». Ну а зачем ему заботиться о ком-то еще, если никто не заботится о нем? Если бы только Сынмин исчез из этого мира, его сестра снова бы начала в нем души не чаять. Только в нем. Он швыряет Сынмина на землю, и его охватывает странное чувство удовлетворения, когда голова Сынмина ударяется о камень и начинает кровоточить. Я тоже могу заставить кого-то истекать кровью, — думает про себя Джисон, хромая прочь. — У меня тоже есть сила. Сынмин открывает глаза. Свет едва пробивается сквозь темные пятна перед его глазами. — Ваше Высочество? — В поле зрения появляется лицо без каких-либо различимых черт. — Ваше Высочество, Вы меня слышите? Джиён, принеси воды… Еще одно мгновение — и все исчезает. — Ким Сынмин? — К вашим услугам, Ваше Величество. — Сынмин низко кланяется. Даже выпрямившись, он не поднимает глаз, а смотрит в пол. Он ни за что не посмотрит королю в глаза, а если бы и посмотрел, то не смог бы из-за яркого полуденного солнца. — Довольно громкое имя для простого беты, король задумчиво хмыкает. — Тебя так назвали родители? Или другой опекун? — Я… я не знаю, Ваше Величество. — Не знаешь? — Он сирота, Ваше Величество, — докладывает генерал, стоящий рядом с королем, и бросает на Сынмина сердитый взгляд, словно тот не предоставил ему информацию, которой у него не было. — Пятнадцать лет назад его нашли брошенным на окраине города. Вероятно, его оставил сбежавший раб. — А, — кивает король. — Ты тот самый сорванец с кухни, которого так любила Мёнхи. Сынмин сжимает руки за спиной так, что побелели костяшки пальцев. — Да, Ваше Величество, — тем не менее говорит он. — Я никогда не забуду, как Ее Высочество была добра ко мне. — Смотри, чтобы этого не случилось. — Король еще раз окинул его взглядом, прежде чем перейти к следующему стражнику. Как раз в тот момент, когда Сынмин решил, что опасность миновала, король снова посмотрел на него. — Сынмин? Сынмин выпрямляется. — Да, Ваше Величество? — В благодарность за доброту Мёнхи почему бы тебе не начать заботиться о ее брате? Сердце Сынмина замирает. — О брате… о наследном принце, Ваше Величество? Вместо ответа король поворачивается к стоящему рядом генералу. — Назначьте Ким Сынмина в личную охрану Джисона. — Да, Ваше Величество. — А ты, — взгляд короля снова устремляется на Сынмина. — С этого момента ты отвечаешь за то, чтобы держать Джисона в узде. Если он хоть на волосок переступит черту, я отрублю твою голову. На этот раз, когда Сынмину удается открыть глаза, он остается в сознании ровно тридцать секунд. И эти тридцать секунд — самые мучительно болезненные в его жизни. В его венах пылает огонь, каждый сантиметр его кожи словно пронзают тысячи игл, и на мгновение ему кажется, что кто-то приставил к его голове меч и пытается разрубить ее пополам. Он извивается и бьется на кровати, крича, но не издает ни звука. Лишь в последние секунды перед тем, как потерять сознание, он понимает, что кто-то завязал ему рот и связал руки, чтобы он не кричал и не царапал себя. Прежде чем его снова поглощает тьма, он видит другое лицо. — Сынмин? — говорит человек. — Очнись. Сынмин снова отдается во власть боли и воспоминаний, потому что узнает этот голос и готов пройти через тысячу адских мук, лишь бы больше никогда не просыпаться и не смотреть на него. Когда Сынмин в пятый раз теряет сознание после короткого периода бодрствования, Хёнджин наконец опускается на мягкое сиденье, поставленное для него рядом с кроватью, и признает свое поражение. Он не знает, что делать дальше. Он пытался выпустить собственные феромоны, чтобы успокоить Сынмина, но, по словам Чана и согласно прочитанным свиткам, это не поможет, пока омега не придет в сознание. Более того, находясь так близко к Сынмину, он не может перестать реагировать на происходящее: потеть, дрожать, терять силы. За пределами шатра царит хаос. В палатках полно альф, которые мучаются от тошноты и лихорадки, вызванных столь неожиданными обстоятельствами. Судя по тому, что он узнал от слуг, Минхо слаб, у него жар и его продолжает рвать. Что касается Чана, то с каждым часом королевский советник выглядит все хуже. Советник старается сохранять самообладание и продолжает следить за состоянием Сынмина, но видно, что ему тяжело. А Сынмин… чем дольше Хёнджин смотрит на него, тем сильнее убеждается, что его муж сегодня умрет. Несмотря на то, что это жестоко, он втайне рад, что рот Сынмина заткнут тряпкой, а руки связаны веревками. Если бы ему пришлось слышать крики и стоны Сынмина и видеть, как тот царапает свое тело в попытке унять нарастающую боль, он бы разорвал себя на части от бессилия. Когда он вселился в тело альфы, он не подозревал, насколько сильными могут быть его эмоции, насколько неуправляемыми могут быть его разум и тело в такие моменты. Он знает, что должен сохранять рассудок, что, если Сынмин не проснется, ему придется воспользоваться серебряным кинжалом из кармана, чтобы избавить его от страданий, и придумать другой план. Альфа, которым он является, скорее вонзит этот серебряный кинжал себе в сердце, чем позволит ему приблизиться к Сынмину. Ближе к рассвету, может быть, за час до него, приглушенные крики Сынмина наконец стихают. Его тело, извивающееся на влажных простынях, постепенно успокаивается, и Хёнджин едва успевает встать с места, как Сынмин открывает глаза и смотрит на него. Несколько секунд он выглядит заторможенным, медленно моргает, словно не узнает Хёнджина. — Сынмин? — осторожно спрашивает Хёнджин, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. — Сынмин, ты… И тут глаза Сынмина округляются от ужаса. Он снова коротко вскрикивает и пытается отодвинуться, но в ту же секунду, когда он понимает, что его руки привязаны к изголовью кровати, а рот заклеен, его охватывает страх. Он бьется, скулит, по его щекам текут слезы, его снова охватывает ужас. В одно мгновение Хёнджин приходит в движение, охваченный желанием утешить Сынмина, успокоить его, дать ему понять, что он больше не представляет опасности. Он развязывает веревки на запястьях Сынмина и ослабляет повязку на его лице. Как только Сынмин освобождается, он вскакивает и отползает подальше от Хёнджина, пока не упирается спиной в изголовье кровати. Его тело горит как никогда, он прижимает руки к груди, и каждый раз, когда он моргает, перед глазами все плывет. Он вспоминает, как однажды в Хэане у него была температура, как он бредил и как ему было страшно. Сейчас то же самое, только боль и страх в сто раз сильнее. Из-за того, что его горло пострадало от криков, он может лишь тихо всхлипнуть, когда Хёнджин садится перед ним и протягивает руку, чтобы взять его за руку. В тот момент, когда пальцы Хёнджина касаются его кожи, он вспоминает реку, то, как Хёнджин крепко сжимал его, боль, которая пронзила его голову, то, как Хёнджин причинил ему боль, и то, как он кричал, воспоминания, которые пришли, боль, которая пришла после. Когда Хёнджин прикасается к нему, он помнит только боль, боль, боль. Он мотает головой и пытается вырваться, даже несмотря на слабость, потому что боится того, что сейчас произойдет, но хватка Хёнджина становится только крепче. — Посмотри на меня. Сынмин зажмуривается. Все как раньше, как в тот раз у реки. — Посмотри. На. Меня. Не желание заставляет Сынмина делать то, что ему говорят, а животный страх — страх, что, если он не сделает то, что ему велят, ему снова придется пережить эту невыносимую боль. Он открывает глаза, и у Хёнджина перехватывает дыхание. Если наблюдать за тем, как Сынмин корчится и кричит от боли последние шесть часов, было невыносимо, то смотреть на него сейчас, когда он по другую сторону баррикад, — все равно что видеть, как у тебя вырывают сердце. Его лицо пепельно-бледное, как восковые статуи в залах Тайшэна, а глаза так широко распахнуты от страха, что, кажется, не способны вместить в себя никаких других эмоций. Пот покрывает каждый сантиметр его кожи, стекая по вискам и шее, длинные волосы прилипли к голове. Глядя на то, как вздымается его грудь при каждом выдохе и вдохе, можно подумать, что его тело уже не хочет дышать. — Сынмин, — шепчет Хёнджин, его собственное дыхание учащается, а запах феромонов Сынмина снова становится невыносимым, и к горлу подступает тошнота. Когда Сынмин перестает вырываться, Хёнджин ослабляет хватку и медленно наклоняется, чтобы прижаться лицом к его шее. Сынмину требуется целых пять секунд, чтобы осознать происходящее и попытаться вырваться. Когда он это делает и снова пытается оттолкнуть Хёнджина, объятия вокруг него лишь слегка сжимаются. — Расслабься, — шепчет Хёнджин, касаясь губами влажной кожи Сынмина. Одна его рука скользит вверх и гладит Сынмина по затылку, хотя всего шесть часов назад он так крепко сжимал эти самые пряди. — Я не причиню тебе вреда, обещаю. — Нет… пожалуйста… не надо, — Сынмин качает головой. Он достаточно знает об альфах и достаточно видел Хёнджина, чтобы понимать, что такие обещания ничего не значат. — Расслабься, — снова говорит ему Хёнджин, чувствуя, как нарастает его раздражение из-за того, что Сынмин пытается вырваться из его объятий. Чан предупреждал его, что не стоит использовать свою силу, чтобы командовать Сынмином, учитывая его нестабильное психическое состояние, поэтому сейчас ему остаётся только раздражённо вздыхать в надежде, что это сработает. Он выпускает свои феромоны и с облегчением вздыхает, когда Сынмин становится немного податливым в его руках. Одной рукой Хёнджин аккуратно отводит волосы, прилипшие к шее Сынмина, а другой осторожно отдирает прилипшую к коже ткань, обнажая изгиб шеи и обнаженное плечо. Сынмин вздрагивает, и из его груди вырывается тихий стон, похожий на «не надо». — Ш-ш-ш. — Хёнджин обнимает Сынмина обеими руками, прижимает его к себе и снова гладит по волосам, успокаивая. — Скоро станет лучше, обещаю. А потом он наклоняется и снова зарывается лицом в шею Сынмина. Он водит носом по всей его шее, по изгибу плеча, по нижней части челюсти, и все это время от него исходят феромоны, окутывая их обоих и защищая от зловония, наполняющего палатку. Постепенно меняется и запах феромонов Сынмина: едкий аромат снова сменяется пьянящей сладостью, от которой Хёнджину всегда хочется сделать с мужем что-то невообразимое. Сейчас, когда перед ним обнажена вся шея Сынмина, желание укусить его становится невыносимым. Это будет так просто: у Сынмина, наверное, уже последняя стадия течки, его будет так легко прижать к кровати и заявить на него свои права, пометить его, сделать своим. Разве не в этом их главная цель — спариться с омегой в течке, находясь в теле альфы? Практически невозможно одновременно бороться с инстинктами и логикой, прислушиваться к третьему голосу в голове, но Хёнджину это удается. В этот момент он решает быть гуманным, несмотря на то, что сам превратился в монстра. Сынмин ненавидит то, как его тело становится податливым в объятиях Хёнджина. То, как его разум расслабляется, едва он ощущает запах хвои и металла, который окутывает его, словно вода, стекающая по коже и охлаждающая раскаленную лаву. Он вздыхает, и воспоминание о боли, охватившей его несколько секунд назад, наводит такой ужас, что страх снова испытать ее заставляет его перестать сопротивляться тому, что приносит ему облегчение. Его пальцы сжимают рубашку Хёнджина, такую же влажную, как его собственный халат, и по щекам текут слезы — то ли от облегчения, то ли от отвращения, он и сам не знает, — когда Хёнджин прижимается носом к его шее. Это длится всего минуту, и когда все заканчивается, Сынмин кладет голову на грудь Хёнджина, и ужас постепенно отступает. Его дыхание замедляется, сердце перестает бешено колотиться. И вместе с облегчением приходит осознание: Хёнджин только что его учуял. Сынмин уже видел подобное — конечно, не по своей воле, — и именно тот факт, что альфа может его утешить, впервые наводит Сынмина на мысль, что зелье Джисона могло сработать. Что он мог превратиться в омегу. Одного этого достаточно, чтобы он снова захлебнулся рыданиями. Хёнджин отстраняется и тут же смотрит на него. — Что случилось? — спрашивает он, нахмурившись. — Тебе снова больно? Вопрос настолько нелепый и возмутительный, что Сынмин отталкивает его со всей оставшейся в нем силой. — Мне больно? — он прерывисто смеется, хватаясь за пропитанную потом одежду, словно все еще чувствует жар, обжигающий кожу. — Мне больно? Давай-ка посмотрим: меня заставили жениться на том, на ком я не хотел, — говорит он, и его голос едва слышен из-за травмы горла. — Меня заставили стать тем, кем я не хочу быть. Мое тело меня не слушается, мой разум меня не слушается. Я не могу контролировать, что могу и чего не могу сказать, что могу и чего не могу сделать. С моим телом происходят странные вещи, мою голову наполняют странные голоса и воспоминания. Всю свою жизнь я был… был… — из его глаз снова текут слезы, когда он понимает, что его снова заставили замолчать, а правду затолкали на самое дно. — Всю свою жизнь я был вынужден отдавать, отдавать и отдавать. Сначала я был во власти короля-тирана, теперь я во власти другого тирана — принца. Я видел, как мои мечты рушились прямо на глазах, у меня отняли свободу, отняли всю мою жизнь, но чувствую ли я боль? Он снова смеется, и этот смех — еще одно жестокое свидетельство того, насколько сломленным он себя чувствует. — А с чего бы мне это делать? — шепчет он, и его слова прерываются рыданием. — Мне ведь нельзя страдать, да? Сначала он пытается сдержать слезы и до крови кусает губы, чтобы не разрыдаться. Перед тобой Альфа, — напоминает он себе. Он увидит, что ты плачешь. Ты же этого не хочешь, правда? Он сочтет тебя слабым. Ты же этого не хочешь, правда? Но он слаб. Всю свою жизнь он знал только слабость. Почему в детстве над ним издевался наследный принц? Потому что он был слаб. Почему над ним насмехались и издевались многие другие солдаты и генералы в гвардейских подразделениях, начиная с пятнадцати лет? Потому что он был слаб. Почему король Хэана всегда бил его, когда принц совершал ошибки? Потому что он был слаб. Почему его заставили вступить в этот брак, почему он каждую секунду думает о том, что его следующий вздох может стать последним? Потому что он был слаб. Он хватается за полы мантии, его грудь вздымается, он пытается сдержать рыдания, но у него ничего не выходит. По его лицу текут слезы, такие же бесконечные, как река, протекающая через Хэан. После нескольких попыток взять себя в руки он наконец сдается. Закрывает лицо руками и рыдает, дает волю слезам. Пусть он слышит, думает он. Пусть слышит и думает, что его муж-омега слаб. Потому что он такой. Поначалу плач раздражает Хёнджина, тем более что он ждал, пока Сынмин проснётся, чтобы расспросить его о нефритовом ожерелье. А теперь, когда Сынмин рыдает и всхлипывает, Хёнджину ничего не остаётся, кроме как сидеть и мучиться от неловкости. Но постепенно, с каждой минутой, когда становится ясно, что Сынмин не собирается останавливаться и отдавать ему то, что он хочет, Хёнджин вздыхает и пытается смириться с ситуацией. Пытается взглянуть на ситуацию глазами мужа… и снова пытается быть человечным, если не добрым. Он снова протягивает руку, и на этот раз, когда его ладони ложатся на плечи Сынмина, его хватка легка, как перышко. — Послушай, плач ничего не изменит, но… — Заткнись. — Сынмин всхлипывает, вырываясь из его рук. — Я не хочу с тобой разговаривать. Хёнджин зажмуривается и дает волю очередной волне раздражения. В голове он перебирает все слова, которые мог бы сказать человеку в таком положении, как Сынмин, человеку, который еще несколько минут назад был на волосок от смерти. Все будет хорошо. Я больше не причиню тебе вреда. Прости меня за то, что было раньше. Теперь ты в безопасности. Он пытается проникнуться сочувствием, но вместо этого его переполняет презрение. И вот что выходит из его уст: — Что ж, у тебя нет выбора. Ты мой муж, поэтому ты не можешь просто перестать разговаривать со мной. — Я могу… — Сынмин смотрит на него водянистыми глазами с красными прожилками, и в этом взгляде столько холода, что он мог бы посоперничать с ледяными шапками на горах Чонак близ Тайшена, — и я сделаю это. — Давай, — Хёнджин притягивает его к себе, отбросив всю видимость терпения, и шепчет: — Тогда я просто заставлю тебя говорить со мной. — Давай, — судя по всему, вместе со слезами Сынмин избавился и от страха. — Заставь меня. — В его голове нет места для мыслей о том, что может случиться что-то худшее. Его превратили в омегу, заставили выйти замуж за альфу, он не властен над своим телом и разумом, он пережил невыносимую боль. Если у него есть только один момент, который он может провести по-своему, он посвятит его борьбе с судьбой. Впервые за последние несколько дней он испытывает глубокое удовлетворение, когда видит, как дергается мышца на челюсти Хёнджина. Давай, — беззвучно подбадривает он. Злись, разорви меня на части. Убей меня, потому что моя жизнь все равно ничего не стоит. На мгновение кажется, что Хёнджин вот-вот высвободит свою силу и снова подчинит себе разум Сынмина, но затем с ним что-то происходит. На глазах у растерянного Сынмина Хёнджин открывает рот, словно задыхается, его черты искажаются и деформируются, пока он не становится неузнаваемым — это уже не несгибаемый наследный принц, а кто-то гораздо, гораздо слабее. Его руки соскальзывают с руки Сынмина, одна из них тянется к груди, и он хватает ртом воздух. Сынмин сглатывает, встревоженный и слегка обеспокоенный увиденным. — Если ты притворяешься ради… Тяжело дыша, Хёнджин поднимает глаза, и вместо привычной бездонной черноты Сынмин видит перед собой глаза более светлого оттенка. Другие глаза. — Помоги… — из груди Хёнджина вырывается сдавленный стон, его лицо искажается от боли. — …заткнись — мне… — уже. Сынмин инстинктивно тянется, чтобы коснуться плеча Хёнджина, но не успевает даже провести пальцами по его рубашке, как Хёнджин снова ахает. Он быстро моргает, его глаза меняют цвет с серого на черный, с черного на серый и снова на черный, а потом он зажмуривается. Когда он наконец открывает глаза, они такие же черные и бездонные, как и прежде. В мгновение ока он вскакивает и, пошатываясь, отходит от кровати. Не успевает Сынмин и слова сказать, как принц Тайшена выбегает из шатра, оставив после себя лишь смятение и гнев. Что это было такое? Сынмин смотрит на свои руки, его сердце бешено колотится от предвкушения, пока он вспоминает последние пару минут. Перемены в выражении лица Хёнджина, его взгляд, то, как он смотрел на Сынмина. Сынмин мало что понимает в эмоциях, но если и есть что-то, что он может распознать так же ясно, как собственное лицо, то это страх. Именно это он увидел в глазах принца-альфы — своего мужа. Сынмин сжимает пальцы в кулаки. Он мало что знает о политике и королевской семье, но если он чему-то и научился в Хэане, так это тому, что если ты знаешь, чего кто-то боится больше всего, то знаешь, где именно приковать его цепями.

***

На следующее утро, когда феромоны Сынмина стабилизируются и лагерь приходит в себя, все меняется — к лучшему или к худшему. Во-первых, альфы начинают все больше опасаться Сынмина. Если раньше их врожденное недоверие к его сородичам скрывалось за наслоениями любопытства, то теперь оно проявляется во всей красе. Их скептицизм заметен в том, как они держат лошадей на расстоянии от его повозки, в шепоте, который доносится до его ушей, когда он спускается на землю после целого дня пути и уходит в свою палатку, в пристальных взглядах, которыми они провожают каждое его движение. Несмотря на то, что ни один из двухсот альф в конвое не настроен по отношению к нему откровенно враждебно, все они ведут себя так, будто в ту первую ночь Сынмин лично взял меч и пронзил каждого из них прямо в сердце. Судя по тому, что он узнает от Джиён о хаосе в лагере, это не так уж далеко от истины. Удивительно — к счастью — но Хёнджин тоже держится от него на расстоянии. Он ни разу не заходит в его палатку, ни разу не требует ответов на вопросы, которых не знает. Сынмин гадает, не связано ли это с тем, что произошло в ту первую ночь, с переменой в глазах Хёнджина, с его словами, которые вырвались из его горла чужим голосом. Помоги… мне. Помочь кому? Помочь как? Этот вопрос не дает Сынмину покоя, но среди множества других, требующих его внимания, он так и остается в тени. Есть еще вопрос ожерелье из черного камня, происхождением которого так одержим Хёнджин. Теперь, когда он пришел в себя и боль стала не такой сильной, воспоминания, которые когда-то поглощали его целиком, остались лишь обрывками, и каждый раз, когда он пытается напрячь память, ему кажется, что голова вот-вот расколется надвое. Некоторые из них он помнит: как Джисон избил его на заднем дворе кухни, как король в пятнадцать лет назначил его стражником Джисона, — но других он не помнит. Подарок от покойной крон принцессы. Мужчина и женщина, назвавшие его. Его родители? Или другие люди, которым его отдали настоящие родители? В довершение ко всему, в ту первую ночь он, похоже, потерял больше половины своих сил. Сколько бы раз его ни избивали, сколько бы ночей он не провел без сна, сколько бы километров ни пробежал ради Джисона, его тело никогда не было таким слабым, как сейчас. Ему хочется только одного — лечь, закрыть глаза и отдаться во власть тьмы, и он часто поддается этому искушению. Он не умирает во сне только благодаря Джиён, своей служанке, которая вовремя приносит ему еду и следит за тем, чтобы он не переохладился. Пока его тело изнемогает от усталости, в его сердце царит одиночество. На третий день пути ему становится так одиноко, что он снова хочет стать слугой-бета. Он один из бесчисленного множества молча страдающих людей, чья жизнь ничего не стоит, а мечты настолько заурядны, что даже боги не удостаивают их вниманием. Люди думают, что на лицах бета-людей из Хэана не отражается ничего, кроме отчаяния и безнадежности, но это не так. Даже в этом омуте отчаяния у него случались моменты радости. Спарринги с его другом Чанбином на тренировочном дворе, походы в таверны с другими стражниками-бетами, редкие случаи, когда он позволял себе немного жареной рыбы и хурмы. Луна, красота реки, сияющей внизу, несколько секунд, в течение которых он наслаждался солнечным теплом перед тем, как начать свой день. И если порой его день не приносил ничего, кроме страданий, то, по крайней мере, эти страдания были ему знакомы. По крайней мере, там ему позволили быть несчастным. Словно в насмешку — или в знак солидарности — пейзаж начинает вторить его внутреннему смятению. Лесная подстилка из мозаики зеленых оттенков превращается в коричневую, а затем в серую, ветви, усыпанные сочными плодами и цветущие, сбрасывают свой груз, обнажая голые стволы. Температура падает, и от этого зрелища Сынмин снова вздрагивает, особенно когда видит, как его собственное дыхание завивается паром. Плащ, который Джиён заставила его надеть в тот вечер, с меховым воротником и широкими рукавами, намного тяжелее его свадебного наряда. Ткань царапает кожу, мех щекочет лицо и заставляет постоянно чихать, но, как только он понимает, насколько тепло в плаще, он не снимает его даже перед сном. Почувствовав, что ему стало легче, Джиён без промедления сообщает ему, что плащи прислал Его Высочество Хван Хёнджин. От этого имени у него сразу портится настроение. Узнав об этом, он снимает плащ и ложится в постель, дрожа под двумя одеялами. В последние два дня пути становится так холодно, что он уже не может позволить себе ненадевать эти плащи. Он надевает два плаща, но даже в них чувствует, как дрожит его тело. Конвой начинает делать более длительные перерывы, часто останавливаясь и разбивая лагерь, даже когда солнце еще высоко в небе. Сынмин безмолвно благодарит их за это. К этому моменту солнце на небе — всего лишь украшение, желтое пятно, которое не дает ни света, ни тепла, и каждый раз, когда он, дрожа, заходит в свою палатку, его охватывает идиотское желание сунуть замерзшие пальцы в горящие жаровни. Если бы это зависело от него, он бы никогда не вышел из этой палатки. Небеса, должно быть, услышали его желание, потому что внезапная метель вынудила их задержаться на месте, отложив их прибытие в королевство Тайшэн ещё на два дня. Всю ночь Сынмин не спит, слушая завывания ветра за пологом, и уверен, что если он хоть на мгновение закроет глаза, палатка рухнет прямо на него. Когда на следующее утро он выходит из палатки с затуманенными глазами, боль в висках становится невыносимой, как только он видит не свою повозку и Джиён, а Хёнджина. Со своим конем. Рука Сынмина безвольно опускается. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, и его сердце учащает ритм при виде мужа. — Где Джиён? — Сегодня ты поедешь со мной, — говорит Хёнджин таким механическим голосом, будто зачитывает эти слова из книги. Его конь Саки нетерпеливо фыркает и бьет копытами. Сынмин высоко держит голову. Ждет знакомого ощущения в голове и теле, которое заставит его подчиниться приказу. Ничего не происходит. — Что… — он с трудом сдерживает удивление, — что, если я… что, если я не хочу? — Его пальцы сжимаются в кулаки, тело уже готовится к атаке на мозг, которая наверняка последует за его отказом. — Через два часа мы доберёмся до Тайшэна, — говорит Хёнджин, — и я почти уверен, что ты не захочешь пропустить свой первый взгляд на него. Как будто ты настолько хорошо меня знаешь, чтобы понимать, чего я хочу, а чего нет. Сынмин хочет отказаться, пока у него есть такая возможность, но любопытство берет верх и заставляет его передумать. — Можно я… поеду один? — Ни за что. Сынмин плотно сжимает губы и не скрывает раздражения. — Ладно, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, направляясь к лошади. — Но как только я закончу осматривать достопримечательности, я сразу же вернусь в карету. Уголок рта Хёнджина трогает улыбка. — Как пожелаешь, любимый. Сынмин с раздражением выхватывает поводья из рук Хёнджина и взбирается на лошадь. Когда Хёнджин садится в седло прямо за ним, ему приходится сдерживаться, чтобы не сбросить его. Сделав несколько глубоких вдохов, он успокаивается и перестает скрежетать зубами каждый раз, когда чувствует теплое дыхание рядом с ухом. Однако, как только они отправляются в путь, раздражение быстро улетучивается, и весь конвой, кажется, наполняется предвкушением. Исчезает мрачная тишина и перешептывания последних дней; теперь каждый альфа болтает, смеется и шутит, пока они поднимаются по грунтовой дороге, проложенной вдоль склона горы, такой огромной, что кажется, будто она сошла со страниц фэнтези. Даже Минхо сегодня не так сердит, но стоит ему бросить на них один взгляд, как на его лице снова появляется хмурое выражение. Безразличие Сынмина постепенно улетучивается, и на смену ему приходит благоговейный трепет, когда он щурится, глядя на белые, похожие на порошок, штуки на земле. Однажды он так сильно наклонился, чтобы посмотреть, что чуть не упал, и удержался на ногах только потому, что Хёнджин обхватил его за талию и притянул к себе. — Наберись терпения, милый, — говорит он. — В Тайшене ты увидишь много снега. Щеки Сынмина вспыхивают — скорее от раздражения, чем от смущения. — Снег? — спрашивает он. — Что это такое? — Ты никогда не видел снега? — Хёнджин смотрит на него с неподдельным удивлением, его брови на секунду хмурятся, а потом разглаживаются. — Точно. В Хэане слишком жарко для снега. — Что такое снег? — Скоро узнаешь, — Хёнджин улыбается про себя, словно отпуская тайную шутку. Его взгляд скользит по Сынмину, который сидит, съежившись, под двумя меховыми плащами. Он дрожит, и его способность переносить холод, возможно, даже хуже, чем у Минхо, который уже чихает, сидя на лошади рядом с ним. — Тебе холодно? — спрашивает он, и Сынмин качает головой. — Нет. Этот ответ никак не мешает Хёнджину придвинуться ближе и прижаться к нему. Это удушающее ощущение, особенно когда Хёнджин поправляет свой плащ, чтобы он тоже накрыл плечи Сынмина. Это беспокойство приводит в ярость, ведь Сынмин знает, что Хёнджину достаточно еще одного отказа, еще одного молчания, чтобы снова начать причинять ему боль. Но физическое тепло от близости другого живого существа в такую холодную, беспощадную погоду неоспоримо. Словно почувствовав, что ему неловко из-за их близости, Хёнджин начинает источать феромоны. Когда его окутывает этот запах хвои и железа, Сынмин заставляет себя терпеть эту последнюю поездку еще целый час. Время проходит в относительной тишине, прерываемой лишь цоканьем копыт по твердой земле и размеренным гулом разговоров. Согревшись под тремя плащами и изнемогая от усталости, которая теперь стала его неотъемлемой частью, Сынмин засыпает, положив голову на плечо Хёнджина. Когда Хёнджин спустя какое-то время будит его, он на мгновение не понимает, где находится. А потом видит это. Его глаза расширяются, рот открывается. — Добро пожаловать, — шепчет Хёнджин, в высшей степени довольный реакцией, — в Тайшэн.