Создание монстров.

Несмотря на то, что последние два десятилетия своей жизни Чанбин провел, работая стражем-бетой непосредственно под началом короля-тирана Хэана, он никогда раньше не встречал такого неприятного человека, как Ли Феликс Ёнбок. Как и любой другой человек с парой работающих глаз, красавец — вот первое, о чем подумал Чанбин, когда Феликс вошел в комнату в тот первый вечер, одетый в красивый бело-розовый ханбок и украшенный хрустальными драгоценностями, которые стратегически отражали каждый лучик света в комнате. К третьей ночи, когда он уже три дня притворяется богатым королем-бетой из далекой завоеванной страны, Чанбин готов что-нибудь (или кого-нибудь) прибить. То, как Феликс всегда говорит страстным, но в то же время застенчивым голосом, как он хлопает ресницами и надувает губы, как он то и дело незаметно тянется к Чанбину, чтобы прикоснуться к нему, как он продолжает притворяться скромным, хотя всю жизнь его использовали все, кто был достаточно богат, чтобы позволить себе его услуги, — всё, что делает Феликс, приводит Чанбина в бешенство. Но он не сводит с лица улыбку все время, пока они вместе, и ведет себя так, будто никогда не встречал такого же очаровательного парня, как Феликс. Потому что раздражение проходит, а потребность найти Сынмина остается. И он готов наговорить сотню тысяч небылиц и вытерпеть сотню таких же отвратительных омег, как Феликс, если в конце концов ему удастся вернуть Сынмина домой. — Ты сегодня ужасно молчалив. Чанбин моргает, возвращаясь в реальность от звука голоса Феликса, и смотрит вниз, на омегу, который невинно моргает, прижавшись к нему. — Вас что-то беспокоит, милорд? Чанбин проводит рукой по спине Феликса, и лишь тонкий слой тонкой ткани отделяет его от прикосновения к обнаженной коже. Он протягивает руку, подцепляет указательным пальцем подбородок Феликса и приподнимает его лицо. — Ничто не причинит мне беспокойства, пока ты целуешь меня, милый, — шепчет он и, едва Феликс переводит дыхание, впивается в его губы. Сколько бы раз и как бы долго они ни целовались, розовый отблеск на губах Феликса и сладость его рта никуда не исчезают. Скорее, сладость только усиливается, и в какой-то момент кажется, что ты кусаешь перезрелый фрукт. Рот Феликса вызывает непреодолимое желание, и хотя Чанбин хочет только одного — прервать поцелуй, он обхватывает Феликса за шею, запутывается пальцами в его светлых волосах и притягивает его к себе. Ловкие пальцы скользят по его груди, дразняще пробегают по обнаженной коже и замирают на поясе, свободно повязанном на талии. Как раз в тот момент, когда Феликс пытается развязать халат, Чанбин опускает руку и останавливает его. — Не сегодня, милый, — шепчет он, прежде чем еще раз поцеловать блестящие губы Феликса. — Мне нужно возвращаться. Между бровями Феликса появляется легкая морщинка, и он крепче сжимает мантию Чанбина. — Так скоро, мой господин? — М-м, — Чанбин наклоняет голову, чтобы коснуться губами нежной кожи под мочкой уха омеги. — Сегодня вечером у меня есть дела. — Это… — Феликс сглатывает, колеблясь — или притворяясь, что колеблется, — это из-за дани Его Величеству, милорд? Чанбин вопросительно приподнимает бровь, слегка удивленный. — Ты помнишь? — Я же говорил, что умею слушать, — Феликс пожимает плечами. Его рука скользит по полурасстёгнутой мантии Чанбина и останавливается только тогда, когда оказывается на небольшой выпуклости. — И то, что это находилось во мне, сделало твою историю по-настоящему интересной, как ты и говорил. Чанбин ухмыляется. Внутри у него все сжимается от тошноты, когда воспоминания о его первой ночи в этом проклятом борделе всплывают в памяти. Непристойные звуки, наполняющие это здание всю ночь напролет, тихий скрип и треск дерева, шорох одежды в соседних комнатах, журчание воды в маленьких искусственных прудах, устроенных у входа, чтобы очаровать клиентов и заставить их восхищаться этим прекрасным заведением. Когда Сынмин пожаловался, что ему приходится чуть ли не каждый вечер забирать пьяного наследного принца из этого района, Чанбин, по понятным причинам, посочувствовал ему и даже немного успокоился. Дома удовольствий — корень всех зол, а люди, которые сюда приходят, — не кто иные, как грешники, продавшие душу за несколько часов удовольствия. А теперь он и сам грешник, потому что и сам сделал глоток этой отравленной воды. Даже не глоток. Вот уже три дня он спит с проститутом-омегой. В надежде завоевать его расположение он впервые поцеловал Феликса и шептал ему на ухо всякие нежности — слова, которые он когда-то хотел сказать Сынмину. Ты такой красивый. Мне нравится, как ты краснеешь. У тебя такие красивые глаза. В поисках информации он продал душу, которая принадлежала только Сынмину, и стал еще одним клиентом Феликса. Однако он лучше всех остальных клиентов. Он должен быть лучше. Каким-то чудом несколько дней назад Чонину удалось раздобыть полный список клиентов Феликса, и ни один из них не удивился, увидев там громкие имена. Королевские советники, армейские генералы, даже короли соседних, завоеванных королевств. Неудивительно, что Феликс постоянно ходит в шелках, увешанный кристаллами и другими бесценными драгоценностями. Но нетрудно догадаться, как сильно омеге это претит. Такой красивый и молодой парень, как он, должен быть в отчаянном положении, чтобы тратить свою молодость на стариков вдвое старше себя. Возможно, его продали в это заведение или у него есть какие-то долги. Чанбину все равно: он не спаситель Феликса и не хочет им быть. Все, что ему нужно, — это быть другим. Все, что ему нужно делать, — это хорошо относиться к Феликсу, дать ему понять, что его потребности и желания тоже важны, подтолкнуть его к чему-то большему и отстраниться, чтобы заставить его тосковать. Все, что ему нужно делать, — это дать Феликсу почувствовать себя любимым, чтобы он наконец смог быть с человеком, которого он любит. Он берет Феликса за руку и переплетает их пальцы. — Из-за тебя мне очень не хочется уходить, милый. — Тогда не уходи. — Феликс мило улыбается. — Разве твои дела не могут подождать? — Боюсь, что нет. Через неделю я должен буду выплатить ежемесячную дань Вашему Величеству, но, как ты знаешь — как ты помнишь, — в этом году в Сорине был плохой урожай, и если я в ближайшее время не соберу необходимую сумму, Его Величество отрубит мне голову. Улыбка исчезает с лица Феликса, оно становится мрачным и встревоженным. На мгновение он приоткрывает губы, словно собираясь что-то сказать, но потом просто вздыхает и осторожно высвобождает руку из руки Чанбина. — Если речь идет о жизни и смерти, милорд, — говорит он с натянутой улыбкой, — я вас больше не задержу. Но прежде чем вы уйдете, вы должны кое-что мне пообещать. — Что угодно, милый. — Вернись ко мне. Резкость в голосе Феликса на секунду застает Чанбина врасплох, но затем он с улыбкой протягивает руку и проводит ею по щекам Феликса. Кожа под его ладонями теплая, с легким румянцем, и когда он наклоняется, то видит, как Феликс прикрывает глаза, и от этого в сердце Чанбина вспыхивает торжество. — Конечно, — шепчет он, прежде чем прижаться губами к розовым губам Феликса, и на этот раз его улыбка в поцелуе искренняя. Когда они наконец расходятся, Чанбин помогает Феликсу одеться. Он подбирает разбросанные по полу серьги, аккуратно вставляет их в уши омеги и слегка подкручивает, чтобы они не выпадали. Надевает на него ожерелье, на запястья — браслеты с кристаллами, и даже умудряется заплести светлые волосы Феликса в простую, но элегантную косу. Он помогает Феликсу справиться с тысячей складок и завязок его ханбока, следя за тем, чтобы все было так же идеально, как и раньше. Он занимается этим уже три ночи подряд, но, как и всегда, это застает Феликса врасплох. — Ты единственный, кому не лень меня наряжать, — с усмешкой замечает он. — Если ты и дальше будешь так делать, — добавляет он, — я не смогу спать ни с кем другим. Чанбин улыбается ему и подмигивает. — Так и задумано, милый. К тому времени, как они выходят из коридоров увеселительного дома, весь район «Омега» — да что там, все королевство — наполняется звоном колокола, возвещающего о наступлении рассвета. Туманно-розовые отблески окрашивают края горизонта, робко прогоняя чернильную тьму ночи, и прохладный ветерок обдувает их раскрасневшиеся лица, пока они идут по небольшому мосту, перекинутому через искусственный пруд. Их шаги по деревянным доскам размеренны, но неуверенны. Возле закрытых главных ворот заведения они разворачиваются и смотрят друг на друга. — Увидимся ли мы завтра, мой господин? — спрашивает Феликс, теребя пальцами полы мантии. — Конечно, увидимся. — Чанбин наклоняется и целомудренно, но нежно целует Феликса в щеку. — Я ведь обещал вернуться, не так ли? Кажется, это удовлетворяет Феликса, по крайней мере на какое-то время. Чанбин, повязав бамбуковую шляпу под подбородком, в последний раз машет Феликсу рукой, прежде чем направиться к главным воротам, и слегка пригибается, когда дежурные стражники открывают перед ним створки. В таком наряде его никто не узнает, но он все равно пригибает шляпу, проходя мимо, и неспешно идет по улице, хотя внутри у него сердце бьется так же быстро, как у одной из королевских скаковых лошадей. Так рано утром на улице почти никого нет, лишь пара запоздалых посетителей выходит из дорогой таверны впереди, но ни один из них не обращает на него внимания. Пожалуй, это единственное преимущество того, что ты притворяешься богатым в районе, где живут только богатые люди: они настолько сосредоточены на себе, что не удостаивают взглядом других прохожих. Из двух пьяниц, которые держатся друг за друга и что-то бормочут себе под нос, ни один не оборачивается, когда мимо них проходит дворянин в темно-синем шелковом костюме, и ни один не вздрагивает, когда этот же дворянин скрывается в одной из редких улочек района. В отличие от восточной части королевства, даже переулки в районе «Омега» безупречно чисты и опрятны и больше похожи на коридоры в одном из зажиточных домов, чем на улицы. В воздухе витает запах бесчисленных феромонов, но для Чанбина, с его ослабленным обонянием, эти запахи могут быть едва различимы. И это хорошо, потому что сейчас ему нельзя отвлекаться на приятные запахи и еще более приятные лица. Надвинув шляпу на лоб, он ускоряет шаг и сворачивает за угол переулка, выходя на улицу, огибающую дом удовольствий с тыльной стороны. Он держится ближе к стенам, прижимаясь к камням, влажным от утренней росы. Подобные заведения печально известны тем, что являются рассадником жестоких драк и немыслимых актов насилия. Учитывая, что у главных ворот и по всему периметру стоят вооруженные охранники, Чанбин предполагает, что здесь, у стен, выходящих прямо на комнаты сотрудников, их будет не меньше полудюжины. К своему удивлению — и легкой тревоге, — он никого не находит. Ни стражников, ни даже дремлющего сторожа. Только деревянная стена, выходящая на небольшой мощеный двор, и расположенные вокруг него покои. Сердце Чанбина колотится где-то в горле. Он еще раз оглядывает улицу, а затем осторожно, медленно хватается за верхний край деревянной стены и перелезает через нее. Его ботинки стучат по мощеной дорожке, и на мгновение он замирает. Прислушивается, ждет. Ничего не происходит, поэтому он решается на еще более рискованный шаг: бежит прямо к ближайшей комнате и прижимается к деревянной стене. Из того, что Чонину удалось узнать о планировке дома удовольствий, следует, что основные помещения заведения, предназначенные для приема и развлечения клиентов, соединены с комнатами сотрудников несколькими коридорами, чтобы обеспечить легкий доступ в те ночи, когда посетителей много. Сейчас Феликс, должно быть, идет по одному из этих коридоров, и в любую секунду… Здесь. Чанбин задерживает дыхание, услышав едва различимый звон, и, хотя звук доносится издалека, он достаточно хорошо его знает, чтобы понять, что это характерный звон браслетов с драгоценными камнями, которые носит Феликс. Он прижимается к стене, словно желая слиться с деревом, и вскоре замечает фигуру, выходящую из коридора прямо напротив него. Прежде чем Феликс успевает его заметить, Чанбин пригибается и пятится, прячась за дверью, которую выбрал в качестве укрытия. Только досчитав до десяти, он осмеливается выглянуть. Феликс остановился возле одной из комнат в конце ряда, предпоследней. Но вместо того, чтобы открыть дверь и войти, он просто стоит как вкопанный, и только когда он оборачивается и почтисмотрит Чанбину прямо в глаза, тот понимает, что Феликс просто осторожничает. Во второй раз Чанбин ныряет за стену, скрываясь из виду, в его венах бурлит адреналин от того, как близко он был сейчас к тому, чтобы попасться, в то время как про себя он задается вопросом: из-за чего Феликсу нужно быть осторожным? Если только он что-то не скрывает. С трудом сглотнув, Чанбин придвигается ближе к краю стены и снова выглядывает — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Феликс подходит к последней комнате в дальнем конце коридора, подальше от той, у которой он остановился в первый раз. Еще раз настороженно оглядевшись, омега приоткрывает дверь ровно настолько, чтобы протиснуться внутрь, и закрывает ее, но не раньше, чем Чанбин успевает мельком увидеть тень внутри. Человек. Человек, спрятанный в комнате Феликса. — Может быть, это клиент? — предполагает Чонин, когда они оба встречаются в комнате Чанбина примерно полчаса спустя. — Или, может быть, возлюбленный? — Сомневаюсь. Он не из тех, кто приглашает клиентов в свои личные покои, и, насколько я знаю… — Чанбин на мгновение замирает, не успев переодеться в обычную форму охранника. Он сердито стягивает пояс в тугой узел. — Не думаю, что у него есть возлюбленный. — Ты так уверен, хён? — Нет, — признается Чанбин, поднимая ножны и прикрепляя их к поясу. — Но если есть хотьмалейший шанс, что в покоях Феликса находится Сынмин, я им воспользуюсь. Несмотря на то, что между ними повисла тишина, мысли Чонина — и его собственные — ясны, как солнце, поднимающееся над горизонтом. — Чего он хочет от хёна Сынмина? — спрашивает через некоторое время Чонин, и в его голосе столько беспомощности, что Чанбин не может сдержать вздох. Чонин — самый младший из всех охранников, и, как ребенок, он жаждет простых ответов. Как и все они. — Я не знаю, Чонин, — тем не менее отвечает Чанбин. Отчасти потому, что не может притворяться, будто знает ответы, а отчасти потому, что не может лгать человеку, который отдал все свои сбережения, чтобы вернуть домой своего «Сынмин-хена». — Я не знаю. — Думаешь, это из-за Его Высочества? — спрашивает Чонин таким тихим голосом, что его едва можно расслышать. Чанбин вопросительно хмурится, и молодой стражник, осторожно оглядевшись по сторонам, добавляет еще тише: — Ты же знаешь, как Его Высочество был одержим Сынмин-хеном? Чанбин инстинктивно сжимает пальцы в кулаки. — Если жестокость — это форма одержимости, то да. — Что, если… — Чонин сглатывает, его глаза расширяются от мысли, которую он пока не может озвучить, — что, если Феликс по приказу Его Высочества забрал Сынмин-хена из темницы и теперь прячет его, чтобы, когда придет время, отправить его в Тайшен. К Его Высочеству. — Его Высочество теперь женат, — замечает Чанбин, и в его голосе сквозит гнев. — Он не имеет права вожделеть кого-то другого — кого-либо другого. — С этими королевскими особами никогда не знаешь наверняка, хён. — Чонин пожимает плечами, не убежденный в своей правоте. — Может, принц-альфа позволил ему держать наложниц, и он… — Нет. — Но… — Даже если Его Высочество именно это и замышляет, — продолжает Чанбин, — я не позволю этому случиться. Я не позволю, чтобы что-то случилось с Сынмином. На этот раз его слова, должно быть, убедили Чонина, потому что молодой бета-охранник кивнул с натянутой улыбкой на лице. — Мы не позволим, чтобы с Сынмин-хеном что-то случилось, — поправляет он, подталкивая Чанбина плечом. — Не забывай обо мне, хён. Чанбин фыркает. — Как я могу это сделать? — С легкой улыбкой он протягивает руку, чтобы взъерошить волосы Чонину, и тот удивленно вскрикивает. В глубине души он клянется, что больше не будет впутывать Чонина в эту историю. Если исчезновение Сынмина действительно было делом рук Его Высочества Хан Джисона, то лучше закрыть глаза на случившееся. Чонин еще молод, и вся его жизнь впереди. Он ни за что не допустит, чтобы с ним что-нибудь случилось. Он позаботится о его безопасности. Он позаботится о безопасности всех. Когда он открывает дверь своей комнаты и выходит, чтобы начать новый день в качестве дворцового стражника короля Хэана, в его голове проносится лишь одна мысль. Как и в любой другой день. Как и в любую другую ночь. Сынмин, думает он, когда первые лучи восходящего солнца согревают его лицо. Дождись меня.

***

Несмотря на то, что Тайшен — горное королевство, расположенное далеко за пределами лесов Квонрим, в глубине хребтов Чонак, ничто не могло подготовить Сынмина к тому, что предстало перед ним. Это, конечно, горное королевство, но даже в самых смелых своих фантазиях он не мог представить, что горы могут быть такими огромными, такими чудовищными. Мрачно-серые, покрытые ледяными шапками горы Чонака напоминают чудовищ из древних мифов, тех, что с сотней голов и тысячей рук. Одного взгляда на них достаточно, чтобы сердце Сынмина забилось чаще, а вся его жизнь показалась ему ничтожной. Он запрокидывает голову, взгляд его устремляется вверх, вверх, вверх, словно он пытается охватить взглядом все это, но кажется, что вершины гор вот-вот пронзят само небо. Неудивительно, что в королевстве Тайшен никогда не бывает солнечного света, ведь горные хребты полукругом огибают горизонт, словно лапы гигантского зверя. Когда-то он думал, что стены Хэана огромны и неприступны, а теперь не может не думать о том, каким наивным он был. Народу Тайшэна не нужны искусственные стены, ведь их защищает сама природа. Вокруг него — лишь остроконечные серые и черные скалы, стоящие на страже, но ни одна из них не возвышается над пиком прямо перед ними. На этой горе и расположен дворец Тайшэна. С одной его стороны выступают стены и бесчисленные башенки, а фасад настолько грубый, а цвета настолько похожи, что трудно понять, где заканчивается дворец и начинается гора. Может быть, это не отдельные сущности, а одно и то же. — Это… — Сынмин сглатывает, и складка между его бровями становится глубже по мере того, как он вглядывается в серовато-чёрное строение, — это действительно дворец? — По его мнению, дворцы должны быть приземистыми и занимать площадь, равную половине города, как дворцовый комплекс в Хэане, но, видимо, не везде так. — Да, — подтверждает Хёнджин, кивая и улыбаясь, и подстегивает лошадь, за которой следует весь их отряд. — Красиво, правда? Сынмин сглатывает. Он не знает, какими словами можно описать дворец, но «красивый» явно не подходит. К счастью, ему не приходится отвечать, потому что железные ворота дворца со скрипом открываются, и оттуда высыпают люди в форме стражников, вооруженные копьями длиной больше роста Сынмина. Это зрелище немного пугает Сынмина, и только через пару неловких мгновений стражники, которых около пятидесяти, стучат копьями по твердой земле и опускаются на колени. — Ваше Высочество, — в унисон произносят они, и их благоговейные голоса разносятся по горным хребтам. — Добро пожаловать домой. И только тогда до него в полной мере доходит вся правда о его положении: он находится в королевстве «Альфа», в окружении альф, и проявляет симптомы омеги. Должно быть, его лицо побледнело, или же его феромоны выдали его самые сокровенные чувства, потому что, пока остальные всадники спешиваются, Хёнджин наклоняется к нему и шепчет: — Не волнуйся, любовь моя. Никто тебя не тронет, пока я жив. Это не привносит никакой уверенности, ведь самый большой источник стресса в жизни Сынмина — его собственный муж. Он, должно быть, кивнул или сделал что-то, чтобы показать, что ему стало легче, потому что Хёнджин наконец спускается с его спины. Когда Хёнджин протягивает ему руку, чтобы помочь спуститься, Сынмин принимает ее — не потому, что ему особенно хочется держаться за руку мужа, а потому, что он почти уверен: если попытается спуститься сам, то из-за веса двух меховых плащей, которые он отказался снимать, он наверняка упадет лицом вниз. Хёнджин улыбается, сжимает его руку, а затем меняет положение, чтобы переплести их пальцы. Ладонь альфы ледяная, а рука Сынмина вспотела. Когда первая волна благоговейного трепета проходит, Сынмин не может не сравнивать мир, который он оставил позади, с миром, в котором ему теперь предстоит жить. Во-первых, здесь гораздо, гораздо холоднее, чем он себе представлял. Его дыхание облачками пара вырывается изо рта, и, опустив взгляд, он замечает под ногами что-то белое, похожее на пыль, смешанную с грязью и образующую что-то вроде кашицы, из-за которой его ботинки слегка поскальзываются. Когда они подъезжают к дворцовым воротам, которые, как он теперь понимает, раза в три больше обычного человеческого роста, он не видит ни короля, ни советников, ни представителей королевской семьи. Странно. В Хэане король в таких случаях вставал в первых рядах, а за ним толпились его советники, сбившиеся в одну ухмыляющуюся, замышляющую что-то группу. Удивительно, но альфы из конвоя, похоже, не возражают против отсутствия своего короля и просто следуют за Хёнджином, ведя за собой лошадей и повозки. Альфы, пришедшие поприветствовать своего принца, выстраиваются в один ряд по обе стороны от него, и, когда Сынмин проходит мимо, все взгляды устремляются на него. Любопытство, недоверие, едва скрываемое презрение — вот что читается в этих взглядах. Ничтожный омега, женившийся на нашем принце, — вот что, кажется, говорят все эти взгляды, и Сынмин чуть не выкрикнул, что может, он и ничтожный, но он не омега, если бы не заставил себя промолчать. Поскольку выплеснуть гнев некуда, он просто стискивает зубы и надеется, что челюсть будет болеть еще несколько дней, хотя бы в память об этом моменте. Однако его гнев длится недолго, уступая место благоговению и удивлению. То, что поначалу казалось уродливым, мрачным сооружением, высеченным в скале, вскоре оказывается чудом архитектуры. Когда они выходят из-под арки, слишком высокой для обычного человека, у Сынмина второй раз за день отвисает челюсть. Потому что перед ним предстает самое удивительное зрелище, которое он когда-либо видел в своей жизни. Он останавливается, его ботинки хрустят по мягкому белому песку, и он прижимает руку ко рту, не сводя глаз с того, что видит, — и смотрит, смотрит, смотрит. Перед ним простирается большой двор, покрытый таким белоснежным и нетронутым ковром, что ступать по нему кажется грехом. В центре двора — фонтан с журчащей водой и белой статуей бога или человека, которого он не узнает. По краям этого главного двора он замечает дорожки, которые, возможно, ведут к внутренним дворикам поменьше, но его взгляд прикован не к ним, а к возвышающемуся прямо над ним строению. Дворец. Спереди он кажется еще более массивным — темное чудовище из черного камня, встроенное прямо в склон еще более чудовищной на вид горы. Башни, их, наверное, сотни, возвышаются высоко в небе, некоторые из них почти касаются друг друга, и от одного взгляда на них по спине Сынмина пробегает дрожь. Он думает о том, как ужасно было бы провести ночь внутри одной из них. Смотреть вниз и видеть что? Смерть. К счастью, эти мрачные мысли вскоре улетучиваются, когда он замечает, что во дворце, несмотря на его внушительные размеры, есть и красивые детали, особенно нежно-голубые цветы, которые вьются вокруг небольших башенок и арок. По обеим сторонам двора есть широкие лестницы, ведущие во дворец, и именно к одной из них Хёнджин его и направляет. Быстрый взгляд через плечо показывает, что остальные члены конвоя разъехались в разные стороны, передавая лошадей конюхам, которые выбегают из других проходов или сами исчезают в них. По лестнице за ними поднимаются только Джиён и еще пара слуг. Мысль о том, что они будут находиться под пристальным взглядом всего одного альфы, а не сотен, должна была бы их успокоить. Но вместо этого она их пугает. Теперь, когда он уже привык к странному, приглушенному великолепию Тайшэна, внутреннее убранство дворца вызывает у него лишь легкое удивление. Черно-белый пол в шахматную клетку, полированные стены из невообразимо темного гранита, люстры, висящие на равном расстоянии друг от друга, — их мягкий свет никак не разгоняет мрачную меланхолию этого места. Куда бы ни посмотрел Сынмин, он повсюду видит серебро. Серебряная отделка на стенах, серебряные рамы, из которых на вас смотрят застывшие незнакомцы, серебряные лампы, серебряные дверные ручки и серебряные вазы, в которых красуются все те же голубые цветы. Он настолько ошеломлен таким богатством, что его взгляд мечется по сторонам, и Сынмин приходит в себя, только когда они останавливаются перед высокими металлическими дверями в самом конце коридора. По обе стороны стоят два стражника, но, увидев Хёнджина, они кланяются и быстро открывают перед ним дверь. Он был уверен, что Хёнджин затащит его внутрь и запрет там навсегда, но вместо этого принц-альфа просто отпустил его руку и повернулся к подошедшим слугам. — Джиён, — говорит он, заложив руки за спину. — Мы проделали долгий путь, и мой муж, должно быть, устал. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы он ни в чем не нуждался. Я вернусь, как только встречусь с отцом. Джиен кланяется, как и двое других слуг позади нее. — Конечно, Ваше Высочество. — И как только вы все закончите, — Хёнджин добавляет с ноткой теплоты в голосе: Пожалуйста, тоже отдохните. Его слова застают Сынмина врасплох. Однако слуги, похоже, к этому привыкли: они лишь улыбаются, бормочут что-то вроде «Да, Ваше Высочество» и приступают к новым обязанностям. Сынмин едва успевает подозрительно нахмуриться, глядя в удаляющуюся спину Хёнджина, как его уже ведут в комнату и двери за ним плотно закрываются. Следующие два часа проходят в суматохе, подробности которой Сынмин, возможно, будет помнить до конца жизни в пугающе ярких деталях. За неделю их путешествия он немного смягчился по отношению к Джиён, и, как ему кажется, она тоже немного смягчилась по отношению к нему. Она выполняла все его требования, следила за тем, чтобы он ел, и была рядом, когда он ехал в карете или дулся в своей палатке. Но есть границы, которые ему, как мужчине, не хочется переходить, в том числе раздеваться перед женщиной — тремяженщинами, если быть точным. Он крепче сжимает воротник своего мехового плаща и отстраняется, когда одна из женщин пытается помочь ему раздеться. — Я сам… сам могу принять ванну, — запинаясь, произносит он, его щеки краснеют. — Вы не должны мне помогать. — Таков приказ Его Высочества, принц, — с натянутой улыбкой на лице замечает Джиён. — Мы должны позаботиться о том, чтобы Вам было максимально комфортно. Вы проделали долгий путь… — Ну, мне некомфортно! — почти кричит он, едва не отмахиваясь от очередной руки, которая тянется к его плащу. Слуги не выглядят обескураженными или злыми, скорее решительными. — Послушайте, — говорит он, глубоко вздыхая, — я вполне способен принять ванну сам. Просто… просто скажите, куда мне нужно идти. — Мы знаем, что Вы способны принять ванну, принц, — отвечает Джиён таким тоном, что он тут же чувствует себя капризным ребенком, которого вот-вот отругает родитель. — Но здесь, в Тайшэне, Вам нужна помощь. По крайней мере, позвольте мне помочь Вам сегодня, — продолжает она, когда Сынмин открывает рот, чтобы возразить, — а если Вы уверены, что справитесь сами, мы не будем Вас беспокоить. Сынмин сглатывает, крепче сжимает свой плащ и переводит взгляд с одного слуги на другого. Наконец он опускает руки и вздыхает. — Ладно, — сдается он. — Но… пообещайте, что не будете смотреть. — Мы обещаем, Ваше Высочество. После этого неловкость сопровождает все действия Сынмина. В Хэане он никогда не заходил в купальню, где мылся Джисон, предпочитая стоять на страже у личных покоев принца, поэтому он не знает, что происходило внутри. Хаон знает, что уже видел принца в достаточно компрометирующих позах в борделях района «Омега», и этого ему хватит на всю жизнь. Судя по всему, в отличие от того, что он ожидал, члены королевской семьи — или королевской семьи Тайшэна — не раздеваются догола, когда принимают ванну. Как раз в тот момент, когда Сынмин возится с поясом своего хаэлянского халата, одна из служанок возвращается и протягивает ему тонкий, лёгкий халат, который, кажется, сделан из воздуха. — Пожалуйста, переоденьтесь в это, принц, — говорит она, быстро отворачиваясь и, как и обещала, отводя взгляд. Джиён и другая служанка уже скрылись в соседней комнате, но неизвестно, когда они вернутся. Мысль о том, что они могут застать его в тот момент, когда он переодевается, настолько унизительна, что ему хочется провалиться сквозь каменный пол, но на этот раз он решает довериться своим слугам. С бешено колотящимся сердцем он снимает с себя одежду, сбрасывает хэанские одеяния на пол и надевает мягкое тонкое платье, которое ему принесли. Он тут же чувствует себя голым. Ткань халата такая тонкая, что не оставляет простора для воображения, и он едва не сжимается в комок, пытаясь прикрыть интимные места. К тому же ему так холодно, что он боится, как бы не упасть в обморок от переохлаждения. Служанка, идущая рядом, не поднимает глаз и указывает на открытую дверь впереди. — Сюда, принц, — говорит она, и он, покраснев, спотыкаясь, следует за ней. Едва он переступает порог внутреннего помещения, его окутывает такое тепло, что невозможно представить, что всего несколько секунд назад он дрожал от холода. Прямо в пол вкопана большая круглая ванна, почти как пруд, но из-за густого пара, поднимающегося над ней, он не видит, насколько она глубокая. Камень под его босыми ногами теплый и слегка скользкий, но когда он делает глубокий вдох, аромат диких хризантем и сосновых иголок заставляет его забыть о страхе упасть и разбить голову. Джиён подходит к нему с тазом и предлагает сначала вымыть в нем руки и ноги, а потом ведет его в ванну. Он тут же поскальзывается, и только пальцы Джиён на его руке не дают ему упасть в самую глубину бассейна. Если раньше он не был унижен, то теперь унижен до глубины души. — Прости, — бормочет он, пытаясь удержаться на ногах. — Не стоит извиняться, принц, — отвечает Джиён, и по её тону и тому, как она сжимает его руку, становится ясно, что она не в первый раз спасает принцев от падения в глубокие бассейны. — Ступеньки не очень хорошо видны, но как только Вы к ним привыкнете, то сможете спускаться даже во сне. Сынмин не знает, как он отнесется к тому, что ему придется принимать ванну во сне, но все же пытается кивнуть и улыбнуться. Еще раз решительно вздохнув, он медленно спускается по ступенькам, которые едва видны из-за пара, и залезает в ванну. Она такая глубокая, что он почти полностью погружается в воду, и только благодаря тому, что он садится на одну из ступенек, ему удается удержаться на поверхности. Вода очень теплая, почти обжигающая, но через несколько секунд становится так приятно, что он даже не возражает, когда Джиён подкладывает ему под голову подголовник и предлагает откинуться на него. Служанки поливают его плечи теплой водой и распускают его длинные волосы. Он закрывает глаза, с его губ срывается вздох, и в голове зарождается предательская мысль. Я смогу к этому привыкнуть. Надеюсь, я смогу к этому привыкнуть. — Вам удобно, принц? — спрашивает Джиён, пока ее пальцы творят чудеса, очищая его волосы и кожу головы от накопившейся за неделю грязи. В ответ Сынмин лишь мычит и вздыхает. — У вас очень красивые волосы, принц, — замечает она. Одна из служанок тоже одобрительно кивает. — У мужчин-омег принято носить длинные волосы? — Да, — отвечает Сынмин, — но не только омеги носят длинные волосы. Почти все мужчины в Хэане так делают. — Даже такие беты, как я, — вот чего он хочет сказать, но, очевидно, не может, и это причиняет ему боль. Джиён больше не пытается завязать разговор, за что Сынмин безмолвно ей благодарен. Его одолевает усталость, какой он еще никогда не испытывал, и каждый раз, когда он закрывает глаза, ему кажется, что на веки ложится еще один груз, не дающий им открыться. Ему с трудом удается держать глаза открытыми и не заснуть в этой теплой ванне. Он почти засыпает, убаюканный прикосновениями пальцев, которые гладят его по волосам, и только страх утонуть во сне не дает ему сомкнуть веки. К счастью (или к несчастью), руки, гладящие его по волосам, исчезают, и слуги дают ему еще один из обещанных моментов уединения, чтобы он мог привести себя в порядок и сменить промокший халат на другой, более теплый. Он туго застегивает пуговицы до самого воротника, прежде чем позволить своим слугам снова повернуться к нему спиной, но это бесполезно: они тут же просят его расстегнуться, чтобы помассировать кожу ароматическими маслами, выжатыми из семян и орехов. Наступает еще одна неловкая пауза, но на этот раз они не позволяют Сынмину сделать это самому. Они заставляют его сесть на возвышение в купальне, и пока двое слуг втирают масло в его кожу, от воротника до босых ступней, Джиен ходит вокруг него, расчесывает его волосы и закалывает их заколкой, инкрустированной серебром, — наверное, на всю его жизнь хватит. К тому времени, как он выходит из процедурного кабинета в общий зал, его кожа блестит и пылает, а в голове только одна мысль: сжаться и спрятаться в углу. Вся эта забота — слишком много для такого человека, как он, для того, кто последние тридцать лет своей жизни морил себя голодом в надежде хоть на что-то подобное. Эта роскошь, которая ему не принадлежит, душит его. Теперь, когда усталость и страх немного отступили, он как следует осматривает помещение, которое отныне должно стать его комнатой. От его размеров у него перехватывает дыхание — здесь с комфортом могут разместиться по меньшей мере двадцать солдат-бет с Хэана, — но чем дольше он осматривается, тем больше удивляется. Комната Джисона в Хэане построена в старинном архитектурном стиле: с низкими потолками, деревянными стенами, закрытыми ширмами и шкафами, придвинутыми вплотную друг к другу, низкими столиками и циновками на полу. Даже кровать Джисона стояла в нише, встроенной в стену, как птичье гнездо, и с одной стороны была занавешена. Его кровать в королевстве Тайшэн, должно быть, в два, а то и в три раза больше кровати Джисона в Хэане. Кровать с балдахином и тяжелыми шторами со всех четырех сторон занимает целую четверть комнаты, придвинута к стене и возвышается над остальными частями комнаты, которых не так много. Здесь есть зона для отдыха, но вместо низких столиков и циновок на полу стоят широкие стулья с подушками и достаточно высокий стол. Вдоль одной стены до самого потолка тянутся полки, а прямо за кроватью висит гобелен, на котором изображены сцены, которые он не может опознать. Он бы и сам не смог устоять перед этим художественным стилем, так сильно отличающимся от того, что он видел в Хэане, если бы его внимание не привлекло другое сооружение. Это похоже на веранду, но если веранды в Хэане были вровень с землей, то эта выступает за пределы его комнаты и нависает над землей на высоте нескольких десятков метров. Сынмин осторожно подходит ближе, почти уверенный, что, как только он ступит на веранду, вся конструкция рухнет под его весом. Но, как ни странно, этого не происходит. Он ступает босыми ногами по холодному мрамору и медленно, собравшись с духом, кладет руки на холодные перила, опоясывающие веранду полукругом. — Ваше Высочество, — окликает его Джиён, — Вы подхватите просту… — Джиён, — шепчет Сынмин, его дыхание облачком пара окутывает лицо. — Пожалуйста, дай мне немного побыть одному. После секундного замешательства слуги бормочут: — Да, ваше высочество, — и уходят. И только когда дверь за ними закрывается, Сынмин глубоко вздыхает. Вид огромных гор вокруг, поросших густыми лесами, полностью поглощает его, и в животе поднимается тошнота, когда его накрывают ностальгия и острая тоска по дому в Хэане. Годами, десятилетиями он мечтал покинуть Хэан, лгал, воровал и копил деньги, чтобы однажды купить билет на корабль и начать новую жизнь где-нибудь в другом месте. Где к нему будут относиться не как к слуге, не как к бете, а как к нормальному человеку. С его губ срывается усмешка. Как же жестока бывает судьба. Как же жестоко, что у него есть все, о чем он когда-то мечтал, но при этом у него ничего нет. У него новая жизнь, но она скована цепями. К нему больше не относятся как к слуге, но даже роскошь, которой его одаривают, кажется поверхностной, зависящей от того, какую роль он играет. Он так далеко от Хэана и всего, что с ним связано, но сейчас все, чего он хочет, — это вернуться. Вернуться домой. Я не буду просить ни о чем другом, — молится он, зажмурившись. Позволь мне прожить свою жизнь слугой-бетой и умереть так же. Я был не прав, не ценил то, что мне давали, и хотел большего. Я не буду просить ни о чем другом. Он резко открывает глаза, когда дверь за его спиной снова скрипит, а затем по мраморному полу с тихим стуком стучат чьи-то ботинки. Он знает, кто это, еще до того, как оборачивается. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, прижимаясь к перилам балкона, и его снова охватывает страх, ставший таким же привычным, как биение его собственного сердца. — Что за странный вопрос, — хмыкает Хёнджин, склоняя голову набок и направляясь к нему. Его шаги размеренны и спокойны, но Сынмин знает, как выглядит хищник, когда подкрадывается к жертве. — Где же мне еще быть, как не с мужем? — Тебе сюда нельзя. — Сынмин сглатывает комок в горле. Ему кажется, что перила за его спиной вот-вот сломаются от того, как сильно он на них давит. — Это моя комната. — Это наша комната, — поправляет Хёнджин, и в его голосе слышится веселье. — Ты же не думал, что супружеская пара будет спать в разных спальнях? Я не знаком с обычаями Хэана, но здесь… — Я не буду с тобой спать! — кричит Сынмин, не успев себя остановить. Выражение лица Хёнджина мгновенно становится мрачным, и от этого зрелища у Сынмина разом улетучивается вся храбрость, а на смену ей снова приходит страх. Он снова готовится к гневу Хёнджина, который потребует от него чего-то и причинит невыносимую боль, но снова удивляется. Хёнджин не подходит к нему и не хватает за волосы, как он ожидал, а просто вздыхает и медленно подходит, чтобы встать рядом с ним на балконе. Что-то в его выражении лица меняется, когда он кладет руки на перила и смотрит на горы, но прежде чем Сынмин успевает понять, что происходит, Хёнджин тихо спрашивает: — Скучаешь по дому? Это вопрос с подвохом? Он убьет меня, если я скажу «да»? Он убьет меня за ложь, если я скажу «нет»? Сынмин сглатывает, разрываясь между вариантами ответа, но в конце концов выбирает этот: — А тебе есть до этого дело? — Да, — отвечает Хёнджин, не сводя глаз с гор. — Я скучаю по дому. На этот раз между бровями Сынмина пролегает такая глубокая складка, что она наверняка останется навсегда. Ему приходится прикусить губу, чтобы не съязвить и не напомнить, что если Хёнджин не ударился головой во время путешествия, то он никак не мог не понять, что уже вернулся домой. Никакие притворные вздохи о доме, когда ты стоишь в нем, не заставят Сынмина проникнуться к нему сочувствием. Хёнджин поворачивается к нему, и впервые с тех пор, как Сынмин его видел, принц-альфа выглядит грустным. Не то чтобы грустным, но немного меланхоличным, как будто возвращение домой взвалило на его плечи еще больший груз, а не облегчило их. С гор дует холодный ветер, принося с собой очередную волну холода, и по спине Сынмина пробегает дрожь, когда озноб пробирает его до костей. Он никогда к этому не привыкнет, думает он, вытирая нос рукой. Никогда. Что-то тяжелое и теплое ложится ему на плечи. Удивленный, он поднимает глаза и понимает, что Хёнджин снял с себя плащ и накинул ему на плечи. От этого жеста он замирает, его разум балансирует между растерянностью и страхом; он не смеет сделать ни единого вдоха, пока Хёнджин застегивает воротник у его горла. Даже после того, как плащ надежно укрыл плечи Сынмина, Хёнджин не отодвигается. Вместо этого он протягивает руку к волосам Сынмина и перебирает одну из длинных влажных прядей. — Хорошо искупался? — спрашивает он тихим, как шепот, голосом, придвигаясь ближе к мужу. Наклонившись, он делает глубокий вдох. — От тебя приятно пахнет. Руки Сынмина сжимаются в кулаки, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. — Мне и самому не помешало бы принять ванну, — продолжает Хёнджин, глядя на него как в тумане. — Надо было пойти с тобой. В тот момент, когда что-то теплое прижимается к его шее, Сынмин выходит из оцепенения. Он тут же протягивает руку и прижимает ладонь к груди Хёнджина, чтобы оттолкнуть его. — Послушай… Хёнджин обнимает его за талию и прижимает к себе, так что все его слова превращаются в сдавленный хрип. — Что? У Сынмина в горле стоит такой ком, что он не может даже нормально дышать. — Это… это неправильно. — Неправильно? — Хватка на его талии становится крепче, пальцы впиваются в бок так сильно, что он чувствует их даже сквозь ткань. — Ты мой муж, — подчеркивает Хёнджин, и в его словах сквозит жесткость, — мой омега. Если что-то и было неправильным, так это то, что я позволил тебе стоять так, чтобы каждый чертов альфа в этом королевстве мог учуять твой запах, почувствовать твои феромоны, мог подумать о том, чтобы приблизиться к тебе. Ты хоть представляешь, насколько завораживающий у тебя запах? — спрашивает Хёнджин, и с каждым словом его голос становится все жестче. — Ты хоть представляешь, как сильно ты пахнешь? Сынмин не знает. Кроме того единственного раза во время «течки», когда этот запах хвои и железа принес ему облегчение, он ни разу не ощущал ни своего запаха, ни запаха других альф вокруг. — Не знаю, — честно отвечает он, потому что это все, что он может сказать, и постепенно гнев в глазах Хёнджина угасает. — Сегодня вечером банкет, — говорит он через некоторое время, нежно проводя рукой по шее Сынмина, прямо там, где, как он знает, находятся пахучие железы омег, — в честь нашей свадьбы. Там будут влиятельные альфы Тайшэна: советники, дворяне, генералы. Джиён поможет тебе подготовиться, но… ты не можешь прийти в таком виде. Это слишком опасно. Сынмин не горит желанием идти на банкет, чтобы «отпраздновать свою свадьбу», и предпочел бы остаться дома, но не успевает он открыть рот, чтобы найти отговорки, как Хёнджин произносит четыре слова, от которых у него сердце уходит в пятки. — Нам нужно спариться.