Создание монстров.

Тайшен: два часа назад.

Реакция людей на их первое знакомство с королевством Тайшэн всегда вызывает у Хёнджина внутренний смех. Не из-за высокомерия, а из-за того, что он не может поверить, что несколько скалистых серых гор и грубо срубленный дворец, который вот-вот развалится, могут заставить людей вытаращить глаза от удивления. Он посмеивается в душе, представляя, как бы отреагировали эти люди, если бы им довелось увидеть его королевство. Как широко раскроются их рты, когда они впервые увидят сверкающий белый дворец, возвышающийся на скалах, как широко распахнутся их глаза, когда они будут смотреть на сияющие голубые волны, разбивающиеся о гладкие скалы, как долго они будут задерживать дыхание, идя по его золотым залам, величественным настолько, что они могли бы соперничать с самими богами? Королевства Тайшэн и Хэан с их жалкими дворцами и хлипкими фасадами власти — ничто по сравнению с его королевством. Было. Было. Это слово падает, как топор, разделяя его мысли на прошлое и настоящее, и заставляет его сосредоточиться на настоящем. Нет смысла думать о том, что было когда-то и чего больше нет. Нет смысла гадать, что могло бы быть, но не случилось. Вздохнув, он выдавливает из себя улыбку, которая больше подошла бы наследному принцу, вернувшемуся домой после свадьбы, и переключает внимание на мужа, как это делают супружеские пары. Реакция Сынмина снова вызывает у него улыбку, на этот раз искреннюю. Омега, кажется, вообще перестал дышать, а судя по тому, как сильно он хмурится, на его милом лбу вот-вот появится глубокая складка. — Это, — спрашивает он, когда к нему возвращается дар речи, — это действительно дворец? — Да. Красиво, правда? Это самое уродливое здание, которое Хёнджин когда-либо видел в своей жизни — или в котором ему посчастливилось жить. Но прежде чем Сынмин успевает ответить, слишком высокие дворцовые ворота со скрипом открываются, и оттуда выходят пятьдесят королевских стражников, чьи копья с серебряными наконечниками сверкают даже в сероватом свете дня. — Ваше Высочество, — говорят они в унисон, ударяя копьями о землю и опускаясь на колени, — добро пожаловать домой. Сынмин тут же напрягается, его глаза снова широко распахиваются. Но на этот раз в них читается не благоговейный трепет, а страх. Хёнджину не требуется много времени, чтобы понять, в чем дело. Пока остальные всадники спешиваются, он придвигается ближе и наклоняется, чтобы его губы оказались прямо над ухом Сынмина. — Не волнуйся, любимый, — шепчет он, незаметно выпуская немного собственных феромонов, чтобы смягчить горькие нотки в запахе мужа. — Никто здесь тебя не тронет, пока я жив. С губ Сынмина срывается усмешка, которую он явно не успевает сдержать, но по какой-то причине она трогает уголки губ Хёнджина, заставляя его слегка улыбнуться. Чан предупреждал его, что не стоит снова использовать свои силы на Сынмине, что нужно подождать, пока его разум исцелится и восстановится, но прямо сейчас Хёнджину так отчаянно хочется прижать руку к щеке Сынмина и разорвать все цепи, удерживающие его в заложниках. Расскажи мне все, — хочет приказать он. Покажи мне все — все свое прошлое, всю свою жизнь, все свои слова, все свои мысли. Ничего не скрывай. Спрыгнув с лошади, он протягивает руку своему мужу. Он был уверен, что тот проигнорирует его жест — или, что еще хуже, оттолкнет его на глазах у трехсот альф, — но Сынмин, должно быть, очень боялся упасть лицом вниз под тяжестью двух меховых плащей, накинутых ему на плечи, потому что после секундного колебания протянул руку и накрыл его ладонь своей. По спине Хёнджина пробегает дрожь, мышцы всей его руки напрягаются от прикосновения теплой кожи Сынмина к его собственной, более холодной. Даже после того, как Сынмин спускается вниз и уверенно встает на ноги, Хёнджин продолжает держать его за руку и даже сплетает их пальцы, пока они идут через ворота в королевский дворец Тайшэн. На какое-то время это их дом. Какое бы облегчение он ни испытывал от того, что выполнил первую часть своего — их — плана, успешно переправив омегу с Хэана в Тайшэн, оно постепенно сходит на нет, когда он осознает, что на самом деле означает появление омеги в Тайшэне. Омеги, его собственного мужа. Пока они идут по двору мимо фонтана с бурлящей водой в Ханоке, Сынмин расслабляется, и страх снова сменяется удивлением, когда он смотрит на снег под ногами и слегка вздрагивает, видя, как его ноги проваливаются в белое покрывало, оставляя за собой неглубокие следы. И чем больше он расслабляется, тем слаще становятся его феромоны. Аромат становится таким сильным, что Хёнджин чувствует на языке вкус меда. Излишне говорить, что это привлекает внимание всех остальных альф: стражников-альф во дворцовом саду, которые впервые чувствуют и видят омегу, альф, которые пришли с ними и которые стали настороженно относиться к Сынмину после того фиаско в первую ночь, но все же оборачиваются на звук, и на их лицах читается смесь замешательства и едва уловимой тоски. Когда один из альф, стоящий у входа в конюшню, оборачивается, чтобы посмотреть в их сторону, и слегка облизывает губы, Хёнджину хочется броситься к нему и затоптать его насмерть его же собственной лошадью. Конечно, он этого не делает. Это было бы чрезмерной реакцией, которая, скорее всего, привела бы к тому, что ему пришлось бы извиняться перед каждым членом совета и родственниками этого конкретного стражника, а последнее, чего Хёнджин хочет сейчас — да и вообще — это преклонять колени перед альфой. Поэтому он сдерживает гнев и позволяет своим словам эхом отдаваться в ушах. Никто здесь не тронет Сынмина, пока он жив. Тем не менее к тому времени, когда они наконец входят во дворец и оставляют позади всех этих проклятых альф, Хёнджин сжимает зубы так сильно, что у него наверняка заболит челюсть. Хорошо, что тело альфы способно на исцеление. Он тащит Сынмина по темным коридорам в их покои в сопровождении только Джиён и еще пары слуг. К счастью, у дверей их комнаты стоят всего два стражника. Они чувствуют запах Сынмина еще до того, как видят его, но одного взгляда на мрачное, гневное лицо Хёнджина достаточно, чтобы они поклонились и поспешили открыть двери. После этого ни один из них даже не осмеливается взглянуть на Сынмина. — Джиён, — наконец отпустив руку Сынмина, он поворачивается к слугам. — Мы проделали долгий путь, и мой муж, должно быть, устал. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы он ни в чем не нуждался. Я вернусь, как только встречусь с отцом. — Конечно, Ваше Высочество. — И когда закончите, — добавляет он, — пожалуйста, тоже отдохните. — Да, Ваше Высочество, — с вежливой улыбкой на губах кланяется Джиён. Двое других слуг вместе с ней ведут Сынмина в комнату, но как только Джиён собирается последовать за ними, Хёнджин останавливает ее, подняв руку. Бросает быстрый взгляд через плечо. Затем наклоняется и шепчет: — Пожалуйста, проследи, чтобы он сначала принял ванну. Хорошую, длительную ванну. Можешь добавить любые травы, цветы и благовония, но сделай так, чтобы от него не пахло этим. Невыполнимая задача — попросить волшебным образом стереть феромоны омеги. Невыполнимая задача для того, кто даже не чувствует этих феромонов. Однако Джиён лишь улыбается и кивает: — Не волнуйтесь, Ваше Высочество. Я позабочусь о том, чтобы Ваша просьба была выполнена. С этими словами Джиён в последний раз кланяется ему и входит в комнату. Стражники закрывают за ней дверь, и только тогда, оставшись в одиночестве, без феромонов омеги, затуманивающих его разум, Хёнджин наконец-то может нормально дышать. Наконец-то он снова может контролировать свои мысли. Сжимающее чувство в груди возникает еще до того, как он начинает идти, словно кто-то внутри него уже знает, куда он направляется. Это очевидно. Теперь, когда он оставил Сынмина, ему нужно увидеться только с одним человеком. В отличие от остальной части дворца, где достаточно тепло, в западном крыле дворца сквозь стены и полы пробирает холод. Несмотря на пламя, танцующее в каминах, и мерцание люстр, развешанных через равные промежутки по всему коридору, кажется, что все вокруг утопает в бесконечном отчаянии. Стражники, стоящие у входа в покои в самом конце коридора, выглядят мрачными. Они учтиво кланяются, завидев его, и их губы кривятся в полуулыбке, прежде чем они понимают, что — или кого — они охраняют. Они быстро открывают перед ним дверь, но, когда Хёнджин входит, ему хочется, чтобы он вообще сюда не приходил. Другая его часть — та самая надоедливая часть, которая никогда не знает, когда нужно заткнуться, — едва не выпрыгивает из груди, когда его взгляд падает на большую кровать с балдахином прямо перед ним и на хрупкую фигуру, лежащую на ней ничком, почти невидимую под толщей одеял. Его охватывает тошнота — отчасти из-за витающей в воздухе вони лекарств, пота и старости, отчасти из-за того, что внутри него. Он прижимает руку к груди и стискивает зубы. Заткнись. — Ваше Высочество. — Слуга, ухаживающий за больным, поднимает глаза и широко распахивает их, заметив Хёнджина, стоящего у двери. Он тут же бросает все дела и складывает руки перед собой. — Вы вернулись. — Да, — Хёнджин натянуто улыбается, подходя к кровати, но его лицо мрачнеет, как только он смотрит на нее. Когда он уезжал в Хэан больше недели назад, король Тайшэна Хван Юнгиль был при смерти. Его тело и лицо осунулись, глаза отказывались открываться, а при каждом вдохе в груди что-то хрипело. Теперь… он выглядел лучше. Похоже, что за неделю его отсутствия цвет вернулся на лицо умирающего короля, его кожа посветлела, а дыхание стало более ровным. Когда он заставляет себя обратить внимание на слугу, то крепко сжимает руки за спиной, чтобы не наброситься на него и не задушить. — Похоже, ты хорошо заботишься об отце, — говорит он, улыбаясь, несмотря на гнев. — Ему уже намного лучше. — Я ничего не сделал, Ваше Высочество. — Слуга кланяется, явно испытывая огромное облегчение. — Его величество сам хочет жить, и это помогает ему выздоравливать. Я просто был рядом и следил за тем, чтобы он получал все необходимые лекарства для поддержания разума и тела. «Лекарства» лежат прямо на столе у кровати короля: измельченные в кашицу травы, тонизирующие напитки из свежей горной воды с добавлением трав, теплая вода с лимоном и дюжина других совершенно бесполезных снадобий. Все это никак не могло повлиять на ухудшающееся здоровье короля. В стране, где гражданам не нужны лекари, Хёнджин полагал, что можно просто медленно высасывать жизнь из тела и списывать все на старость. Но, как оказалось, это не так. Если слуга, едва разбирающийся в травах, смог вылечить короля, значит, нужно принимать решительные меры. — Ты, наверное, устал. — Хёнджин слегка улыбается ему, не сводя глаз с теней под молодыми глазами слуги. — Почему бы тебе не отдохнуть? Я ненадолго задержусь с отцом. — Но, Ваше Высочество, Вы путешествуете всего неделю, — заметил слуга, — и Ваше состояние… — Я в порядке, — улыбка на лице Хёнджина становится натянутой. — Как видишь. На лице слуги промелькнуло сомнение, которое длилось всего мгновение, прежде чем он наконец вздохнул. — Тогда я вас покину, Ваше Высочество. — Он поклонился. — Я вернусь через полчаса, но если Вам что-то понадобится раньше… — Я за тобой пришлю, не волнуйся. Должно быть, Хёнджин говорил достаточно убедительно, потому что слуга в конце концов ушел, но перед этим взбил подушки короля, поправил на нем одеяло и напомнил Хёнджину, чтобы тот был осторожен с лекарствами на столе. Как только дверь наконец захлопнулась, Хёнджин, не теряя времени, бросился к кровати короля. Да. Король выглядит гораздо, гораздо лучше, чем ожидалось. При таких темпах он сможет встать на ноги уже через месяц. А этого определенно не должно произойти. Хёнджин бросает еще один взгляд на закрытую дверь, протягивает руку и прижимает ладонь к центру груди, туда, где он чувствует слабое, но ровное биение своего сердца. Тем временем в его груди поднимается вихрь. Пальцы впиваются в ребра, пытаясь физически оттащить его назад, пока он прижимает ладонь все сильнее. Такое ощущение, будто кто-то льет на его тело расплавленное серебро. Оно остывает и твердеет, пока не начинает давить на грудь, горло, руки. И хотя он знает, что принц может только бессильно злиться в своей клетке, это больно. Черт возьми, как же больно. — Притормози, — шепчет он сердцу короля, в то время как его собственное сердце сжимается в груди. Приказывать сердцу всегда непросто. Разум легко склонить на свою сторону, подчинить своей воле, но сердце остается привязанным к телу, в котором оно живет. С разумом проще, чем с сердцем, заставить которое предать своего хозяина… это все равно что сдвинуть гору. Пот струится по его вискам, щекам и шее, пока он приказывает сердцу короля замедлиться, ограничить приток крови к себе — ровно настолько, чтобы все усилия лекаря за последнюю неделю оказались напрасными и король снова впал в забытье. Как бы он ни старался, принц-альфа внутри него не может остановить происходящее, и, несмотря на невыносимую беспомощность и ярость, на лице Хёнджина появляется ухмылка. — Каково это? — спрашивает он, и его собственное дыхание учащается, когда дыхание короля становится прерывистым. — Каково это — смотреть, как твой отец медленно умирает у тебя на глазах? В ответ он получает лишь еще больше боли. Что-то стекает по уголку его рта, и он без удивления понимает, что это кровь. — Вот что я чувствовал, — продолжает он, и его ухмылка становится все шире, пока жизнь медленно покидает лицо короля, делая его осунувшимся и безжизненным. — Вот что я тоже когда-то чувствовал. В тот момент, когда боль внутри него достигает невыносимой остроты, он отпускает себя. Отдергивает руку, словно обжегшись, и тяжело дышит, как будто все это время задерживал дыхание. Волосы прилипают к лицу, пот стекает по вискам и собирается на губе, смешиваясь с кровью в уголке рта и вызывая легкое жжение по всему телу. Он грубо вытирается. Однажды он уже потерял жизнь, так что немного крови — это ерунда. Вся боль кажется не такой уж невыносимой, когда он смотрит на короля Тайшэна, снова ослабевшего и находящегося на грани смерти. Конечно, он не умер, ведь Хёнджин может вытянуть из него столько жизни, сколько ему по силам, но, по крайней мере, в ближайшее время он не поправится. Его лицо омрачается. Такое резкое и внезапное ухудшение состояния будет сложно объяснить, особенно после того, как он только что похвалил и поблагодарил слугу за помощь королю. С некоторой неохотой он протягивает руку и снова прижимает ладонь к сердцу короля. Шепчет сердцу, чтобы оно перекачивало чуть больше крови, ровно столько, чтобы неизбежное ухудшение состояния выглядело правдоподобно. Это тонкий баланс, который нужно поддерживать постоянно. Альфа-принц внутри него снова пробуждается, но прежде чем он успевает загреметь прутьями своей клетки, Хёнджин снова опускает руку. С улыбкой он сцепляет руки за спиной и слегка наклоняется, чтобы прошептать: — Поправляйся скорее, отец. Твой сын никогда себе не простит, если с тобой что-то случится. — Его грудь снова сжимается, но, несмотря на боль, Хёнджин лишь с забавным видом смотрит на свое тело. — Верно, Ваше Высочество? Позаботившись о здоровье короля, он больше не хочет оставаться в этой мрачной, темной комнате. К счастью, слуга возвращается через полчаса, запыхавшийся, вспотевший, вытирая рот от крошек и рассыпаясь в извинениях. Хёнджин жестом останавливает его поклоны, даже протягивает ему мешочек с серебром и, сказав еще несколько слов благодарности, наконец уходит. Единственный, к кому он сейчас хочет пойти, — это Сынмин, чтобы узнать, чем он занят и можно ли как-то выведать у него побольше информации. Но, конечно, мир не всегда исполняет все его желания: едва он выходит из личных покоев короля, как видит, что прямо за дверью его поджидает Минхо. Его «альфа-страж» в меховом плаще с высоким воротником, скрестив руки на груди, с неодобрением на лице, кажется, готов совершить десяток собственных преступлений. — Нам нужно поговорить. Хёнджин с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. У него это не получается — и выглядит это очень комично. — Не сейчас, — отвечает он, выходя из кабинета и направляясь в коридор. Минхо идет рядом с ним. — Я устал, хён. — Ты снова использовал свои силы, да? — спрашивает Минхо, когда они оказываются вне слышимости стражников у ворот. Хёнджин предпочитает хранить молчание. И, судя по всему, этого достаточно, чтобы Минхо взорвался. Ну, взорвался бы, если бы мог, учитывая, насколько осторожно им нужно вести себя в этих гулких каменных стенах. — Ты что, с ума сошел, Хёнджин? — шепчет он, срываясь на крик. — Ты мог погибнуть! — Ему становилось лучше, — объясняет Хёнджин, пожимая плечами. — Я не мог этого допустить. — То есть ты решил, что это хорошая идея — пойти на риск и чуть не погибнуть? Все могло пойти совсем не так… — Ничего не могло пойти не так, — Хёнджин стряхивает руку, которая обхватила его предплечье. — Ты ведёшь себя так, будто я никогда этого не делал. Минхо, которого не так-то просто остановить, снова хватает его за руку. — Я знаю, что ты уже делал это раньше, но ты из прошлого и ты нынешний — это два совершенно разных человека. Раньше, когда ты вселился в тело принца-альфы, он был не в состоянии даже понять, что произошло. Теперь, спустя десять лет, он знает, что ты собираешься сделать, и, что хуже всего, он знает, насколько сильно он может тебя сдерживать. Думаешь, такой принц-альфа, как он, будет просто сидеть и смотреть, как ты убиваешь на его глазах собственного отца? — Я его ещё не убил, — заметил Хёнджин, думая о хрупком старике на кровати, чьи предки когда-то командовали многотысячными армиями, которые пересекали моря и вторгались в ихземли. — Я не позволю ему умереть так просто. От этих слов Минхо надолго замолкает, погрузившись в воспоминания, которые он так долго скрывал. Боль, которую они оба пережили в прошлом, в чем-то схожа, но в то же время оченьотличается. Для Хёнджина прошлое — это место, где живет его семья, это время, когда он жил. Для Минхо прошлое — это время, когда он любил, в первый и последний раз. А потом все закончилось. — Вот почему тебе нужно было спариться с ним, — говорит он через некоторое время. Его голос звучит мягко, но в нем все еще чувствуется сдерживаемый гнев. — В тот раз, когда у него началась течка. — Ты хочешь, чтобы я изнасиловал его? — спрашивает Хёнджин, поворачиваясь к Минхо лицом. Они уже в другом коридоре, подальше от хорошо охраняемого западного крыла, но он все равно понижает голос. — Ты хочешь, чтобы я сделал с ним то же, что сделали с моими людьми? — Ты что, забыл, что это сделали его люди? — парирует Минхо. — И ты бы не стал его принуждать. У него все равно была течка, а омеги хотят спариваться во время течки, разве нет? — Это не одно и то же! — Хёнджин пытается говорить тише, но все равно срывается на крик. Сделав глубокий вдох, он немного успокаивается. — Ты даже не подошел к палатке в ту ночь, ты не видел, как сильно… как сильно он страдал. — А как же мы? — спрашивает Минхо, его взгляд блуждает по лицу Хёнджина в поисках чего-то. — Как же наши страдания? — Когда Хёнджин не отвечает и пытается отвести взгляд, Минхо хватает его за воротник и заставляет смотреть в глаза. — Ты наш принц, — напоминает он, заставляя Хёнджина вспомнить, потому что тот явно забыл. — Ты наш принц прежде всего, а уже потом кто-то ещё. Мы следовали за тобой все это время не для того, чтобы ты сдался, как только увидишь омегу. — Я не сдался и ничего не забыл. Когда у него снова начнется течка, я с ним спарюсь. — Ты что, собираешься ждать, пока у него начнется течка? Просто вызови его течку, у тебя есть такая возможность. — Я не могу. Чан-хён предупреждал меня, чтобы я какое-то время не использовал на нем свои способности, — замечает Хёнджин. — Если я попытаюсь что-то сделать, его разум может не выдержать… — Да кому какое дело до того, что у него крыша поедет? Все, что тебе нужно сделать, — это спариться с ним и вернуть все свои силы. Союз Альфы и Омеги, помнишь? Что с ним будет потом, нас не касается. В челюсти Хёнджина напрягается мышца, он так сильно сжимает зубы, что боль отдается в голове. — Послушай, у нас мало времени, — спокойно говорит Минхо, глядя в глаза Хёнджину, в которых бушует буря. — Если тебе это не по силам, то позволь мне провести ночь с… В мгновение ока Хёнджин хватает Минхо за горло, прижимает его к ближайшей стене и выдавливает из него слова. — Не смей трогать его, Минхо, — рычит Хёнджин ему в лицо. — Он мой. Минхо без труда отталкивает руку Хёнджина, тянущуюся к его шее. — Да неужели? — спрашивает он, и в уголках его рта появляется жестокая ухмылка. — Где доказательства? Где доказательства? Где доказательства? Где доказательства? Эти три слова еще долго звучат в ушах Хёнджина, когда он, оставив позади разъяренного Минхо, мчится по коридору в сторону покоев, где час назад оставил Сынмина. Гнев переполняет его разум и сердце, сметая все доводы рассудка, пока он вспоминает все слухи, которые ходили по лагерю во время их путешествия: о том, что Сынмин никому не нужен, о том, как тяжело приходилось альфам во время течки Сынмина, о том, как они смотрели на него каждый раз, когда его феромоны усиливались или становились неприятными. И все из-за того, что Сынмин никому не нужен. В глубине души он понимает, что думает обо всем этом и испытывает эту иррациональную ярость из-за тела альфы, в котором сейчас находится. Но иногда эмоции невозможно контролировать с помощью разума. Ты позволяешь им взять верх, хотя знаешь, что правильнее всего подавить их. К тому времени, как Хёнджин добирается до Сынмина, его тело уже полностью подчинило себе разум. Не помогает и то, что вся комната пропитана феромонами Сынмина, каждая молекула наполнена нотами меда, смолы и дерева. Сквозь них пробиваются травяные и цветочные ароматы — Джиён старалась выполнить его просьбу, но, очевидно, таких простых мер недостаточно, чтобы заглушить запах омеги. Затем Сынмин резко оборачивается и видит его, и его запах тут же становится неприятным. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, сжимая кулаки. Этот вопрос разозлил бы Хёнджина или, по крайней мере, расстроил бы его, если бы он не был занят изучением одежды Сынмина. Толстый халат, босые ноги, волосы еще влажные после долгого купания. Прекрасный. — Что за странный вопрос, — бормочет он, наклоняя голову и спокойными, размеренными шагами направляясь к балкону. — Где же мне еще быть, как не с мужем? Сынмин заметно раздражается. — Тебе сюда нельзя. Это моя комната. — Это наша комната, — поправляет Хёнджин, недоумевая, с чего его мужу пришло в голову, что это не так. — Ты же не думал, что супружеская пара будет спать в разных спальнях? Я не знаком с обычаями Хэана, но здесь… — Я не буду с тобой спать! Хёнджин останавливается. Его снова переполняет гнев, омрачая все его настроение, но затем он медленно выдыхает и подходит к балкону. Перед ним открывается тот же вид, на который он смотрел последние десять лет или около того. Его взгляд часто устремляется за горные хребты, за моря, туда, где когда-то было королевство. Он упирается руками в перила. — Скучаешь по дому? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я скучаю по дому. Это признание смущает его так же сильно, как и печалит. Альфа или нет, на него не похоже поддаваться эмоциям; когда он поворачивается к Сынмину, он не удивлен, обнаружив его в полном замешательстве — и слегка дрожащим. Не говоря больше ни слова, Хенджин расстегивает свой собственный плащ, стаскивает его и набрасывает на плечо своего мужа. Если ему в конце концов придется спариться со своим мужем, рассуждает он, то он предпочел бы, чтобы его конечности не были обморожены. Он крепко застегивает воротник на шее Сынмина, но вместо того, чтобы отойти, наклоняется ближе, притягиваемый ароматом, который исходит от каждого сантиметра тела Сынмина. Длинные волосы омеги свободно свисают за спиной, прямые, как полотно, и Хёнджин протягивает руку, чтобы коснуться одной из этих влажных прядей и скрутить ее между пальцами. — Хорошо искупался? — спрашивает он и, не в силах сдержаться, наклоняется, чтобы сделать глубокий вдох. — От тебя приятно пахнет. Приятно — это еще мягко сказано о том, как пахнет Сынмин, но сейчас, учитывая, в каком он смятении, сойдет и так. — Мне и самому не помешало бы принять ванну. Надо было взять с собой. — По мере того как аромат становится все сильнее, его рука рефлекторно тянется к источнику запаха. Но как только его ладонь касается шеи Сынмина, он встречает сопротивление. — Послушай… Другой рукой он обхватывает талию Сынмина и притягивает его к себе, отрывая взгляд от соблазнительной линии его шеи и глядя прямо в глаза. — Что? Сынмин сглатывает, и Хёнджин тут же переводит взгляд на его движение. — Это не… это неправильно. Это слово что-то ломает внутри Хёнджина. — Неправильно? — Он сжимает Сынмина изо всех сил, впиваясь пальцами в его бок, в то время как слова Минхо — его отвратительное предположение — впиваются в его голову ядовитыми когтями. — Ты мой муж, — выдавливает он, произнося эти слова скорее для себя, чем для кого-то другого, — мой омега. Если что-то и было неправильным, так это то, что я позволил тебе стоять вот так, чтобы каждый чертов альфа в этом королевстве мог учуять твой запах, почувствовать твои феромоны и захотеть оказаться рядом с тобой. Ты хоть представляешь, насколько завораживающий у тебя запах? Ты хоть представляешь, как от тебя пахнет? В ответ он слышит лишь тихое: — Не знаю. Он хочет встряхнуть Сынмина, потому что ни один омега не знает, какое влияние их собственные феромоны оказывают на других альф. Хёнджин предполагал, что каждому омеге в Хэане внушат, как использовать свой запах, чтобы заманивать, одурманивать, сбивать с толку и убивать. Сейчас его от крика удерживают только слабость и усталость. — Сегодня вечером будет банкет, — объясняет он, снова протягивая руку к обнаженной шее Сынмина, — в честь нашей свадьбы. Там будут влиятельные альфы Тайшена: советники, дворяне, генералы. Джиён поможет тебе подготовиться, но… ты не можешь прийти в таком виде. Это слишком опасно. Как только Сынмин открывает рот, вероятно, чтобы отказаться, Хёнджин прижимается к его шее и добавляет: — Нам нужно спариться. С лица Сынмина сходят все краски. Он инстинктивно вырывается из рук Хёнджина и отступает назад, прижимаясь к перилам балкона, его сердце бешено колотится. — Нет, — он качает головой, его голос едва слышен. — Я не могу… я этого не сделаю. — У тебя нет выбора, — замечает Хёнджин, пожимая плечами и изображая безразличие, как будто мысль о спаривании с Сынмином не заставляет его сердце биться чаще. — Мы и так слишком долго тянули. Когда мы сегодня придем на банкет, все будут ждать, что мы уже спарились. Все должны знать, что ты больше не одинокий омега. Сынмин продолжает мотать головой, нет, продолжает пытаться уйти, хотя идти ему некуда, кроме как вниз. Перелезть через перила балкона, скатиться по скалам и горам, упасть на снег внизу. Даже падение со смертельным исходом сейчас кажется ему более предпочтительным вариантом. Когда Хёнджин снова протягивает руку, чтобы коснуться его, Сынмин вздрагивает от ужаса. Пальцы обхватывают его руку и притягивают ближе, а в голове Сынмина проносятся сотни вариантов, как сбежать. Схватить его за запястье и сломать руку. Ударить его головой. Плюнуть ему в лицо. Выколоть ему глаза. Дать ему пощечину, пнуть его, сделать все, что угодно, хоть и зная, что ему не причинить вреда. Каждое из них звучит все неправдоподобнее и нелепее предыдущего. К тому моменту, когда Хёнджин наклоняется к нему, обдавая его холодным дыханием, у Сынмина самого перехватывает дыхание — и совсем не по тем причинам. — Ты такой напуганный, — уголок губ Хёнджина изгибается в улыбке. — Неужели мысль о том, чтобы переспать со мной, тебя настолько пугает? — Я с тобой не пересплю, — выдавливает Сынмин сквозь стиснутые зубы, его взгляд полон вызова, несмотря на шум в ушах. — Никогда. Улыбка Хёнджина меркнет. — Не волнуйся, — отвечает он. — Я тоже не собираюсь спать с самозванцем вроде тебя. Но, — он крепче сжимает руку Сынмина, — кем бы ты ни был, это не отменяет того факта, что ты мой муж. И я не позволю тебе разгуливать по дворцу в таком виде, где каждый альфа в радиусе ста улыбок учует твой запах. Ты быстро умрешь — или что еще хуже — пострадаешь. Сынмин с раздражением отталкивает руку Хёнджина, лежащую на его плече. — Не беспокойся обо мне, — огрызается он, скрещивая руки на груди. — Я сам могу себя защитить. — Я прошел через гораздо худшее и выжил, — хочет сказать он, но слова застревают у него в горле, не успев сорваться с губ. Видимо, это запрещено. — О, ты сам с этим справишься? — Хёнджин хлопает в ладоши, на его лице расплывается до смешного широкая улыбка. — Какое облегчение я чувствую, услышав это! Один-единственный омега с непредсказуемыми течками и опасно опьяняющим феромоном очевидно может защитить себя от целого королевства альф, которые за последние полтысячелетия ни разу не слышали, не встречали и не видели омег! Просто чтобы я был уверен, скажи, как ты собираешься защититься, если альфа, соблазнившись твоим запахом, подойдет к тебе и попытается прикоснуться? — ухмылка на лице Хёнджина выглядит пугающе, когда он делает шаг вперед. — Ты позовешь Джиён, или будешь звать на помощь, или попытаешься справиться с этим альфой сам? Сынмин сглатывает, не в силах представить себе эту картину. — Я… я могу драться… — Драться? — Хёнджин задумчиво кивает. — Да, ты можешь сражаться, и неплохо. Может, ты и сам справишься с одним альфой, может, с двумя? Но что, если их будет больше? — Он задумчиво постукивает пальцем по подбородку. — Может, мне приставить к тебе охрану? Но, с другой стороны, все они тоже альфы, так что не знаю, что это изменит. Что ж, охранники здесь поклялись подчиняться моим приказам, так что вряд ли кто-то из них осмелится обменять свою жизнь на несколько приятных мгновений с омегой. — А что, если у тебя снова начнется течка? — продолжает Хёнджин, и Сынмин инстинктивно сжимает пальцы в кулаки так сильно, что болят костяшки. — В прошлый раз течка началась внезапно из-за стресса, но что будет, когда она начнется в обычное время? Течка у омеги длится пять дней или больше, верно? Как ты собираешься защитить себя тогда, в таком уязвимом состоянии? Сынмин старается не обращать внимания на эти насмешки, но его предательский разум возвращается к тем самым мыслям, от которых он пытается избавиться. Он думает не о своем теле в период «течки» и о том, как это больно, а о Джисоне и о тех редких случаях, когда он забывал принять таблетки и у него начиналась течка. Он хныкал, стонал и корчился от боли на простынях, теряя рассудок, превращаясь в животное, движимое лишь одним желанием — спариться. Все это так раздражало Сынмина — отчасти потому, что Джисон не переставал стонать и тянуться к нему, а отчасти потому, что, несмотря на все это, ему, как личной охране принца, приходилось оставаться с ним рядом, чтобы Джисон не навредил себе — или другим. Как будто ему мало всех этих мыслей, Хёнджин обрушивает на него еще один ужас. — А что, если у какого-нибудь альфы начнется гон? Волна страха прокатывается по Сынмину, заставляя его заметно дрожать. — Ты знаешь, сколько может длиться гон у альфы? — Хёнджин делает шаг вперед, прижимая Сынмина к перилам балкона. — Пять, шесть, а иногда и десять дней. И в отличие от вас, омег, у нас в Тайшене нет подавителей. Большинство альф научились терпеть боль во время гона в одиночку, научились справляться даже в такие периоды, но как ты думаешь, станет ли альфа терпеть эту боль, если узнает, что где-то есть невостребованная омега? — Прекрати, — кипятится Сынмин, внутри у него все сжимается от ярости, которую он хочет выплеснуть, но не может. Его костяшки белеют, дыхание учащается. — Зачем ты так со мной поступаешь? — спрашивает он, блуждая взглядом по лицу Хёнджина в надежде найти ответ за маской неприкрытой жестокости. — Почему ты просто не оставишь меня в покое? Разве ты не достаточно меня мучил? — Думаешь, я тебя мучаю? — На лице Хёнджина больше нет улыбки. Без предупреждения он хватает Сынмина за обе руки и притягивает к себе, так что их лица оказываются на расстоянии нескольких дюймов друг от друга, и каждое его слово обжигает Сынмина, как ледяная шрапнель. — Я пытаюсь помочь тебе, — продолжает он, — потому что ты, похоже, не понимаешь своего положения. Даже если ты не принц, ты все равно омега в королевстве, полном альф. Ты хоть понимаешь, как опасно вот так разгуливать? Но я не омега! — хочет крикнуть Сынмин. Я бета. Слова, которые когда-то вызывали у него стыд, теперь рвутся наружу. Но ничего не происходит. Но даже если он не может этого сказать, это не значит, что правда перестает быть им. Он бета, и он всегда будет бетой, какое бы действие ни оказывало на его организм зелье Джисона. Он проглатывает свой страх, запихивает его подальше, как делал это, когда был бетой-стражником в Хэане, и напоминает себе обо всех случаях, когда ему удавалось выжить, не поддавшись страху. Издевательства, которым он подвергался в детстве, издевательства, которым он подвергался в юности, а затем, уже будучи взрослым стражником, то, как он сохранял невозмутимое выражение лица, когда наследный принц вызывал его в свои покои и ругал за то или иное упущение, то, как он сдерживал слезы, когда король Хэана набрасывался на него из-за неудач сына. Если он чему-то и научился за все это время, так это тому, что мы способны пережить гораздо худшие времена, чем нам кажется. И если вы думаете, что кто-то придет и спасет вас, то вы глубоко заблуждаетесь. Последняя фраза заставляет его слегка усмехнуться и покачать головой. — Хватит притворяться, что тебе небезразлична моя безопасность, — он смотрит на Хёнджина водянистым взглядом, в котором отражаются все слезы, которые он не дает себе пролить, — когда тебе небезразличен только один человек. Ты сам. — Как же глупо было с его стороны хотя бы на секунду подумать, что такой альфа, как Хёнджин, будет беспокоиться о таком, как он. В тот день, когда правда выйдет наружу, Сынмин не сомневается, что Хёнджин сбросит его с этого самого балкона. На лице Хёнджина отражается замешательство, межбровная складка становится глубже. — Думаешь, я не знаю? — на этот раз ухмыляется и насмехается Сынмин. — Я слышал все слухи, которые ходили по лагерю и, наверное, распространились по всему королевству. Достопочтенный наследный принц Тайшэна, который до сих пор не смог вступить в брак с маленьким принцем-омегой из Хэана. На челюсти Хёнджина дергается мышца, его хватка на руке Сынмина становится крепче. Сынмин даже не вздрагивает от боли, ведь она никогда не приносила ему такого удовольствия. — Ты хочешь спариться со мной до сегодняшнего банкета не потому, что беспокоишься о моей безопасности, — продолжает он, — а потому, что беспокоишься о своей репутации. В конце концов, какой же альфа позволит своему мужу-омеге разгуливать непомеченного? Ты боишься, что жители Тайшена сочтут тебя слабым и жалким принцем, который даже не может заявить права на собственного партнера, и что кто-то получше придет и уведет твоего мужа прямо из-под носа глупого тебя, ничтожн… — Заткнись. — Или что? — Сынмин вздергивает подбородок. — Ты собираешься меня убить? — Когда Хёнджин молчит, он продолжает: — Давай. Убей меня, избавь нас обоих от этих мучений и возвращайся за принцем-омегой, который тебе обещан. Или ты настолько слаб, что не можешь взять то, что принадлежит тебе? Вот. Он это сказал. Он дал Хёнджину шанс, и теперь ему остается только молиться, чтобы альфа клюнул на приманку. Пока его собственный разум работает против него, он не может причинить Хёнджину вред, но ничто не мешает Хёнджину причинить вред ему, убить его. Сынмин надеется, что его муж просто выхватит меч, вонзит его ему в живот и положит этому конец. Вместо того чтобы каждый день страдать, он может покончить со всем разом. Если какой-нибудь бог и наблюдает за ним с небес, то его следующая жизнь, скорее всего, будет лучше этой. Когда хватка на его руках становится крепче, а боль невыносимой, он зажмуривается и кусает губы, ожидая неизбежного. Ждет, когда услышит металлический звон меча, почувствует острие на своей коже, увидит, как льется кровь, и поймет, что его жизнь кончена. Вместо этого он чувствует, как чьи-то руки обвивают его тело. Он резко открывает глаза и на мгновение настолько ошеломлен непривычным ощущением, незнакомой теплотой, что забывает оттолкнуть Хёнджина. Он стоит неподвижно, как статуя, безвольно опустив руки, а Хёнджин обнимает его обеими руками и утыкается лицом ему в шею. Накинутый на него плащ Хёнджина спадает с его плеч и бесшумно падает на гранитный пол, но вместо ледяной дрожи по спине и венам разливается тепло — ровно настолько, чтобы было комфортно. Эта мысль выводит Сынмина из оцепенения. Он не может поверить, что только что использовал слово комфортно для описания своего ощущения близости с альфой. — Отпусти, — протестует он, отталкивая Хёнджина обеими руками. — Что ты делаешь? — Забираю то, что принадлежит мне, — отвечает Хёнджин, притягивая Сынмина к себе так близко, что между их телами не остается ни миллиметра. Его губы легко, как перышко, касаются шеи Сынмина, а нос скользит по обнаженной коже. И только когда их обоих окутывает запах хвои и холодного железа, Сынмин понимает, что происходит: Хёнджин нюхает его. Абсолютная абсурдность происходящего заставляет его протестовать еще сильнее. Воспоминания о том, как Хёнджин в последний раз нюхал его в той палатке после течки, затуманивают его разум. — Ты волен думать что угодно, любовь моя, — говорит Хёнджин таким мягким голосом, что Сынмин еще больше сбивается с толку. Разве он только что не сверлил его взглядом, не насмехался и не огрызался? — Ты можешь обвинять меня в том, что я забочусь только о себе, можешь обвинять меня в тысяче разных преступлений. Но это не изменит того факта, что в твоем нынешнем состоянии ты здесь в опасности. И есть только один способ уберечь тебя. Пальцы скользят по его затылку и аккуратно отводят влажные волосы, перекидывая их через плечо. Руки Сынмина сжимают темную тунику Хёнджина. — Что… что ты делаешь? — В отличие от прошлого раза, близость лица Хёнджина к его шее не помогает ему расслабиться. Напротив, его сердце колотится все сильнее, и ему кажется, что этот звук отражается от всех гор и разносится по всему королевству Тайшэн. — Не двигайся, — говорит Хёнджин, и в его голосе слышится стон, когда он делает глубокий, не слишком сдержанный вдох, вдыхая аромат Сынмина. Удивительно, но после резкого всплеска горечи феромоны постепенно возвращаются к своей естественной, сладкой ноте. Сынмин пытается отстраниться, но Хёнджин обхватывает его шею сзади, чтобы удержать на месте. — Не двигайся, — предупреждает он. — Если будешь дергаться, будет еще больнее. Сынмин с трудом сглатывает, но продолжает молчать. Его феромоны тоже стабильны, и Хёнджин ошибочно принимает это за знак согласия — пока что-то мокрое не шлепается ему на щеку. Хёнджин отстраняется ровно настолько, чтобы увидеть, как крепко Сынмин зажмуривается, как сильно он кусает губы и как, несмотря на все его попытки сохранять невозмутимость, из-под ресниц все же скатывается слеза. В горле Хёнджина завязывается тугой узел от гнева, раздражения и чего-то еще, и чем дольше Сынмин стоит в такой позе, словно готовясь к буре, тем туже становится этот узел. Внезапно становится трудно дышать, и, возможно, именно поэтому Хёнджин говорит то, что говорит, — ему нужно дышать, чтобы выжить. — Я не причиню тебе вреда. Усмешка срывается с губ Сынмина, когда он открывает глаза. — Ты уже это сделал, — говорит он голосом, твердым, как горы Чонак. В этот момент Хёнджин почти забывает обо всех своих сомнениях и почти склоняется над Сынмином, чтобы оставить на нем метку, как и планировал изначально. Доказать, что Минхо был прав, что взгляды каждого проклятого альфы в Тайшене всегда устремлены куда-то в одном направлении. Это было бы так просто. Наклониться, сильно укусить, зажать рукой рот Сынмину, чтобы заглушить его крики, потому что боль от метки, оставленной не во время спаривания, может быть мучительной. Зачем ему вообще что-то обдумывать? Зачем он вообще что-то обдумывает, особенно когда речь идет о самозванце-омеге с сомнительным происхождением и еще более сомнительными мотивами? Кто знает, может, Сынмин — шпион, засланный в его королевство, убийца, обученный, чтобы его прикончить. Он смотрит на него еще какое-то время, замечая, как за вызовом скрывается страх, как его карие глаза наполняются слезами, но при этом в них горит такой огонь, что, кажется, он готов сжечь все дотла. Как дрожат его губы, как трясется подбородок, как он сглатывает, словно подавляя все остальные эмоции, которые пытаются вырваться наружу. Его руки сжимают плечи Сынмина, повинуясь приобретенным альфьим-инстинктам и потребности действовать по плану, но затем он отпускает его. Отпускает его, делает шаг назад, с трудом сдерживаясь, чтобы не схватиться за волосы и не застонать от отчаяния. Наклоняется, поднимает упавший на пол плащ и снова накидывает его на плечи Сынмина. Говорит: — Отдохни, — разворачивается и выбегает из комнаты, громко стуча сапогами по гранитному полу.

***

— Я больше не могу так. Чан не отвечает сразу и даже не отрывается от стопки свитков, в которую уткнулся с головой. В отличие от остальных членов их отряда, он не привел себя в порядок, не отдохнул, как все они нуждались в отдыхе, и не нашел утешения в объятиях любимого человека или в теплой тарелке с бульоном. Вместо этого он, похоже, нашел то, по чему скучал больше всего за неделю их путешествия: королевскую библиотеку Тайшэна. Бесчисленные книжные полки, сотни тысяч свитков, куполообразный потолок и витражные окна. Когда Хёнджин врывается в комнату, его шаги, словно раскаты грома, нарушают безмятежную тишину. Он находит Чана на его обычном месте: тот спрятался за горой свитков за столом, расположенным в глубине комнаты, так что люди обычно не сразу его замечают. Хёнджин предполагает, что именно на это и рассчитывал Чан, выбирая это место для постоянного пребывания. — Каждый раз, когда я пытаюсь с ним заговорить, — продолжает Хёнджин, едва сдерживая гнев, — каждый раз, когда я пытаюсь к нему приблизиться, он ведет себя так, будто умрет, если окажется рядом со мной. Ирония в том, что именно он обманом заставил меня выйти за него замуж. Именно он хранит все эти секреты, именно он всегда отказывается отвечать на мои вопросы. Думаю, это инстинкт омеги — вести себя как девица в беде, несмотря на то, что именно из-за тебя все страдают. Сегодня я пошел спасти его, потому что знаю, что теперь, когда мы в королевстве, мне не избежать разговора о нашем спаривании. И знаешь, что он сделал? Чан молчит, и тишину, которая длится, наверное, секунд пять, нарушает лишь легкое поскрипывание пера по пергаменту. — Он назвал меня слабаком, — шепчет Хёнджин, подавшись вперед на своем месте, словно надеясь, что это слово останется погребенным между стопкой свитков по обе стороны от него, — и жалким. Он сказал, что я просто притворяюсь, будто беспокоюсь за него, потому что меня беспокоят слухи, которые ходят, что я еще не пометил его. — А тебя что? — Что? — Тебя беспокоят слухи? — наконец спрашивает Чан, поднимая взгляд на Хёнджина и глядя на него сквозь очки. — Или ты беспокоишься из-за него? Что именно? Хёнджин сглатывает. — Ни то, ни другое. Я боюсь, что, если он продолжит так себя вести, если он продолжит распространять этот свой запах, кто-нибудь из альф обязательно что-нибудь с ним сделает, рано или поздно. — Уже тише он добавляет: — Даже Минхо говорил, что хочет… — Я знаю, что сказал Минхо, он недавно заходил ко мне поговорить. И… — Чан тяжело вздыхает, и то, что он хочет сказать, должно быть очень важным, потому что он тоже откладывает перо в сторону, — …я не думаю, что он не прав. Хёнджин не может поверить своим ушам. — Что? — Он не ошибается. — Чан пожимает плечами, как всегда невозмутимый. — Если ты не можешь заставить себя спариться с этой омегой, пусть это сделает Минхо. Пусть он пометит омегу, а когда у того начнется течка, он сможет спариться с ним. В пророчестве говорится только об союзе альфы и омеги, но не уточняется, что союз должен произойти между двумя королевскими особами. По крайней мере, один из нас вернет себе все свои силы, и тогда мы сможем разрушить стены Хэана, а ты сможешь взять любую омегу, с которой захочешь спариться, и… — О чем ты вообще говоришь? — слова Хёнджина звучат так резко, что хлещут Чана по лицу, как плеть. — Ким Сынмин женат на мне, он мой муж, мой омега. Он не вещь, которую можно передавать от одного человека к другому. Я не позволю этому случиться. Чан какое-то время смотрит на него, слегка опешив, а затем усмехается. — Минхо был прав, — говорит он. — Тебе нравится этот омега. Хёнджин замирает, пальцы сжимаются в кулаки, лежащие на крышке стола. — Мне никто не нравится. — К счастью, под его руками нет свитков, иначе они бы рассыпались в пыль в его руках. — Я просто хочу, чтобы мы придерживались первоначального плана, который заключался в том, что я спариваюсь с омегой и сначала возвращаю свои силы. — Медленно выдохнув, он немного успокаивается и спрашивает: — Когда я снова смогу применить к нему свои силы? — Пока нет. — Позволь мне снова использовать на нем свои силы, — тем не менее настаивает он. — Позволь мне довести его до течки, и, клянусь, как только это случится, я буду спариваться с ним. Я не буду колебаться ни секунды. — Пока нет, — повторяет Чан, и его взгляд за стеклами очков становится немного суровым. — Прошла всего неделя с тех пор, как он чуть не умер от течки. Дай ему еще две недели, а лучше три. — И что мне делать до тех пор? Ходить с палкой и отгонять всех альф, которые попытаются к нему подойти? Он даже не позволяет мне пометить его. — Хёнджин старается не жаловаться, но у него это плохо получается. — Стоит мне подойти ближе, стоит мне хотя бы попытаться до него дотронуться, как он начинает плакать. — Что ж, если ты не хочешь, чтобы к нему приближался какой-нибудь другой альфа, и если ты не хочешь, чтобы он плакал, и если ты не хочешь, чтобы он на тебя злился, — Чан тихо вздыхает, берет из стопки еще один свиток и разворачивает его на столе, — тогда будь с ним добр. — Что? — Хёнджин выглядит так, будто никогда не слышал этого слова. — Ты только что сказал, что он не вещь, которую можно передавать от одного человека к другому, — замечает Чан, — так будь добр. Вот как нужно обращаться с людьми. — Пожав плечами, он добавляет: Кто знает? Может быть, тебе даже не понадобятся твои способности, чтобы довести его до течки. Может быть, твоего тепла будет достаточно. — Тепло? — От этого слова Хёнджин едва не рассмеялась. — Смело с твоей стороны предполагать, что мертвец может излучать тепло. — Мертвецы могут все. Проникать в ряды своих врагов, захватывать их королевства… — И убивать королей? — Ты его убил? — Чан делает паузу, и его голос на секунду становится чуть резче. — Нет, пока нет, — Хёнджин прижимает руку к груди, когда она сжимается знакомым, но все еще болезненным образом. — Но скоро. Действительно скоро. — Не переусердствуй, — предупреждает Чан, его внимание уже переключается на свиток перед ним. — Минхо сказал мне, что у тебя сегодня началось кровотечение. Хёнджин закатывает глаза. Если бы Минхо заклеил рот скотчем, половина его проблем была бы решена. Со вздохом, граничащим с усмешкой, он выпрямляется и потягивается, разминая затекшие мышцы. — Ты ведь придешь сегодня на банкет? — спрашивает он. — На какое-то время, да. — Останешься на танцы? — А что, у меня есть с кем танцевать? — Ну, сегодня здесь будет много симпатичных бет и несколько симпатичных альф. Дочь… — Не интересует. Хёнджин поджимает губы, чувствуя, как краска смущения заливает его шею. Он сам не понимает, что делает, пытаясь свести своего вечно отстраненного, любящего уединение советника с кем-то. — Ладно, тогда до встречи. Хёнджин не дожидается ответа и просто уходит, пробираясь между загроможденными книжными полками и мягкими креслами. Сегодня в библиотеке пусто, все, кто обычно здесь бывает, заняты подготовкой к приветственному банкету (кроме Чана, конечно), и тишина заставляет Хёнджина задуматься — о том, что сказал Минхо (эти слова его только разозлили), о том, что сказал Сынмин (это тоже его разозлило), о том, что сказал Чан (и это тоже). Как что-то может быть правильным, если никто не придерживается правильного сценария? Как только он подходит к главным воротам библиотеки — огромному резному сооружению, которое когда-то открывали четверо, а теперь достаточно толкнуть одной рукой, — его пальцы инстинктивно скользят в карман брюк. И тут он останавливается, скрипнув сапогами, и замирает у входа. Его сердце слегка учащает ритм, когда он обхватывает гладкий нефритовый камень и проводит большим пальцем по его прохладной поверхности. За последнюю неделю, в уединении своей палатки, он доставал его, рассматривал и погружался в воспоминания, но здесь он не решается достать его, чтобы на него не упал взгляд какого-нибудь случайного альфы. Постепенно в его голове формируется идея о том, как защитить Сынмина, не заставив его плакать, но чем яснее она становится, тем больше она ему претит. Если не считать угасающих воспоминаний о событиях полутысячелетней давности, это ожерелье из черного нефрита — его единственная прочная связь с собственным королевством, неоспоримое доказательство существования его народа, его семьи, его самого. Он не хочет с ним расставаться, но должен. Потому что он добрый? Вовсе нет. Вся его доброта по отношению к этому миру исчезла, когда этот мир забрал у него все. Потому что ему приглянулась омега? Смешно. Эта омега, Ким Сынмин, — всего лишь камень, на который ему приходится наступать, чтобы продвигаться вперед через пропасть, которая тянет его назад. Потому что он практичный? Да.

***

Когда Джиён входит в королевские покои в сопровождении еще двух служанок, нагруженных одеждой и другими предметами роскоши, она застает Сынмина там же, где оставила его несколько часов назад. Он стоит у балкона и смотрит на горы и небо, которое окрашивается в цвет полированного золота по мере того, как солнце опускается к горизонту. — Принц! — Она бросает одежду в руки другого слуги и подбегает к нему, на ее закрытом вуалью лице отражается беспокойство, потому что Сынмин все еще одет в халат, который он надел после принятия ванны, который слишком тонкий, чтобы защитить от низких температур. На нем действительно другой, более плотный плащ, который, как подозревает Джиён, принадлежит Хёнджину, но все же. Она подходит и встает рядом с ним, сложив руки перед собой. — Принц, Вы должны зайти внутрь. Вы простудитесь, если будете так стоять. — Джиён. — Да, принц? — М-мое королевство прислало для меня кое-какие вещи, — объясняет Сынмин, бросая взгляд на своего слугу. — Вы не знаете, где они? — Э-э… скорее всего, на складе, принц. Я уверен, что кто-нибудь скоро принесет их в Ваши покои. — Не могли бы Вы попросить их принести их мне сейчас? — Сейчас? — Я скучаю по дому, Джиён. — Сынмин грустно улыбается ей. — В одном из сундуков лежат бесценные для меня вещи, которые напоминают мне о жизни, которую я оставил позади. Я хочу взглянуть на них, хотя бы для того, чтобы заглянуть в прошлое. — Но, мой принц, через два часа начнется торжественный прием, и нам нужно привести Вас в порядок… — Я не задержусь надолго, — настаивает Сынмин, поворачиваясь к ней. — Всего несколько минут, Джиён. Она медлит еще несколько мгновений, вероятно разрываясь между приказами принца Тайшена и просьбой другого принца. В конце концов она вздыхает и сдается. — Хорошо, принц, — говорит она с поклоном. — Я попрошу их отнести Ваши вещи в Ваши покои. — Спасибо, Джиён. Должно быть, Джиён была очень растрогана его словами или очень боялась опоздать на банкет (Сынмин подозревает, что дело во втором), потому что не прошло и пятнадцати минут, как в его покои вошли слуги и внесли сундуки с вещами, которые ему не принадлежат. Кроме одного. Как только слуги ставят последний сундук у стены, кланяются и уходят, как только Сынмин убеждается, что в покоях он один, он спешит к груде сундуков и выбирает самый маленький сундучок. Его шкатулка. Деревянная, маленькая, с зазубринами на той стороне, где он пытался выцарапать свое имя ножом. Застежка открывается с тихим щелчком, и у него перехватывает дыхание, когда он поднимает крышку. Он почти уверен, что загадывает желание, которое не сбудется, и пока он перебирает свою старую поношенную одежду, цель кажется ему все более недостижимой. Джисон ни за что не стал бы хранить его в этом сундуке, — возражает его внутренний голос. Это слишком рискованно. Но он сохранил твой мешочек, золотые монеты и кулон из чёрного нефрита, — возражает другая часть его сознания. Он наверняка где-то спрятал и его, иначе как бы ты выполнял его приказ? Должно быть, это была очередная его жестокая уловка, чтобы заставить поверить, что у тебя есть выход, и при этом загнать тебя в ловушку, из которой нет выхода, — следует опровержение. С чего бы такому принцу заботиться о ком-то вроде тебя? Когда он вообще о ком-то заботился? Как бы маловероятно это ни было, на этот раз надежда побеждает, потому что через несколько минут после того, как он перевернул весь сундук вверх дном, он слышит тихий звон. Внутри одного из его старых ханбоков. С бешено колотящимся сердцем он лихорадочно обыскивает оба кармана, лацканы, и вот его пальцы нащупывают очертания фляжки. Она спрятана в самом потайном кармане ханбока. Отверстие, стратегически спрятанное за слоями ткани, достаточно маленькое, чтобы его можно было пронести незаметно, а фляга, когда он обхватывает ее пальцами, достаточно легкая, чтобы не привлекать лишнего внимания. Он вытаскивает ее — не до конца, а лишь настолько, чтобы в его сердце затеплилась надежда. Этого достаточно, чтобы он мог убедить себя, что еще не все потеряно, что у него еще есть шанс. Убедившись, что фляга не пуста (Джисону можно верить в таких жестоких розыгрышах), Сынмин кладет флягу обратно в карман, складывает ханбок, кладет его обратно в сундук и запирает его. Через мгновение он выпрямляется и зовет Джиён, преисполненный решимости. Он еще многого не знает — возможно, в этой фляге не яд, а вода или афродизиак, который усложнит ему жизнь здесь, — но если судьба наконец решила протянуть ему руку помощи, он ухватится за нее изо всех сил.