Создание монстров.

Тайшен, королевство, которое круглый год не знает ни капли тепла, умеет устроить теплый прием. Как только тусклый свет в небе сменяется с болезненно-желтого на мрачно-серый, по всему королевству зажигаются жаровни. Пламя в них яркое и золотистое, оно мерцает и танцует в металлических клетках. То, что когда-то казалось землей, затерянной среди сил природы, теперь предстает во всем своем великолепии. С балкона своих покоев Сынмин может видеть чудеса архитектуры, насколько хватает глаз, а это не так уж и далеко, учитывая, насколько густы леса вокруг гор. В отличие от Хэана, Тайшену не достались плодородные земли и полноводная река, которые могли бы его прокормить. Кажется, что каждое здание стоит под углом к каменистой, неровной земле, напоминая скрюченные пальцы, протыкающие утрамбованную грязь. Несмотря на это, все королевство словно сияет серебром в свете полумесяца, робко выглядывающего из-за туч. Возможно, это свидетельство того, насколько стойкими и решительными могут быть альфы, чтобы построить нечто подобное, даже когда все — от климата до богов — против них. Пока Сынмин пытается охватить взглядом все происходящее: разноцветные ленты, пересекающие дворцовый двор и город за его пределами, гонги и трубы, играющие громкую, но почему-то завораживающую мелодию, людей в меховых одеждах, входящих в ворота с улыбками на лицах, непринужденных в своих манерах, — он не может не думать о королевстве, которое оставил позади. Омеги из Хэана кажутся такими претенциозными и глупо гордыми по сравнению с жителями Тайшэна. Чувство вины действительно просачивается через некоторое время, когда он понимает, что так плохо думает о королевстве, которое вырастило его, но это чувство быстро исчезает, когда он вспоминает, какой была его жизнь. Сынмин все еще ненавидит альф, — их образ жизни и манеры, их громкий смех и музыка сродни варварскому — но нет сомнений, что они трудолюбивы так, как омеги даже не мечтают быть, даже должныбыть. Он отдаст должное там, где это необходимо. — Принц? Обернувшись, он видит, что Джиён стоит на почтительном расстоянии и протягивает ему белоснежный плащ — последний элемент его наряда для банкета. Остальные слуги, пришедшие помочь ему одеться, уже ушли по его просьбе, потому что чем больше людей вокруг него суетится, тем сильнее ему хочется сжаться и исчезнуть. Учитывая его нынешнее состояние, он бы действительно предпочел это. Джиён протягивает руку и накидывает на него плащ, поправляя его так, чтобы густой меховой воротник симметрично лежал на обоих плечах. Закончив, она начинает прикреплять к его одежде последние сто украшений: серебряную сверкающую цепочку, свисающую между двумя половинками мехового воротника, еще больше серебра на манжеты рукавов, серебряные серьги и небольшое серебряное украшение в форме пера, прикрепленное над правым ухом, и еще больше серебра на воротнике туники. Когда она наклоняется, чтобы пришить серебряные кисточки к его ботинкам, он так опешил, что чуть не пнул ее по лицу. К счастью, он сдержался, иначе никогда бы себе этого не простил. К тому времени, как она встает и отступает на шаг, чтобы окинуть его оценивающим взглядом, ему кажется, что он весит целую тонну. — От Вас захватывает дух, принц, — замечает она с довольной улыбкой на скрытом под вуалью лице, поправляя несколько длинных прядей на плече Сынмина. — Его Высочество не сможет отвести от Вас глаз. Как будто Хёнджин и так не сверлит его взглядом. От комментария, который, возможно, должен был поднять ему настроение, у него только ухудшилось на душе. На этот раз он даже не пытается натянуть на лицо улыбку, хотя бы ради своей слуги, и смотрит в пол, рассеянно теребя расшитые манжеты рукавов. Если раньше он и не чувствовал себя самозванцем, то теперь, в таком наряде, это ощущение усилилось. Ему совсем не по себе. Приталенные брюки без привычной пышной юбки, как в обычаях Хэана, заставляют его чувствовать себя так, будто его бедра выставлены напоказ; высокие и тесные сапоги впиваются в икры; от ремней, опоясывающих тунику и талию, болит живот. Он почти уверен, что его тело реагирует на странную ткань и обилие серебра, но в глубине души не может не задаваться вопросом: сможет ли он привыкнуть к этому? Будет ли это… плохо, если он привыкнет? Вкус роскоши, намек на комфорт — и в его голове уже рождаются предательские, несбыточные желания. — Джиён. — Он смотрит на свою служанку, которая уже занялась наведением порядка после всей этой возни с нарядами. — Мне правда нужно идти? Слова были ребяческими, но, должно быть, его беспокойство отразилось в голосе, потому что вместо того, чтобы улыбнуться и ответить как обычно спокойно, Джиён тихо вздыхает и поворачивается к нему лицом, держа в руках всю разбросанную одежду. Ее взгляд за вуалью мягок. — Его Высочество — неплохой человек, принц, — говорит она, — как и все остальные альфы в этом королевстве. Я знаю, как Вам тяжело покидать родной дом и привыкать к обычаям чужой страны. Я знаю, какие предрассудки питают омеги Хэана по отношению к альфам Тайшена, какие слова они используют. Варвары. Монстры. Животные. Когда Вы придете на этот банкет сегодня вечером, принц, Вы поймете, насколько Вы ошибались, насколько ограниченно Ваше восприятие. Сынмин недоверчиво качает головой. — Ты говоришь это только потому, что работаешь на них, потому что у тебя нет возможности сбежать. Поверь мне, я… — Поверь мне, я знаю. Слова застревают у него в горле, словно их дергает невидимая веревка. Поверь мне, — хочет он сказать, — я сам виноват в том, что принял клетку за дом. — Я выбираю работать на них, принц. Я могу уйти в любой момент, как и любой другой бета. — Можешь? — Конечно, можем, — Джиён усмехается, явно смущенная растерянностью на лице Сынмина. — С чего Вы взяли, что мы не можем? — Я просто… — Сынмин облизывает пересохшие губы, его брови хмурятся, — я не понимаю… если ты можешь уйти, почему ты остаешься? — Потому что альфы Тайшена спасли мне жизнь, принц. Наступает напряженная тишина, и Сынмин почти ожидает, что она рассмеется, учитывая абсурдность ее слов. Но Джиён лишь слегка вздыхает и продолжает: — Я родилась в Йохане, маленьком королевстве Бета, расположенном к востоку от лесов Гвонрим. Мне было всего двенадцать, когда король Хэана вторгся в Йохан и попытался подчинить его своей власти. Йохан сопротивлялся, но мы были маленьким королевством и за несколько дней были разбиты мощью Хэана. Они перебили всех членов королевской семьи, прошлись по нашим городам, разграбили все, что могли, и взяли в плен всех трудоспособных людей, которых смогли найти, — молодых и старых, мужчин и женщин. Джиён крепче прижимает к груди сверток с одеждой, по ее лицу, скрытому вуалью, пробегает тень. — Мы с семьей пытались сбежать, и у нас почти получилось. Но они поймали моего отца, мать и брата, убили их всех, а я сбежала. Я была маленькой и быстрой, и отец взял с меня обещание не оглядываться, когда мы побежим. Я сдержала обещание и бежала через леса Гвонрима. Я была почти уверена, что скоро умру — от голода или от лап диких зверей, — и так бы и случилось, если бы меня не нашел стражник из Тайшена. Они привезли меня сюда, дали мне еду, предоставили кров, работу и смысл жизни. Когда она снова поднимает глаза, в них стоят слезы, но под вуалью на ее губах играет улыбка. — С тех пор прошло двадцать лет, принц, и я счастлива, как никогда и не мечтала. И я обещаю, — добавляет она, — что и Вы будете счастливы. Сынмин вытирает нос тыльной стороной украшенной драгоценными камнями руки и старается не шмыгать. На сердце у него непривычно тяжело, хотя причин для этого нет. Он ничего не помнит о жизни до Хэана, ничего не помнит о семье, которую у него отняли. Он знает только, что, раз покойная наследная принцесса сказала ему об этом, значит, когда-то у него были отец и мать, но это не имеет значения, ведь его жизнь началась в Хэане в качестве слуги-беты. У него не было выбора, и он уже не настолько глуп, чтобы думать, что ему удастся избежать своей участи. — Тогда почему ты их не ненавидишь? — спрашивает он немного неуверенно. — Я имею в виду — нас. Меня. Я омега из Хэана, королевства, которое разрушило твою родину и убило твою семью. — Я хочу, — признается Джиён, слегка отводя взгляд, — но не могу. Я не могу ненавидеть каждого мужчину, женщину и ребенка в королевстве только за то, что их король решил творить зло. Я не хочу провести остаток жизни так, принц. Ненависть — такое сильное слово, такое, казалось бы, необратимое чувство. Сынмин уже сбился со счёта, сколько раз он думал об этом за последние два десятилетия. Как сильно он ненавидел принца, как сильно он ненавидел короля, как сильно он ненавидел всех омег в королевстве Хэан. С годами каждая пощечина, каждое проклятие, каждое резкое слово только усиливали его ненависть, пока он не стал смотреть на Джисона, короля или любого другого омегу с таким гневом, что в жилах у него вскипала кровь. Может, ему стоило быть более снисходительным? Может, ему стоило больше походить на Джиён и жить своей жизнью, не подпитывая свою ненависть до тех пор, пока она не превратилась в пепел? Его семью не убили у него на глазах, его родину не разрушили, ему не пришлось чуть не гибнуть во время побега, его прошлое — ничто по сравнению с тем, что пережила Джиён. Но значит ли это, что он не имеет права ненавидеть? Есть ли какой-то порог, который нужно преодолеть, какое-то количество страданий, через которые нужно пройти, прежде чем ненависть станет оправданной? Он настолько погружен в свои мысли, что даже не слышит резкий стук в дверь. — Его Королевское Высочество, — объявляет стражник, и они оба оборачиваются на звук, — наследный принц Тайшэна Хван Хёнджин просит разрешения войти. Сынмин хмурится, вопросительно приподнимая одну бровь. Просит разрешение войти? С каких это пор Хёнджин стал запрашивать разрешение на вход? Он смотрит на Джиён, надеясь получить какие-то разъяснения, но в ответ получает лишь быструю улыбку и ободряющий кивок. Давайте, — одними губами произносит она. Что? Впустите его, — одними губами отвечает она. Он, наверное, умирает от желания Вас увидеть. Это очень далеко от истины. Хёнджин, вероятно, умрет до того, как начнет «наверное, умирать от желания увидеть его». Сынмин поджимает губы, колеблясь, его сердце и настроение уже падают быстрее камня, брошенного в воду, но он лучше других знает, что промедление не сулит ничего хорошего, только беду. Вздохнув, он берет себя в руки и произносит: — Ты можешь войти. Его голос, звучащий тише, чем у стражника, кажется ему самому таким громким, что он внутренне вздрагивает. Не успевает он подумать о том, как странно отдавать приказы, а не подчиняться им, как двустворчатые двери в его покои распахиваются, и входит тот, кто стал причиной всех его страданий, ужаса и ярости. Причина всей его ненависти. Хёнджин делает всего пару шагов и резко останавливается. Кажется, все внутри него на мгновение замирает — сердце, дыхание, мысли. Он даже не реагирует, когда Джиён кланяется и приветствует его коротким «Ваше Высочество», прежде чем выйти из комнаты, и не слышит, как за его спиной захлопываются двери. Он моргает, медленно и осторожно, словно уверен, что если закроет глаза, то все происходящее перед ним исчезнет. С самой первой брачной ночи Хёнджин знал, что Сынмин, самозванец или нет, но прекрасен так, как мало кто может быть прекрасен, но он явно недооценил, насколько великолепнее он может быть. Если красно-золотые цвета традиционного свадебного наряда Хэан подчеркивали румянец на его щеках и придавали ему мягкий и скромный вид, то в бело-серебристом наряде Тайшэня его красота кажется острой и недосягаемой. Хёнджин инстинктивно скользит взглядом по фигуре Сынмина, медленно рассматривая каждый элемент его наряда. Джиён, как всегда, проделала потрясающую работу. Белые брюки подчеркивают ноги Сынмина, ботинки — изгибы его икр, а ремни на пальто — тонкую талию. Верхнее пальто тяжело давит на плечи, меховой воротник трется о подбородок и щеки, и Хёнджин крепко сжимает руки за спиной, борясь с нелепым желанием броситься к нему и заменить этот дурацкий мех своими руками. В конце концов, его собственная кожа согреет Сынмина лучше, чем любой искусственный мех. Он переводит взгляд на лицо Сынмина и, не удивляясь, видит, что тот сверлит его взглядом. В животе Хёнджина разливается желание, когда он представляет, как подойдет к Сынмину, обхватит его щеки ладонями и посмотрит в эти карие глаза. Он снова запустит пальцы в волосы Сынмина, развяжет резинку, стягивающую их в хвост, и снова уткнется лицом в шею мужа, потому что, черт возьми, Сынмин слишком красив. Это в тебе говорит альфа, — замечает все еще сохранившая рассудок рациональная часть его сознания. Не обманывайся внешностью, он может оказаться наемным убийцей. Убийца он или нет, возражает другая часть его сознания, он довольно симпатичный. В золотистом сиянии жаровен, горящих в углах покоев, и канделябров, подвешенных к стенам, Сынмин в своем белоснежном наряде и сверкающих серебряных украшениях выглядит неземным. Он выглядит… он выглядит… — Тебя, кажется, сейчас стошнит. Сынмин буквально ощетинивается. — Меня стошнит, — предупреждает он, — если ты подойдешь еще ближе. Хёнджина, похоже, не особо беспокоит перспектива испачкать свой дорогой темно-бархатный костюм. С улыбкой, играющей в уголках его рта, он подходит ближе, его шаги размеренны и неторопливы. На этот раз Сынмин старается не отступать — хотя перспектива броситься с балкона очень заманчива, — но стоит на своем, гордо вздернув подбородок и глядя прямо на мужа. Хёнджин ненамного выше его, может быть, на дюйм или около того, но судя по тому, как он наклоняет голову и ухмыляется, глядя на него сверху вниз, этот дюйм может оказаться целым футом. — Чего ты хочешь? — Разве это не очевидно? — спрашивает Хёнджин и намеренно делает паузу на несколько секунд, просто чтобы посмотреть, насколько яростным может стать взгляд Сынмина, сколько гнева ему позволено выплеснуть. Когда его муж, кажется, готов взорваться, Хёнджин прижимает руку к сердцу и сокрушенно качает головой. — Никогда бы не подумал, что мой собственный муж будет смотреть на меня с такой ненавистью, — сокрушается он. Он сжимает руку в кулак, поднимает его и держит на расстоянии от себя, а затем слегка разжимает пальцы, так что перед глазами Сынмина начинает покачиваться цепочка. — Может, это заставит моего мужа полюбить меня немного больше? Шок, отразившийся на лице Сынмина, настолько силен, что выглядит комично. Его глаза широко раскрыты, он рассеянно следит за подвеской, которая слегка покачивается перед ним, и, в отличие от того случая у реки, не осмеливается протянуть руку. Зная непредсказуемый характер Хёнджина, можно предположить, что это ловушка, которая снова приведет его на порог смерти. Хёнджин протягивает ожерелье. — Возьми. Сынмин крепко сжимает руки в кулаки. — Почему ты мне это даешь? — Это ведь твое, не так ли? Я просто возвращаю его законному владельцу. — Законному владельцу? — Сынмин даже не пытается сдержать усмешку. — Насколько я помню, это ты обвинил меня в краже, назвал вором и чуть не убил, потому что я не смог ответить ни на один вопрос. Теперь ты хочешь, чтобы я поверил, что ты возвращаешь его, потому что считаешь меня его законным владельцем? Ты что, считаешь меня идиотом? В темных глазах Хёнджина вспыхивает что-то резкое, выдающее, насколько он близок к тому, чтобы снова стать тем же злым, нетерпеливым и вечно орущим человеком. Даже сейчас ему хочется просто засунуть это ожерелье обратно в карман и уйти, потому что, если Сынмин не хочет сотрудничать, зачем ему вообще заботиться о его благополучии? Пусть хоть сдохнет, ему все равно. «Иди к черту», — хочет сказать он. Но с его губ срывается: — Прости. Эти слова застают их обоих врасплох, заставляя замереть на месте. Только произнеся их, Хёнджин понимает, насколько они близки к истине. У реки он действительно хотел причинить боль Сынмину, если бы это дало ему ответы на волнующие его вопросы, но после этого ему действительно стало жаль его. Он не понимает, что это говорит о нем самом — жалость к человеку, чьи предки разрушили все, что было ему дорого: его семью, его королевство, его жизнь. Но в той палатке, когда он не спал всю ночь и смотрел, как Сынмин корчится на кровати в муках, как он видел, что Сынмин вот-вот умрет, но снова и снова приходил в себя, он испытывал сожаление. Может, он и перестал быть человеком, но это не значит, что он утратил человечность. Будь добрее, — вот что советовал ему Чан, и, поскольку он никогда не позволил бы другому альфе приблизиться к Сынмину, это значит, что он должен стать ближе. И если доброта поможет ему добиться желаемого, то так тому и быть. Он может быть добрым. Когда-то он был добрым — очень, очень давно. — Прости меня, — говорит он, и эти слова застревают у него в горле, как камни. — Прости, что причинил тебе боль в тот раз, и прости за все те разы, когда я причинял тебе боль с тех пор. Я не хотел этого. Когда я взял тебя замуж, я поклялся сдерживать свою силу, поклялся, что мое присутствие будет оберегать тебя, а мое дыхание — защищать от бед, и поклялся, что буду сдерживать свою властность. Но все это время я делал прямо противоположное. Я не смог сдержать свою силу, я причинял тебе боль — как моральную, так и физическую, и мое присутствие стало для тебя источником страха, а не тепла. За это я прошу у тебя прощения. Хёнджин склоняет голову в поклоне, и вид его опущенной головы в сочетании со всеми теми словами, которые он только что произнес, настолько поражает, настолько невероятен, что Сынмин несколько долгих секунд стоит, не в силах вымолвить ни слова. Весь его гнев бурлит и клокочет внутри, требуя выхода, но он не может дать ему волю. Его охватывает подозрительность, но в то же время он с удивлением осознает, что впервые кто-то извиняется за то, что причинил ему боль. И хотя он понимает, что это не должно его тронуть — ведь еще утром Хёнджин был готов его убить, — его жалкое маленькое сердце беты все равно трепещет в груди. Он кусает губы, колеблясь, но в конце концов спрашивает: — Почему ты причинил мне боль тогда, у реки? Неужели обладание ожерельем из черного нефрита — такое тяжкое преступление, что ты чуть не убил меня из-за него? Хёнджин поднимает голову, и его усталый взгляд встречается с подозрительным взглядом Сынмина. — Ты знаешь, откуда берётся чёрный нефрит? — Из… — брови Сынмина сошлись на переносице, пока он размышлял, — из страны… Энигмы. Но их можно найти очень редко, особенно с тех пор, как все энигмы вымерли. Вымерли. Какое странное слово, как будто кто-то тщательно исследовал все уголки мира, чтобы прийти к такому выводу. — Отчасти это правда, — лжёт Хёнджин. — Вопреки тому, что вы, омеги из Хэана, думаете, чёрный нефрит добывали не только в стране Энигмы, но и в горах Чонак, хотя и в меньших количествах. Как ты и сказал, он встречается редко, поэтому я удивился, увидев у омеги что-то подобное. Понимаешь, мы не торгуем черным нефритом, и если вы нашли что-то подобное, значит, законы Тайшэна были нарушены. — И поэтому ты решил допросить меня подобным образом? — Объяснение, вместо того чтобы принести удовлетворение, только разожгло гнев Сынмина. — Потому что ты был зол из-за незаконной торговли? — Я наследный принц Тайшэна, — напоминает Хёнджин. — Беспокоиться и злиться из-за незаконной торговли — часть моей работы. Сынмин поджимает губы, кипя от злости. — Но, — добавляет Хёнджин, словно заметив, что феромоны Сынмина стали более резкими, — это не оправдывает моего поведения. И чтобы извиниться, я пришел вернуть то, что по праву принадлежит тебе. Он снова протягивает руку, раскрывая ладонь, на которой лежит ожерелье. Металлическая цепочка поблескивает, маня к себе, черный камень остается гладким и таким же темным, как всегда. Осторожно, переводя взгляд с лица Хёнджина на его ладонь, Сынмин протягивает руку, чтобы взять ожерелье. Когда его пальцы смыкаются на черном нефрите, все его тело наполняется облегчением. — Когда покойная принцесса Хэан подарила мне это, — шепчет он, протягивая ему частичку пазла из своих воспоминаний, — она велела мне хранить это при себе, что бы ни случилось. Она сказала, что однажды это поможет мне найти дорогу домой. — Неужели? — голос Хёнджина звучит отстраненно, глухо. — Возможно, она говорила о Тайшэне, — шутит он с улыбкой на губах, хотя все его тело так и рвется снова применить свои силы к Сынмину и выпытать у него всю правду. Как же легко было бы заставить его рассказать все. Все его воспоминания. Но, возможно, Чан был прав, когда советовал ему быть добрее. В конце концов, Сынмин сам ему кое-что рассказал. Сынмин не отвечает на насмешки Хёнджина и лишь фыркает, расстегивая цепочку и решив надеть ее себе на шею. Он ни за что не оставит эту цепочку лежать там, где любой другой альфа может просто взять ее и забрать. Однако застегнуть цепочку за шеей непросто из-за мехового воротника пальто и длинных волос, и Хёнджин, не теряя времени, пользуется возможностью подобраться к мужу поближе. Он протягивает руки и обхватывает шею Сынмина, чтобы аккуратно высвободить концы цепочки из его пальцев. Сынмин отпускает их, наконец-то, и его руки безвольно опускаются, а Хёнджин наклоняется к нему, чтобы застегнуть цепочку на его затылке. Их щеки почти соприкасаются, и Сынмин перестает дышать, просто смотрит прямо перед собой, поверх плеча Хёнджина, пока не чувствует легкое прикосновение пальцев альфы к своему затылку. Когда Хёнджин наконец отстраняется, Сынмин наконец-то выдыхает. — Тебе лучше спрятать эту цепочку под воротником. — Хёнджин кивает на черный камень, который теперь лежит на белоснежном воротнике рубашки Сынмина. — Если об этом узнают альфы во дворце, могут возникнуть проблемы. — Почему? — пальцы Сынмина снова сжимают камень. — Разве носить ожерелье из чёрного нефрита — преступление? — Вовсе нет, любовь моя. Просто по нашему обычаю люди дарят ожерелья из черного нефрита тем, кого любят больше всего, — с улыбкой он протягивает руку и касается сверкающей серебряной сережки Сынмина, отчего тот вздрагивает. — Ты же не хочешь, чтобы все думали, что мы любим друг друга? Раздражение отражается на щеках Сынмина, покрывая их красными и розовыми пятнами. Он быстро прячет ожерелье за воротник и для верности прикрывает его шубой. Конечно, он рад, что ожерелье вернулось к нему, но если для Тайшена оно является символом «любви», он никогда не покажет этого. Достаточно скоро придет время отправляться на банкет, чтобы устроить их грандиозное, долгожданное выступление. Дюжина охранников хлопают в ладоши и встают по стойке смирно в тот момент, когда они покидают камеру, бормотание «Ваши Высочества» прокатывается рябью по их маленькой группе, и одного их вида достаточно, чтобы у Сынмина скрутило живот от беспокойства. Возможно, именно поэтому, когда Хёнджин предлагает ему руку, он принимает ее, потому что, если бы это зависело от него, он бы побежал в другую сторону. В отличие от того, чего он ожидал, Хёнджин не выводит его из дворца во внутренний двор, где обычно устраиваются банкеты и торжества. По крайней мере, так было в Хэане. Сынмин очень хорошо помнит, как стоял в стороне от трона Джисона, щурясь от слепящего солнца и изо всех сил стараясь не вздыхать, когда Джисон выдвигал очередное невыполнимое требование. Принеси мне то, принеси это, я не голоден, принеси что-нибудь другое, помаши веером, подержи мне бокал. Каждый праздник в Хэане казался ему пыткой. После таких праздников Сынмин возвращался в свою комнату и засыпал еще до того, как его голова касалась жесткого матраса. В Тайшэне из-за суровых погодных условий дворцовый двор стал непригодным для каких бы то ни было торжеств, особенно после того, как небо темнеет и снаружи начинает завывать ветер. Должно быть, именно поэтому их цель находится глубоко под дворцом. Однако все эти рассуждения никак не помогают ему унять бешено колотящееся сердце, пока он осматривает каменные стены по обе стороны от себя, едва горящие свечи и тени, которые, кажется, оживают. Всего неделю назад, в другой жизни, его протащили по такому же коридору и бросили в камеру за то, что он пытался напасть на генерала, хотя всего лишь защищался. «Может, все было бы лучше, — думает он, — если бы в тот день меч генерала Су Яна пронзил меня насквозь?» Эти мрачные мысли быстро улетучиваются из его головы, как лед, тающий под солнцем, как только они сворачивают за угол и оказываются перед деревянными воротами, такими высокими, что у Сынмина чуть шея не затекла от того, как он их разглядывает. Из-за ворот доносится приглушенная музыка, хриплый смех и тысячи разговоров, которые ведутся одновременно. Он растерянно моргает, не понимая, как банкет может начаться, если наследный принц еще не прибыл. Он бросает взгляд на Хёнджина, надеясь увидеть на его лице гнев, но видит лишь довольную улыбку. Смятение на лице Сынмина нарастает. Пара стражников, подбежав сзади, быстро распахивают двери, которые слегка прогибаются под их весом, и объявляют: — Его Королевское Высочество наследный принц Хван Хёнджин, наследник престола Тайшэна, в сопровождении своего уважаемого супруга консорта. Всем присутствующим встать в знак почтения. Двери со скрипом распахиваются, ударяясь о внутренние стены, и в ту же секунду воцаряется тишина, словно какой-то всемогущий бог внезапно унес из зала все звуки. Музыканты замирают, их руки опускаются с флейт, арф и труб; люди перестают смеяться и разговаривать, их рты застывают на полуслове; даже те, кто только что стучал кружками с пивом по столу или хлопал себя по бедрам, замирают, словно перестали дышать. Сынмин почти уверен, что у него тоже перехватывает дыхание, когда он видит перед собой эту картину и все взгляды прикованы к нему. Сначала он ошибочно думает, что попал в таверну, пусть и такую, в которой могло бы поместиться не меньше сотни обычных посетителей. В воздухе витает запах алкоголя, который исходит от кружек с какой-то коричневой жидкостью, которые он замечает почти в каждой руке. Бесчисленные столы придвинуты к дальним стенам, и за каждым из них сидит или стоит, прислонившись к стене, альфа, облаченный в дорогие меха и вооруженный до зубов. В каждом углу и закоулке сверкает серебро. По всему залу через равные промежутки расставлены жаровни, в которых горит и пляшет пламя. Несмотря на огромные размеры зала, он кажется меньше, теплее и уютнее. Он никогда раньше не видел ничего подобного. Судя по всему, присутствующие альфы тоже никогда раньше не видели ничего подобного. Он чувствует себя экзотическим животным. Он помнит, как видел в Хэане одного такого — большого лося с бархатными рогами, которого кто-то осмелился поймать в лесах Гвонрима. Лось чудом остался жив, несмотря на стрелу, торчащую из его задней ноги. Когда его везли в деревянной клетке по улицам района Омега, все мужчины, женщины и дети бросали свои дела, чтобы поглазеть на него. Сынмин тоже был там по поручению Джисона и вспоминает, как чуть не выронил флягу, когда увидел, как мимо него проходит животное. Тогда он впервые понял, что в мире есть нечто большее, чем выполнение поручений и побои. Возможно, именно в тот момент, когда он впервые увидел раненого лося, стонущего в клетке, он впервые задумался о свободе. С каждым шагом он все больше чувствует себя тем самым лосем, раненым изнутри, но все равно выставленным напоказ для бесчисленных альф, заполнивших это огромное пространство. Холодный пот выступает у него на лбу, стекает по вискам, ладони становятся влажными, и он сосредоточивается на том, чтобы переставлять ноги одну за другой. Это невероятно трудно. Как настоящие члены королевской знати вроде Хёнджина и Джисона делают это каждый день? Когда на тебя устремлены столько взглядов, даже дышать кажется непосильной задачей. — Не обращай внимания, любимый, — шепчет Хёнджин, протягивая руку, чтобы ободряюще похлопать Сымина по плечу. — Они пялятся на тебя, потому что ты очень красивый. При этих словах Сынмин едва не закатывает глаза. Среди моря коричневых, серых и черных нарядов, в которых пришли все остальные, он в своем белоснежном костюме выглядит как клоун. Словно по сигналу, его взгляд падает на Джиён, которая стоит у одного из столов в начале зала в красивом темном платье. Она ободряюще улыбается ему, и в груди Сынмина невольно ослабевает комок тревоги. Ладно, потом. Позже они поговорят о его гардеробе. Впереди, рядом с тронами с высокими спинками, установленными на возвышении, Сынмин также замечает Минхо. Возможно, дело в освещении в зале, но он готов поклясться, что хмурый взгляд альфы становится еще мрачнее, как только он замечает их. К тому времени, как они наконец добираются до трона, Минхо уже не видно. Если путь к трону не вызывал у него ничего, кроме тревоги, то от одного только вида трона сердце едва не выпрыгивает из груди. Хёнджин садится на трон с изяществом человека, который делал это уже сотню раз и собирается сделать еще сотню. Сынмин садится на трон рядом с мужем так, словно ждет, что земля разверзнется у него под ногами за то, что он осмелился на такое. Он крепко сжимает подлокотники и успокаивается только тогда, когда усаживается на трон и никто не отрубает ему за это голову. Вместо этого все альфы стоят в ожидании, не сводя глаз со своего принца и его супруга. Его. Слуги подходят к столу и наливают темно-красное вино в два бокала, стоящих перед ними. По всему залу другие слуги делают то же самое, пробираясь между столами и толпой, наполняя опустевшие кружки и бокалы. Когда они заканчивают, повисает тишина, которая длится несколько секунд, прежде чем Хёнджин берет свой бокал и встает. — Мои дорогие гости, — говорит он, протягивая бокал собравшимся, — сегодня мы собрались, чтобы отпраздновать союз двух жизней под сенью небес и короны. Хотя мой отец, достопочтенный король Тайшэна, не может присоединиться к нам сегодня вечером, я знаю, что его душа здесь. Все мы глубоко скорбим по его отсутствию. Но королевские обязанности не ждут идеальных обстоятельств, поэтому я здесь вместо него. По толпе проносится тихий ропот. Большинство альф кивают, но среди них есть и те, кто хмурится. — Моему мужу, — продолжает Хёнджин, вырывая Сынмина из его размышлений. Альфа поворачивается к нему и протягивает бокал. — Из всех путей, которые передо мной открываются, я выбираю твой — не только из чувства долга, но и по другой причине. В жизни, полной ожиданий, ты стал моей опорой. Если мне суждено предстать перед этим королевством, я рад, что ты рядом со мной. Хёнджин снова обращается к собравшимся, ко всем могущественным альфам Тайшэна. — Пусть эта связь принесет процветание нашим землям и тепло даже в самые отдаленные уголки королевства. Поднимите бокалы — за единство, верность и наше общее будущее. — За наше общее будущее! — Толпа вторит эхом. Хёнджин подносит бокал к губам, и вслед за ним все альфы в зале тоже пьют, осушая свои кубки и бокалы до последней капли. Сынмин почти забывает, что должен сделать то же самое, и успевает лишь взять свой бокал и быстро сделать глоток, когда замечает, что Джиён настойчиво показывает на стол. Как только алкоголь снова начинает циркулировать в крови, тишина и напряжение рассеиваются. Музыканты снова берутся за инструменты, и зал наполняется мягкой, насыщенной мелодией, разговоры возобновляются, а смех эхом отдается от каменных стен. Слуги ловко лавируют между столами, наполняя кубки и расставляя угощения. Через мгновение стол прямо перед ним тоже наполняется, и Сынмин широко распахивает глаза, увидев все эти блюда. Нежные супы с травами, пышный хлеб, смазанный медом, запеченная баранина, глазированная специями, тушеный кролик и оленина, запеченные яблоки, выпечка с орехами, запеченный картофель, морковь и другие овощи. У Сынмина при виде всего этого изобилия текут слюнки, а его предательский желудок, не теряя времени, издает тихое урчание. К счастью, оно не настолько громкое, чтобы его услышали в толпе. Но достаточно громкое, чтобы его услышал один человек. — Ешь, любимый. — Даже не поднимая глаз от стола, Сынмин слышит, что Хёнджин улыбается. — Мои люди начнут думать, что я морю голодом собственного мужа. Сынмин сжимает руки на коленях и позволяет волне раздражения пройти мимо. Как оказалось, откровенных взглядов стало гораздо меньше; видимо, его способность удерживать внимание людей была гораздо хуже, чем у пойманного лося. Несмотря на то, что он по-прежнему чувствует на себе взгляды, большинство альф, похоже, заняты своей едой, разговорами и общением в своих компаниях, оставляя супружескую пару за главным столом наслаждаться пиром в компании друг друга. Конечно, Сынмин не собирается «наслаждаться» чем бы то ни было, и уж тем более обществом своего мужа, но он не может не быть благодарным за возможность побыть наедине с собой. По крайней мере, теперь его сердце не готово выпрыгнуть из груди. После недолгих колебаний он выбирает суп в качестве первого блюда. Суп густой, с бодрящим и божественным ароматом, и когда он осторожно помешивает его ложкой, за ней следуют кусочки нежного мяса и овощей. Еще до того, как он делает первый глоток, он понимает, что этот суп исцелит его изнутри. И это действительно так. Так и есть. Теплое, густое и ароматное, оно стекает по его горлу, и Сынмин едва сдерживает слезы, когда мясо буквально тает у него во рту, а вкус настолько насыщенный, что его вкусовые рецепторы ликуют. Он отбрасывает все сомнения и нерешительность. Ложку за ложкой он съедает все до последней капли. Когда становится слишком сложно зачерпнуть последние капли жидкости, он берет миску обеими руками и выпивает все до дна, пока на серебряной поверхности не отражается его довольная улыбка. Его взгляд падает на ломтики хлеба, которые темнее тех, к которым он привык, но этот подозрительный оттенок не мешает ему разорвать хлеб руками, макнуть его в еще одну тарелку с супом, на этот раз с крупными кусочками вареного картофеля, и отправить все это в рот. Его желудок урчит от удовольствия, требуя добавки, и на этот раз, наконец-то, Сынмин ему потакает. В мгновение ока его ненасытный голод утолили тарелки с жареными овощами, мясом в глазури, ореховой выпечкой и печёными яблоками, и все тарелки и миски опустели. Он бывал на многих пирах в Хэане, хоть и в качестве стражника, которому полагалось только смотреть, но не пробовать, но, учитывая, что Джисон никогда ничего не ел и лишь притрагивался к еде перед уходом, Сынмин всегда думал, что королевская еда не очень вкусная. Должно быть, очень пресно, не то что еда, которую он и другие стражники покупают у торговцев на рынке. Если это то, что подают королевской знати, думает Сынмин, отламывая кусочек мяса, то Хан Джисон, должно быть, дурак, раз не ест это. Он уже почти доел баранину, когда замечает полную тишину. Он медленно поднимает глаза, и последний кусок мяса ножки выпадает у него из рук и с грохотом падает на тарелку, когда он понимает, почему в зале вдруг стало так тихо. Из-за него. Все в зале смотрят на него, у некоторых от удивления отвисла челюсть, и лицо Сынмина пылает, когда он видит перед собой пустые тарелки и понимает, как, должно быть, выглядел в глазах этих альф. Краем глаза он замечает, что Хёнджин тоже на него смотрит. Его муж-альфа держит в руках кусок хлеба, и, судя по тому, насколько полны его тарелки, он, наверное, только что откусил первый или второй раз. Первый или второй раз. А за это время Сынмин съел как минимум пять полноценных блюд. Хёнджин тихо посмеивается, его взгляд скользит по собравшейся толпе, и он замечает: — Похоже, кухня Тайшэна успела покорить сердце моего мужа раньше меня. Весь зал разражается смехом, и из-за того, как громко хохочут альфы, из-за их топота, звона бокалов и гогота, на мгновение кажется, что сводчатый потолок вот-вот обрушится на них всех. Или что пол расколется и разверзнется. — Вам стоит отложить оружие и взять лопаточку, Ваше Высочество, — кричит мужчина постарше, его лицо наполовину скрыто коричневым мехом, — потому что путь к сердцу Вашего мужа лежит через его желудок! Раздается еще один взрыв смеха, на этот раз еще более громкий и безудержный, чем предыдущий. — В тот день, когда я возьму в руки лопаточку, — кричит в ответ Хёнджин, ухмыляясь, — мой муж возьмет в руки оружие! Среди альф омеги из Хэана печально известны тем, что прячутся за толстыми стенами, прозябают в роскоши всю жизнь, не умея ни держать в руках оружие, ни пользоваться им. Ответ Хёнджина — завуалированная насмешка, но Сынмин слишком унижен, чтобы поддаться на провокацию. Сгорая от стыда, он тянется за мягким носовым платком, лежащим рядом с тарелками, и вытирает остатки еды со рта, подражая Джисону. Конечно, это абсурд. Если он хотел вести себя как принц, то не должен был есть как нищий. В конце концов смех в зале стихает и возвращается к привычному, но все еще громкому уровню. К высокому столу подходят слуги, чтобы заменить использованную посуду на новую, полную еды, но Сынмин ничего не трогает. Отчасти потому, что в его желудке больше нет места, отчасти потому, что он не доверяет себе, тем более что аромат, ударяющий в ноздри, кажется ему еще более божественным, чем прежде. Пока он потягивает вино, к высокому столу медленно подходят альфы, чтобы представиться и пожелать ему всего наилучшего. Некоторые из них — генералы, их массивное оружие по-прежнему пристёгнуто к поясу или за спиной, а голоса звучат так громко, что Сынмин пару раз едва не вздрагивает. Несмотря на внушительный вид и шрамы, покрывающие их тела, они добродушны и веселы, хотя и немного обидчивы. Когда один из них пытается взять Сынмина за руку и поцеловать его в костяшки пальцев, Хёнджин тут же отдергивает его руку. Однако генерал не злится, а лишь смеется, что может быть связано с тем, что от него сильно пахнет алкоголем. Другие пришедшие альфы ведут себя спокойнее, но при этом более проницательны. Сынмин не удивляется, узнав, что большинство из них — советники, приближенные ко двору, верные больному и умирающему королю, которые даже не пытаются скрыть свое недоверие к нынешнему наследному принцу и его браку. Хёнджин с легкостью отвечает на все их вопросы, не переставая улыбаться, но, хотя они знакомы всего неделю, Сынмин замечает, что улыбка его мужа никогда не достигает глаз, когда он общается с этими людьми. Он довольно вежлив, спрашивает об их женах и детях, но явно недолюбливает этих людей. Что ж, думает Сынмин, делая еще один осторожный глоток вина, его это не касается. В конце концов, ни один альфа не говорит с ним напрямую; все их комментарии, замечания и пожелания адресованы Хёнджину, его мужу. Как омеге, ему остается только сидеть, хорошеньким, и пытаться привыкнуть ко всем колкостям, грубым шуткам и откровенным взглядам. Мало-помалу, по мере того как ночь становится все темнее, а внимание окружающих рассеивается, Сынмин погружается в какое-то оцепенение, которое может наступить только из-за того, что он слишком много ест и мало спит. За стенами дворца Тайшэн бушует метель, но из-за непрекращающейся болтовни, смеха, звона посуды и топота ног ничего не слышно. С таким же успехом они могли бы оказаться в снежном шаре, только без снега и с большим количеством тепла благодаря жаровням, горящим в углах зала. Сынмин подпирает подбородок рукой, ерзая от шерстяной подкладки, которая чешется во всех неподходящих местах. Мех щекочет ему нос, и он то и дело шмыгает, но каждый раз, когда он пытается провести рукой по носу, он чуть не царапает себя серебряными украшениями, покрывающими тыльную сторону ладони. Как раз в тот момент, когда он начинает размышлять, не уйти ли ему пораньше в свои покои, музыка в зале меняется на совершенно другую, более бодрую и энергичную, чем та нежная мелодия, которая звучала все это время. По всему залу снова разливается энергия, когда альфы берут за руки своих партнерш — а в некоторых случаях даже нескольких восторженных слуг-бет — и ведут их в центр зала танцевать. Танцы. У Сынмина чуть глаза на лоб не вылезли, когда он увидел, как они танцуют. Жители Хэана, конечно, танцуют, но не так, как они. Руки на талии, тела прижаты друг к другу, они кружатся и изгибаются так, что у него голова идет кругом. Некоторые пары прижимаются друг к другу слишком сильно, как будто хотят слиться воедино под музыку, которая то нарастает, то затихает, то льется, то захватывает все мысли и подталкивает всех к центру зала. У этих альф определенно много энергии, думает Сынмин, и им совершенно не стыдно. — Пойдем. Сынмин едва не вздрагивает от неожиданности и оборачивается. Он видит, что Хёнджин стоит прямо рядом с его троном и протягивает ему руку. Когда он успел встать и подойти? Сынмин хмурится, глядя на протянутую руку, а затем отводит взгляд и усмехается. — Ни за что. — Почему? — Ты, должно быть, сошел с ума, если думаешь, что я буду с тобой танцевать. — Сынмин бросает на него испепеляющий взгляд. — Я не буду. — Это потому, что ты не хочешь танцевать со мной, или потому, что ты не умеешь танцевать? — Хёнджин наклоняет голову, глядя на Сымина, который молчит. — Если ты не умеешь танцевать, я могу тебя научить. — Я не хочу учиться. — Значит, ты все-таки признаешь, что не умеешь танцевать. Взгляд Сынмина становится жестче, а ухмылка на лице Хёнджина становится шире. Неправильно истолковав наступившее молчание как раздумья, он машет Сынмину рукой. — Да ладно тебе, любимый, — говорит он, ухмыляясь, — это не так уж сложно. На этот раз Сынмин пробует другую тактику, потому что очевидно, что альфа не из тех, кто отступает. — Я много ел, — указывает он, принимая одно унижение, чтобы спасти себя от другого. — Если я начну так крутиться прямо сейчас, — он кивает в сторону одной из наиболее восторженных пар на танцполе, — меня вырвет. — Знаешь, для человека, который постоянно твердит, что его тошнит, ты ни разу не вырвал. К этому моменту на них уже начали поглядывать, и когда пара альф начинает кричать, чтобы они вышли на танцпол, Сынмин еще сильнее вжимается в стул, мечтая провалиться сквозь пол. Он лихорадочно ищет глазами Джиён, придумывая отговорки про головную боль и необходимость отдохнуть, и его щеки и кончики ушей заливает румянец, когда он замечает свою помощницу —обнимающейся с мужчиной на танцполе. Сынмин тут же отводит взгляд, но тут же снова смотрит на глуповато ухмыляющееся лицо Хёнджина и его протянутую руку. Его собственные ладони покрываются липким потом, он думает, не лучше ли просто встать и выбежать на улицу, потому что замерзнуть насмерть сейчас было бы не так страшно, но потом снова переводит взгляд на Хёнджина. Должно быть, его тревога была очевидна, потому что выражение лица альфы немного смягчается, и он шепчет: — Все будет хорошо. Доверься мне. Сынмин ему не доверяет, совсем не доверяет. Он никому здесь не доверяет. Но, как всегда, у него нет выбора, если он хочет выжить. Со вздохом он смиряется со своей участью и протягивает руку, чтобы накрыть ладонью руку Хёнджина. Кожа его мужа неестественно холодная — кажется, тепло в зале на него не действует, — но когда Хёнджин улыбается и наклоняется, чтобы поцеловать его костяшки пальцев, в животе Сынмина разливается тепло. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким униженным, никогда в жизни он не чувствовал себя так, как сейчас. Как будто этого было недостаточно, остальные альфы перестают танцевать и расходятся, освобождая весь танцпол для супружеской пары. Сынмин крепко сжимает руку Хёнджина — не от желания, а по необходимости, потому что под пристальным вниманием окружающих он почти уверен, что споткнется, упадет и еще больше себя опозорит. К тому времени, как они выходят в центр и поворачиваются лицом друг к другу, сердце Сынмина бьется так громко, что удивительно, как оно не разносит эхо по всему залу. Все ощущения обостряются: рука Хёнджина скользит под его плащ и легко ложится на талию, он слышит собственное учащенное дыхание, чувствует, как ткань его одежды царапает кожу, а мех щекочет подбородок. Вокруг них в ожидании стоят альфы, и сколько бы Сынмин ни напоминал себе, что все они — животные, монстры и так далее, тревога не покидает его. Рука, сжимающая его талию, снова привлекает его внимание к Хёнджину. — Сосредоточься на мне, — шепчет принц Тайшэна, берет руку Сынмина и кладет себе на плечо, — и просто следуй за мной. Сынмин за всю свою жизнь не слышал более бесполезного совета — даже самые худшие тренеры в Хэане оказывались полезнее. Излишне говорить, что он чувствует себя совершенно нелепо, «следуя» за своим мужем. Музыка становится тише, мелодия совсем не похожа на ту, что он когда-либо слышал, но все равно приятна для слуха. Хёнджин медленно ведет его, и их плащи, один белый как снег, а другой черный как бездна, развеваются в такт их движениям. Сынмин не раз спотыкается о подол, (случайно) наступает на ботинки Хёнджина и постоянно сбивается с ритма. В кои-то веки, когда Сынмин хочет, чтобы все в зале занимались своими делами, альфы молчат, наблюдая за первым танцем их наследного принца и его мужа-омеги. Мелодия достигает крещендо, побуждая их двигаться быстрее, что приводит лишь к еще большей неловкости, и Сынмину кажется, что его вот-вот стошнит, когда музыка затихает и обрывается. Даже после этого она продолжает звучать у него в ушах, смешиваясь с биением его собственного сердца, и, возможно, именно поэтому он так долго не замечал их близости. Каким-то образом за время танца они сблизились. То, что начиналось с медленных движений на приличном расстоянии друг от друга, закончилось тем, что их тела прижались друг к другу. Рука скользнула под его плащ и крепко обхватила талию, одна его рука лежит на плечах Хёнджина, пальцы крепко сжимают мех, а другая рука крепко зажата между длинными пальцами Хёнджина. Они так близко, что, когда Хёнджин вздыхает, Сынмин чувствует, как его собственное дыхание учащается. Когда он тяжело сглатывает, Хёнджин инстинктивно опускает взгляд на его горло. — Поцелуйтесь! — кричит кто-то из собравшихся, нарушая тишину и пугая их обоих. — Мы хотим увидеть, как вы целуетесь! — Поцелуйтесь! — требует другой голос, и вскоре весь зал скандирует: — Поцелуйтесь! Поцелуйтесь! Поцелуйтесь! Поцелуйтесь! Сынмин поджимает губы, чувствуя, как его захлестывает волна раздражения. Только он начал думать, что альфы не так уж плохи, как они повели себя как животные. Его руки опускаются, пальцы инстинктивно сжимаются в кулаки, но раздражение быстро сменяется ужасом, когда он чувствует, как чьи-то пальцы скользят по его щекам, приподнимая его лицо и поворачивая к мужу-альфе. Правильно. А чего он вообще ожидал? То, что Хёнджин извинился, не значит, что он вдруг стал неспособным причинить ему боль, не значит, что он вдруг превратился в ангела. Он по-прежнему член королевской семьи, наследный принц, а все члены королевской семьи только и делают, что берут. Берут все, что хотят, независимо от того, готов ли другой человек отдать это. Он зажмуривается и снова погружается в то ментальное пространство, которое всегда служило ему опорой, когда Джисон целовал его — без разрешения, без предупреждения, просто потому что он может. Сердце бешено колотится, он готовится к принуждению, но вместо этого получает выбор. — Ты хочешь? Он резко открывает глаза, хмурит брови. — Что? — выдыхает он, не понимая вопроса. — Ты не хочешь меня целовать, — говорит Хёнджин мрачным голосом, словно цитируя непреложный закон природы, — но люди здесь хотят, чтобы мы поцеловались. — Словно желая подчеркнуть свою мысль, он медленно оглядывает собравшихся альф. На мгновение он задумывается, а затем говорит: — Стой спокойно, ладно? Я сам обо всем позабочусь. Он слегка приподнимает лицо Сынмина, прикрывая его губы ладонями, а затем наклоняется. Сынмин во второй раз крепко зажмуривается, уверенный, что Хёнджин жестоко над ним подшучивает, создавая иллюзию выбора, но вместо того, чтобы поцеловать его в губы, Хёнджин чмокает его в щеку, прямо в самую пухлую и, пожалуй, самую теплую часть лица. Судя по тому, как он склонил голову и придвинулся ближе, сторонний наблюдатель мог бы ошибочно решить, что принц Тайшэна поцеловал своего мужа-омегу, но только они двое знают, что на самом деле означал этот поцелуй. Когда Хёнджин отстраняется, Сынмин по-прежнему выглядит растерянным, на его лице читается недоверие. Он быстро моргает, словно если он закроет и снова откроет глаза, то сможет лучше понять, что только что произошло, но видит только улыбающегося Хёнджина. И все, что он чувствует, несмотря на все, что он узнал и понял о своем муже, — это облегчение. Что-то щиплет в уголках его глаз, и, должно быть, из-за этого из них выкатывается слеза, потому что улыбка на лице Хёнджина постепенно сходит на нет, сменяясь таким нежным выражением, что трудно поверить, что это тот же человек, который неделю назад чуть не убил его из-за нефритового ожерелья. Он наклоняется, чтобы снова прижаться губами к щеке Сынмина, и позволяет этому поцелую продлиться чуть дольше, чтобы стереть растерянность с лица мужа. Когда он отстраняется, феромоны Сынмина становятся настолько сладкими, что у него самого текут слюнки. Этого должно было хватить, чтобы и у других альф потекли слюнки, но из-за того, что черный нефрит касается кожи Сынмина, никто из альф и омег не чувствует его феромонов. Хорошо, что Хёнджин ни тот, ни другой. Он убирает руки с щеки Сынмина и переводит взгляд за его плечо, где замечает Чана, который сидит за столом и наблюдает за ними обоими поверх кружки в своей руке. Хёнджин приподнимает бровь, глядя на своего «королевского советника». «Видишь?» — словно говорят его глаза, безмолвно, но не менее понятно. «Я тоже могу быть добрым».