Создание монстров.

Хэан — неделю спустя.

Как и во всем, что он делает, Феликс не торопится с выполнением своего ночного задания. Он знает, что опаздывает, но вместо того, чтобы мчаться по оживленному ночному рынку в районе Омеги, он прогуливается по нему, время от времени останавливаясь, чтобы провести пальцами по какому-нибудь особенно привлекательному шелковому платью или примерить новый модный браслет. Браслет сделан из чистого серебра, без безвкусного золота, и Феликс почти готов его купить. С тех пор как Хаэн заключил союз с Тайшеном, в их страну стало поступать много серебра, но кто знает, как долго продлится эта шаткая «дружба»? Возможно, ему стоит обновить свою коллекцию украшений, прежде чем они снова перейдут на золото и кристаллы. Настали трудные времена. Подбодренный словами торговца о том, как красиво браслет будет смотреться на его запястье, Феликс уже готов его купить, но тут чья-то рука ложится ему на поясницу, а чье-то тело прижимается к его спине. Это может быть кто угодно — на еженедельном ночном рынке у моста Наксу так многолюдно, что нередко можно столкнуться с толчками и «случайными» прикосновениями, — но для него тяжесть тела позади него так же привычна, как и дыхание, которое перехватывает у него в горле. — Взять тебе, дорогой? — Я не знаю, — Феликс надувает губы, поднимая руку перед собой и двигая ею из стороны в сторону, чтобы полюбоваться браслетом в свете прилавка продавца. — Красиво выглядит? Рука, лежавшая у него на боку, скользнула вниз и обхватила его за талию. — На тебе все смотрится прекрасно, дорогой, — последовал шепот, от которого пахло затхлым дыханием. Если бы Феликс не научился годами сдерживать эмоции, его бы стошнило. Вместо этого он просто повернулся и улыбнулся. — Ну ладно. Если ты так говоришь. Больше слов не нужно. В конце концов, Су Чжэню, старшему сыну генерала Су Яня, который должен унаследовать место своего отца на посту главнокомандующего королевской армией Хэана, не нужно было долго уговаривать, чтобы он опустошил свой кошелёк в обмен на сладкую улыбку омеги и вкус его ещё более сладкой плоти. Он с готовностью отдаёт непомерную сумму, и Феликс с довольной улыбкой наблюдает, как его новая покупка аккуратно заворачивается в мягкий шёлк. Как только он протягивает руку, чтобы взять сверток, Су Чжэнь снова шепчет ему на ухо. — Я изучил то, о чем ты просил. Феликс с улыбкой благодарит торговца, засовывает сверток под плащ и поворачивается, чтобы уйти. Су Чжэнь держится рядом, на неудобной для него дистанции, пока они вливаются в толпу покупателей. — И что? Одной рукой Су Чжэнь придерживает капюшон плаща, из-за чего большая часть его лица оказывается в тени. Другой рукой он обнимает Феликса за талию и наклоняется, чтобы ответить. Полученный ответ разочаровывает Феликса, но не удивляет. В глубине души он этого ожидал, но была и другая часть его, пусть и небольшая, которая надеялась, что все будет не так. Никогда еще разочарование не было таким тяжелым. — А что с твоим братом? — спрашивает он, слегка напевая и проводя пальцем по амулетам на удачу, выставленным в лавке пожилой женщины. Она оживляется, когда видит, что он остановился, но, когда он проходит мимо, ее плечи снова опускаются. — Он мне не брат, — почти выплевывает Су Чжэнь в ухо Феликсу, когда тот отвечает. — Сговаривался с этими гребаными бетами, надо было… — Ты же его не убил, правда? — Конечно, нет. Хотя после той драки, которую он устроил, мне очень этого хотелось. — После паузы Су Чжэнь замечает: — Я до сих пор удивляюсь, как тебе это удалось. Наследный принц… — Не здесь, — предупреждает Феликс, но при этом улыбается и машет маленькому ребенку, выглядывающему из свертка. Родители малыша замечают, что он им восхищается, и поднимают ребенка, чтобы он помахал в ответ. «Как грустно», — думает он, проходя мимо, и их поглощает шумная толпа. Такой маленький, а уже лишен всякого выбора. Но, с другой стороны, страдают именно те, кто бессилен, кто ничего не может сделать, кроме как подчиниться воле сильных. Облегчение наполняет его сердце, когда он убеждает себя, что скоро станет одним из сильных и перестанет быть слабым. Они еще несколько минут гуляют по рынку, пробуя булочки в одном киоске и разглядывая амулеты и талисманы в другом. Продавцы пытаются привлечь их внимание, разносчики с гордостью демонстрируют свой товар и манят подойти поближе. На открытых жаровнях шипит мясо, звенят монеты, льется и плещется жидкость. С наступлением ночи вокруг него собирается все больше людей. Мимо проходят люди, одетые в яркие дорогие шелка. Их смех звенит, как колокольчики, а взгляды сверкают ярче, чем сотня драгоценностей на их телах. Здесь, в районе Омега, так легко вписаться в общество. Все, что нужно сделать, — это выглядеть надменно и красиво, и никому не будет дела, шлюха ты или стражник. Вскоре на рынке становится так многолюдно, что невозможно пройти, не столкнувшись с кем-нибудь или не споткнувшись обо что-нибудь. Это выводит из себя, особенно учитывая раздраженные возгласы Су Чжэня каждый раз, когда кто-то дышит ему в затылок, но именно такого хаоса и добивается Феликс. Такого хаоса, в котором ваше присутствие — или отсутствие — легко останется незамеченным. Когда они проходят почти треть извилистого рынка, простирающегося от моста Наксу до района Тенша, Феликс останавливает их возле прилавка с заколками для волос и задерживается, чтобы выбрать парочку и полюбоваться ими. Он немного торгуется с продавцом, изображая из себя очередного недовольного покупателя, но при этом внимательно оглядывается по сторонам. Ничего подозрительного не видно, за ними никто не наблюдает. Довольный, он заставляет Су Чжэня купить ему пару заколок, а затем хватает его за руку и тащит через узкое пространство между двумя прилавками в темный переулок на другой стороне. Он ускоряет шаг, почти переходя на бег, — Су Чжэнь, верный дурачок, с радостью следует за ним, — и останавливается только тогда, когда они оставляют рынок и его хаос далеко, очень далеко позади. Он едва успевает перевести дыхание, как Су Чжэнь обнимает его за талию и притягивает к себе. Другой рукой он смахивает несколько светлых прядей с лица Феликса и постукивает двумя пальцами по его виску. — Я и не знал, что кто-то вроде тебя способен на такое. Как давно ты все это планировал, дорогой? Феликс чувствует подступающую тошноту, когда, хлопая ресницами, смотрит на Су Чжэня и проводит пальцем по своей груди. — С того самого момента, как я вас увидел, мастер Чжэнь, — шепчет он, наклоняясь и поворачивая голову так, чтобы скудный свет в переулке отражался от его блестящих губ. Как только взгляд Су Чжэня падает на них, Феликс понимает, что победил. — А как же ваш отец? Как у него дела? — Как и следовало ожидать. — Пальцы Су Чжэня слегка сжимают его горло, и он приподнимает его лицо. Вместо того чтобы поцеловать в губы, он прижимается поцелуем к подбородку Феликса. — С тех пор как я начал добавлять то средство в его чай, он не может встать с постели, — добавляет он, покрывая шею Феликса влажными, небрежными поцелуями. — Целители тоже не могут понять, что с ним происходит. — Сколько, по их словам, ему осталось? Генерал Су Янь уже в возрасте, пора ему покинуть этот мир. Не оставляйте следов, — предупреждает Феликс, кладя руки на спину Су Чжэня. — Сегодня вечером у меня клиент. — И все же ты разыскал меня? Как же это подло с твоей стороны. Но, с другой стороны, чего еще ожидать от человека, который продался и мне, и моему отцу. Улыбка сходит с лица Феликса, и оно мрачнеет до такой степени, что, будь это возможно, затмило бы весь мир. — Скажи мне, — Су Чжэнь отстраняется, и Феликсу едва удается выдавить из себя натянутую улыбку, — какой тебе больше нравится? Мой или моего отца? О, если бы только можно было убить кого-нибудь силой мысли. — Зачем мы говорим об этом, мастер Чжэнь? — спрашивает он, обнимая Су Чжэня за плечи и глядя на него искоса. С легкой улыбкой на губах он добавляет: — В конце концов, скоро я буду принимать только ваш член. Вы ведь сделаете меня своим, да? — Конечно. — Су Чжэнь прижимает его к себе. — Я сделаю это, я точно сделаю. Как только отца не станет, я женюсь на тебе и сделаю так, чтобы ты забеременел, обещаю. Наши дети будут такими же красивыми, как ты, — он ухмыляется, — и такими же сильными, как я. — Ты пожелаешь. И это все, что успевает сказать Феликс, прежде чем вытащить из-под рукава одну из своих недавно купленных шпилек и вонзить ее острое жало прямо в шею Су Чжэня. С отвратительным хлюпаньем и скрежетом, с легким сопротивлением из раны хлещет кровь, невероятно теплая и невероятно обильная. Сын генерала Су Яня задыхается, инстинктивно хватаясь за шею, но жизнь покидает его тело с пугающей скоростью, а вместе с ней и «сила». Феликс вонзает шпильку поглубже, позволяя теплой крови окропить расшитые манжеты его одолженного плаща, и с довольной улыбкой на лице наблюдает, как Су Чжэнь опускается на колени, а затем падает на землю. Его голова с глухим стуком ударяется о мостовую, удар достаточно сильный, чтобы причинить боль, но мертвым не больно. А Су Чжэнь, что ни говори, мертв. Сорок пять секунд — вот и все, что потребовалось Феликсу, чтобы перерезать очередную надоедливую лиану, обвивающую его ногу и тянущую вниз. Вздохнув, он снимает плащ, вытирает о него руки и накидывает на тело. Если кто-то заглянет в переулок, ему покажется, что кто-то перебрал с выпивкой и не смог дойти до дома, прежде чем его сморил сон. Только подойдя ближе, можно увидеть заколку, торчащую из затылка Су Чжэня, и лужу крови под ним. Он не забирает ее. В любом случае это не в его стиле, она больше подходит для одной конкретного проститута из борделя — Мину, которая в последнее время его раздражает. Учитывая, что Су Чжэнь — один из главных клиентов Мину, а тело Су Чжэня будет найдено в его плаще, не составит труда сложить два и два. И слава богу. Выходя из переулка, Феликс составляет список. Мысленно вычеркивает тех, с кем уже разобрался, и обводит кружком тех, кто еще остался. Если генерал Су Янь не может встать с постели, значит, ему осталось жить месяц или даже меньше. Его единственный биологический сын Су Чжэнь уже мертв, и теперь место генерала может занять только приемный сын. Король, скорее всего, назначит на эту должность генерала Вана или генерала Лана в качестве временной замены, но, учитывая, что оба генерала-ветерана уже страдают от тяжелого, неизлечимого пищевого отравления, им, вероятно, будет сложно справиться с этой ролью. Таким образом, у Его Величества не остается иного выбора, кроме как выбрать генерала-бету, а их всегда можно контролировать и избавляться от них. К сожалению, советник Инь находится в темнице после того, как у него нашли компрометирующие улики, раскрывающие его довольно масштабные планы по организации государственного переворота. После его смерти его семья, скорее всего, будет изгнана. А вот советник Ли, похоже, однажды роковой ночью случайно отравил собственного сына, и тот был настолько потрясен, что решил отправиться в изгнание в одиночку. Бедняга. Советник Ян был слишком проницательным и подозрительным для человека, которому вот-вот исполнится семьдесят и который уже должен был забыть, ел он сегодня или нет. Ему потребовался целый месяц, чтобы раскрыться, и еще два месяца, чтобы заговорить. И еще неделя, чтобы умереть от руки собственного брата, который продолжал утверждать, что ничего не помнит, даже когда его пытали. Феликс сокрушается про себя, вспоминая те дни. Если бы только люди не были такими упрямыми, все было бы так просто. Впрочем, череда смертей приближенных короля не касается его, никому не нужной маленькой омеги-шлюхи, одной из сотен в Хэане. А если кто-то узнает, что все они были его постоянными клиентами, Феликс может предоставить список из как минимум двадцати других проститутов, которых посещали эти люди. В конце концов, власть не заканчивается с обретением одного из них, не так ли? Вскоре он добирается до места назначения — отчасти потому, что глупо задерживаться рядом с местом, где вот-вот произойдет преступление, отчасти потому, что следующая точка его встречи находится довольно близко к первой. Но в отличие от рынка, который он только что покинул, в таверне, перед которой он сейчас стоит, тихо и спокойно. По обе стороны от арочного деревянного входа висят разноцветные бумажные фонарики, а изнутри доносятся приглушенные голоса, смешивающиеся с тихим журчанием воды в маленьких прудах. Сразу видно, что это респектабельное место, которое посещают в основном высокопоставленные члены общества, а уж точно не такие, как он, но для того, чтобы его впустили, достаточно небольшого золотого жетона с выгравированным изображением короля. Подпоясав ханбок обеими руками, он неторопливо проходит внутрь, несмотря на бурю в душе. Войдя внутрь, он, как и ожидал, видит, что таверна полна: за каждым из полированных столов сидят мужчины в темных бамбуковых шляпах, сгрудившись вокруг кружек с элем, соджу и чем-то еще. Несмотря на обилие алкоголя, атмосфера здесь легкая и приятная, как будто кто-то разбрызгал ароматическую воду по всему помещению. Возможно, это не самая удачная аналогия. В конце концов, ничто не сравнится со сладостью феромонов омеги, особенно когда их источник расслаблен и доволен. Когда он входит, несколько пар глаз устремляются на него, и, хотя Феликс сохраняет невозмутимость и вежливую улыбку, по спине у него пробегает холодок, когда он чувствует на себе все эти похотливые взгляды. В такие моменты он не может не задаваться вопросом, не суждено ли ему стать проститутом, не написано ли это у него на лице, ведь даже в таверне, полной омег, на него пялятся только из-за него самого. Почему они не пялятся друг на друга? Высоко подняв голову, он подходит к изогнутой деревянной стойке, за которой старик с невероятно длинной бородой помешивает что-то в большом золотом котле. — Прошу прощения, сэр. — Он кланяется, как принято. — Мне велел прийти сюда господин Со Чанбин. Он уже приехал? Старик бросает на него взгляд. Взгляд скользит по его лицу. Сужается. Феликс инстинктивно сжимает руки в кулаки. В конце концов мужчина снова переключает внимание на горшок. — Наверху, — ворчит он, как будто предпочел бы оставить всю эту информацию при себе. — Первая комната слева. — Благодарю вас, сэр. — Феликс кланяется и уходит, но перед этим слышит, как старик бормочет: — Проклятые беты, превратили мою таверну в бордель. Внутри у него все сжимается, гнев растекается по каждой жилке, но он сохраняет самообладание и направляется к лестнице, все это время прижимаясь к темным стенам. Дерево слегка скрипит под его весом, когда он поднимается; довольно скоро он стоит за пределами комнаты, в которую ему указали. Он без особых церемоний открывает дверь. — Господин Чанбин! Чанбин не может удержаться и закатывает глаза. К счастью, Феликс подбегает к нему и налетает с такой силой и скоростью, что его непроизвольное закатывание глаз остается незамеченным. Он обнимает Феликса, слегка приподнимает его и кружит, словно так же радснова его видеть. — Я так по Вам скучал! — говорит Феликс, как только Чанбин опускает его на пол. Его изящные длинные пальцы, унизанные по меньшей мере дюжиной хрустальных колец, тянутся к лицу Чанбина. — Где Вы были? Вы пропали на целую неделю; Вы хоть представляете, как я переживал? — Мне так жаль, милый, — Чанбин проводит костяшками пальцев по невероятно теплой и невероятно розовой щеке Феликса, — но теперь я здесь, не так ли? Я обещал тебе вернуться. — Так и есть. — Голос Феликса становится тише, спокойнее, и без дежурной улыбки, озаряющей все его лицо, он выглядит… другим. Его глаза, слегка подведенные и с мерцающим розовым оттенком на веках, выглядят иначе. Между его бровями появляется морщинка, как будто он напряженно о чем-то думает, но это невозможно, потому что такие проституты, как Феликс, не думают. Но прежде чем Чанбин успевает понять, что за эмоция отражается на лице омеги, Феликс снова улыбается. Не такая широкая, как раньше, но такая же красивая. Такая же поверхностная. Одна его рука касается мочки уха Чанбина, другая скользит вниз, чтобы поиграть с завязками бамбуковой шляпы под его подбородком. — Как дела? — спрашивает он. — Раз Вы здесь, значит, полагаю, Вам удалось заплатить дань за этот месяц? — Да. — Чанбин позволяет Феликсу снять шляпу, а затем подводит его к низкому столику в центре комнаты. На столе разложены всевозможные деликатесы, но взгляд Чанбина прикован к двум фарфоровым чашкам с соджу. Обе до краев наполнены, но только одной суждено стать оружием. Как и всегда, Феликс прижимается к нему, как только они садятся, хлопает на него большими карими глазами, улыбается и время от времени кивает, выпытывая у Чанбина информацию о том, где он раздобыл дань, чем занимался всю неделю («неужели ты не нашел утешения в чужих объятиях?»), почему он захотел встретиться здесь, в этой таверне, а не в борделе, как обычно. Чанбин потакает ему — иногда ответами, иногда поцелуями — и позволяет ему ненадолго погрузиться в свой собственный мир. Еще немного. Просто чтобы, когда он произнесет слова, ради которых пришел сюда, они пали. — Я уезжаю завтра. Феликс замолкает на полуслове, не успев произнести следующее слово. Когда к нему возвращается дар речи, он слегка отстраняется и смотрит на него с искренним недоумением. — Что? Чанбин вздыхает и берет одну из чашек с соджу — ту, что справа. — Завтра я уезжаю в Серин, милый. — Он бросает взгляд на Феликса, на его лице появляется грустная улыбка. — Ты же не думал, что я останусь здесь навсегда? Победил я или нет, но мне еще нужно править королевством. — Но… — маленькие руки Феликса крепче сжимают мантию Чанбина, — Вы бросаете меня. Как ты можешь? Как ты можешь так со мной поступать? Я думал, у нас что-то особенное. Я думал, ты… Мягкий стук прерывает его лихорадочные мысли, когда Чанбин ставит чашку на стол. Хорошо, а то бы Феликс выдал себя. Он тоже подходит совсем близко, особенно когда поворачивается к нему лицом и протягивает руку, чтобы погладить его по щеке. — Я не хочу этого, милый, — шепчет он, поглаживая большим пальцем уголок накрашенного рта Феликса, — и поэтому у меня к тебе предложение. Взгляд Чанбина, брошенный на Феликса, полон осторожности. — Ты… ты пойдёшь со мной? — Пойду… с Вами? Чанбин кивает и придвигается ближе. — Поехали со мной в мое королевство, — объясняет он, и с каждым словом его голос звучит все увереннее. — Я знаю, что у такой красивой омеги, как ты, здесь будет гораздо лучшее будущее, чем с таким бедным лордом-бетой, как я, но если ты решишь поехать со мной, я обещаю, что сделаю все, чтобы ты была счастлив. Тебе больше никогда не придется… делать то, чего ты не хочешь. Ты можешь просто быть собой. И я буду любить тебя за это вечно. Как и ожидалось, от этого признания Феликс надолго теряет дар речи. Трудно понять, о чем он думает, но на Чанбина его слова производят нужный эффект. Особенно когда Феликс прикусывает губу и роняет единственную слезу. — Я просто… я просто шлюха, — говорит он, и, в отличие от всего остального, стыд, отразившийся на его лице, неподдельный. — Зачем Вы это для меня делаете? — Тебе правда нужно спрашивать? — отвечает Чанбин, и его взгляд становится мягче, в нем читается вся любовь мира, которую он не испытывает. Придвинувшись ближе, он прижимается губами к уголку рта Феликса и шепчет: — Разве я недостаточно тебе показал? Феликс обнимает Чанбина за плечи, запускает пальцы в его волосы и притягивает к себе. Нежные поцелуи скользят по его шее, и он тихо постанывает, когда чувствует легкое прикосновение зубов к своей коже. — Так что ты ответишь, милый? — спрашивает Чанбин. Феликс с улыбкой снова поворачивает лицо Чанбина к себе. — Вам правда нужно спрашивать? — дразнящим тоном отвечает он, наклоняясь, чтобы быстро поцеловать Чанбина в губы. — Разве я недостаточно Вам показал? Губы Чанбина расплываются в улыбке, и именно в этот момент Феликс понимает, как сильно он лгал самому себе. Он был разочарован сильнее, чем мог себе представить, и прижимает Чанбина к себе, снова целуя его. Слеза, выступившая на глазах у Феликса, вызвана таким гневом, что удивительно, как она не обжигает. Она должна была. Она должна была сжечь весь мир. Чанбин с нежной улыбкой протягивает руку, чтобы вытереть слезы. — Может, выпьем, — предлагает он, — чтобы отпраздновать? Так разочаровывает. — Я не пью, милорд, — замечает Феликс, отводя взгляд и притворно смущаясь, чтобы сдержать нарастающую ярость. Он едва не огрызается, как бешеная собака, когда Чанбин снова наклоняется к нему. — Только в этот раз? — спрашивает он, протягивая ему одну из фарфоровых чашек. — Для меня? Взгляд Феликса задерживается на чашке на несколько секунд, прежде чем он наконец сдается. — Как пожелаете, милорд. — Он обхватывает фарфоровую чашку пальцами и берет ее. Когда Чанбин берет свою чашку и чокается с Феликсом, звук напоминает звон разбитого сердца. Тихий, но резкий. Он залпом выпивает содержимое чашки, морщась от обжигающей жидкости. Но когда он ставит чашку на стол, то делает это с улыбкой, потому что если он чему-то и научился за время своей жизни «глупой шлюхой», так это тому, что с помощью одной лишь милой улыбки можно многого добиться. Эффект наступает раньше, чем он ожидал: сначала веки наливаются тяжестью, а затем онемевают конечности. — Мой господин… — язык во рту словно свинцовый, когда он тянется к Чанбину, — мне… мне не очень хорошо. Он был уверен, что Чанбин уронит его тело на матрас, как сам уронил тело Су Чжэня на мощеную улицу, но вместо этого бета подхватывает его на руки и нежно прижимает к себе, пока темнота постепенно застилает его взор. Когда последние проблески сознания покидают его, Феликс чувствует, как чьи-то пальцы касаются его щеки, убирая спутавшиеся пряди, и прямо перед тем, как отключиться, он слышит три слова. Не те, которых он ждал всю жизнь, но все равно такие же нелепые. — Мне так жаль. Так разочаровывающе. Вид Феликса, наконец потерявшего сознание, должен был принести облегчение, но вместо этого что-то сжалось в груди Чанбина. План сработал идеально, как он и надеялся. Как и любая другая проститутка-омега, Феликс ждал, что кто-то вытащит его из грязи, и преподнести ему иллюзию этой мечты на блюдечке с голубой каёмочкой было правильным решением. Это было правильное решение. Но сколько бы Чанбин ни повторял это про себя, тяжесть на сердце не исчезала. Должно быть, это из-за беспокойства, думает он, ведь первый этап плана уже выполнен, а второй — самый важный — еще впереди. Он осторожно укладывает Феликса на матрас и накрывает его толстым одеялом, ненадолго задержавшись, чтобы взглянуть на расслабленное лицо омеги. Пряди светлых волос обрамляют его лицо, на закрытых веках и пухлых щеках играет блик, губы блестят от помады. Феликс прекрасен, но после того, что рассказал ему Чонин, Чанбин понимает, что эта красота обманчива. В глубине души Феликс — порочный, порочный человек, который виновен в исчезновении Сынмина. Когда он думает о пропавшем друге, ему становится легче оставить без сознания лежащего омегу в таверне, полной других омег. Он почти уходит, но что-то заставляет его вернуться. Он подходит к стойке и бросает на деревянную поверхность золотую монету прямо перед хозяином. — Проследи, чтобы никто не поднимался наверх. Старик даже не смотрит на монету. — Ты хочешь, чтобы я закрыл полтаверны из-за какой-то мелочи? Подумай еще раз, бета. Чанбин на секунду поджимает губы, в его карих глазах мелькает раздражение. Засунув руку под плащ, он достает выцветший красный мешочек и бросает его на прилавок. Монеты внутри звенят, и на этот раз они действительно привлекают внимание хозяина. — Этого хватит? Хозяин с недовольным видом хватает мешочек со стойки. В таком месте это единственное подтверждение того, что его заказ будет выполнен. Ну и ладно. Как человек, он сделал все, что мог, отдал еще часть сбережений Чонина, хотя Феликс, будучи монстром, этого не заслуживает. Снаружи район Омега в Хэане выглядит как воплощение спокойствия. Мимо прогуливаются омеги, их шелковые мантии развеваются на чистых мощеных улицах, а на каждом углу стоит музыкант с флейтой или арфой и играет мелодичные мелодии, призванные умиротворить каждого слушателя. Несмотря на то, что одна и та же луна освещает и восточную, и западную части королевства, здесь свет кажется более мягким, когда он струится по покатым крышам, свисающим бумажным фонарикам, аккуратно подстриженным кустам и деревьям. Сама река с этой стороны выглядит иначе: ее течение плавное и спокойное, словно колыбель в материнских объятиях. Чанбина не проведешь подобными демонстрациями утонченности и изящества, ведь он прослужил королю Хэана более двадцати лет. Красота может скрыть все — всю вашу жестокость, все ваши грехи, все ваше уродство, — но лишь до поры до времени. За эти годы он не раз видел, как маска трескалась, и каждый раз его сердце наполнялось удовлетворением. Такое же чувство охватывает его, когда он наконец добирается до места, адрес которого ему пару дней назад дал Чонин. Возможно, Феликс и не подозревал о его планах, но он наверняка подозревал что-то, потому что неделю назад съехал из своих покоев в борделе. Никто, — даже хозяйка заведения, — не знал, куда он уехал, только то, что он якобы всегда хотел иметь собственный дом, подальше от всего этого шума и хаоса. Им обоим потребовалась целая неделя, чтобы выяснить, где теперь живет Феликс, и при этом не вызвать подозрений во дворце. Судя по всему, в старом, неохраняемом доме. Чанбин осторожно переступает через невысокую арку ворот, его ботинки слегка хрустят по опавшим листьям на лужайке. Узкая мощеная дорожка ведет к крыльцу, огибающему дом, и по мере приближения Чанбин не может избавиться от навязчивого ощущения, что что-то не так. Что-то жутко не так. Во-первых, здание выглядит заброшенным, его маленькие окна темны и заперты. Наклонив голову и нахмурившись при виде обваливающейся крыши, он не может представить, что кто-то вроде Феликса с его утонченными манерами и даже изысканными мантиями может жить здесь. Возможно, Чонин ошибался, возможно, Феликс переместился в другое место и каким-то образом сумел скрыть его, используя это как приманку. Но теперь, когда он зашел так далеко, когда ему удалось накапать Феликсу снотворного, у него нет другого выбора, кроме как довести дело до конца. Он осматривает здание со всех сторон, и его хмурый взгляд становится все более сосредоточенным, пока он изучает устаревший фасад. Неправильно, неправильно, неправильно, все кажется неправильным, и только призрачная надежда найти внутри Сынмина заставляет его подняться на крыльцо и заглянуть в ближайшее окно. В ту же секунду в доме загорается свет. На мгновение он слепит глаза, окрашивая все вокруг в желтый и золотистый цвета, но как только зрение адаптируется, он видит фигуру, прислонившуюся к дальней стене. Как только он понимает, кто это, его сердце уходит в пятки. — Чонин! Чанбину требуется всего мгновение, может быть, меньше, чем удар сердца, чтобы распахнуть двери и ворваться внутрь. Еще через мгновение он уже стоит на корточках перед Чонином, хватает его за руки и трясет, чтобы привести в чувство. — Чонин, Чонин! — Кровь стучит в его сердце, пока он пытается освободить его от веревок, стягивающих торс, и не впадает в панику, видя всю эту кровь. Она сочится из раны над бровью, заливает виски, пропитывает белые одежды. Он продолжает трясти его, зовет по имени, сдерживая рыдания, которые все равно вырываются наружу, и, должно быть, какая-то высшая сила услышала его отчаянные крики, потому что после долгих мучительных мгновений Чонин наконец открывает глаза. В ту же секунду его глаза расширяются, и он смотрит на что-то прямо за спиной Чанбина. Он издает приглушенный испуганный звук и отчаянно пытается привлечь внимание Чанбина, но тот едва успевает повернуться, как что-то твердое и тяжелое ударяет его по затылку. В одно мгновение весь его мир переворачивается с ног на голову. Боль пронзает голову, обжигая каждую клеточку его тела, и все вокруг начинает расплываться, как это обычно бывает в самый жаркий полдень. Его тело падает на деревянный пол, от которого слегка пахнет кровью, и последнее, что он видит перед тем, как его окутывает темнота, — это испуганный, беспомощный взгляд Чонина. Нет, стоп, перечеркните. Что-то — кто-то — другое становится четким, когда перед его глазами мелькают темные пятна. Светлые волосы, накрашенные губы, восторженные карие глаза. — Ой, больно? Тот же хихикающий, кокетливый голос. — Прости, пожалуйста.

***

Придя в себя, Чанбин видит наследного принца Хэана. Нет, этого не может быть. Хан Джисон, наследный принц Хэана, две недели назад женился на наследном принце Тайшэна. Хотя Чанбин не видел всю церемонию своими глазами — туда были допущены только король и советники, — он знает, что это правда. Он видел, как через ворота Хэана въезжали повозки, груженные невероятным количеством серебра и других бесценных товаров, — королевство альф заплатило за руку принца-омеги. Все королевство знает об этом, сожалеет об этом, празднует это. Хан Джисон — муж принца-альфы, и он уже уехал вместе с их караваном две недели назад. Тогда кто, во имя Хаона, сидит сейчас на кровати прямо перед ним? Чанбин сначала не верит своим глазам. Что ж, учитывая состояние его тела — руки связаны за спиной, рот заткнут плотной тканью, в затылке пульсирует боль, — ему и не стоит верить своим чувствам. К тому же, если сильно прищуриться, человек на кровати едва ли похож на Хан Джисона, его силуэт напоминает угасающий свет солнца, уже скрывшегося за горизонтом. Его волосы распущены, длинные пряди безвольно свисают на плечи; лицо, бледное до синевы, совершенно неподвижно, и если бы не то, как он медленно моргает, можно было бы подумать, что он без сознания. Или мертв. В простом белом халате он и правда похож на привидение. Это не Хан Джисон. Чанбин не может в это поверить. Потому что это означало бы принятие еще одной невозможной вещи. Он в отчаянии оглядывается по сторонам и вскоре замечает у дальней стены еще одну фигуру, склонившую голову на колени. Он явно слишком устал, чтобы держать ее прямо. Чонин. Он порывается вперед, отчаянно желая подойти ближе, и издает разочарованный стон, когда, обернувшись, понимает, что его руки, связанные за запястьями, тоже прикованы к стене. Он дергает за цепи, но ничего не меняется, только звон стоит. Словно по сигналу, дверь сарая открывается, и входит тот, из-за кого он так зол. — О, ты уже очнулся! — лучезарно улыбается Феликс, подходя к нему. Подол его прекрасного синего ханбока шуршит по деревянному полу. Даже при тусклом свете кажется, что он сияет и переливается. Как и нож, который он вертит в правой руке. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он с искренним беспокойством, присаживаясь на корточки прямо перед ним. — Надеюсь, я не слишком тебя покалечил. В ответ Чанбин может лишь бороться с удерживающими его ремнями, сверкать глазами, издавать приглушенные звуки и надеяться, что его ярости хватит, чтобы сжечь все, что его сдерживает. Это не так. Его отчаяние, его беспомощность вызывают у Феликса лишь улыбку. — Кажется, ты не очень рад меня видеть? — Он надувает губы и наклоняет голову. — Но, с другой стороны, ты никогда не… — Ли прижимает кончик ножа к подбородку Чанбина, чтобы приподнять его голову, — …не так ли? Чанбин прерывисто вздыхает, и его дыхание согревает ткань, закрывающую его рот. Он бросает взгляд на нож. — Должен отдать тебе должное, ты постарался, — продолжает Феликс тоном ученого, пытающегося проявить терпение по отношению к одному из своих студентов, — но неужели ты правда думал, что сможешь одурачить меня такой ложью? Что ты можешь притворяться, будто любишь меня, что можешь обещать мне свободу, а я просто… поверю? Знаешь, сколько времени я провел в этом борделе? — Он не ждет ответа. — Всю свою жизнь. Чудо-ребенок, рожденный вне брака, от союза проститутки и дворцового чиновника, двух омег. Все восхищались моей красотой, все сходили с ума от моих сладких феромонов, клиенты начали оставлять монеты в надежде, что им удастся заполучить меня первым. В день, когда мне исполнилось восемнадцать, меня заставили работать, чтобы я вернул деньги, потраченные на мое содержание. — Улыбка на его лице слегка меркнет, черты его лица омрачаются. Когда он говорит, в его голосе уже не веселье, а гнев, едва сдерживаемый. — За последние двенадцать лет я встречал людей, которые меня любили, и людей, которые меня ненавидели. Я встречал людей, которые утверждали, что любят меня, но это было не так, и людей, которые утверждали, что ненавидят меня, но это было не так. Я встречал людей, которые смотрели на меня так, будто я — подарок от самого Хаона, и людей, которые смотрели на меня так, будто я выбрался из самой Преисподней. Неужели ты правда думал, что я не смогу понять, что ты на самом деле чувствуешь ко мне, под всеми этими нежными словами, которые ты шептал мне на ухо, и нежными улыбками, которыми ты меня одаривал, господин Чанбин? Он сильнее прижимает нож к подбородку Чанбина, словно хочет вонзить его прямо в горло. — Снотворное? — фыркает он, качая головой, как будто не слышал ничего более забавного. — Как ты можешь быть таким наивным и думать, что я позволю так легко одурманить себя? Знаешь, сколько раз за эти годы люди пытались меня одурачить, чтобы воплотить свои дешевые фантазии, сколько раз мне приходилось защищаться и улыбаться, хотя на самом деле мне хотелось переломать им руки и выколоть глаза? Его улыбка исчезает, сменяясь таким суровым выражением лица, что у Чанбина по спине бегут мурашки. — Должен ли я обращаться к Вам так, господин Чанбин? — спрашивает он, склонив голову набок. — Мне ведь следует называть Вас бетой, верно? Так мы обращаемся ко всем стражникам и слугам в Хэане. Чанбин даже не выглядит удивленным. В ту секунду, когда он увидел лицо Феликса перед тем, как потерять сознание, он понял, что его хрупкий самоконтроль дал трещину. — Или мне сделать это с ним? — Он поворачивается и направляет нож прямо на лежащего без сознания Чонина, и сердце Чанбина начинает биться чаще от отчаянной, безмолвной ярости, бьющей в его грудную клетку. — Может, сначала сломать ему руки? Или выколоть глаза? Что ж, дорогой Су Чжэнь — да упокоится его душа — уже кое-что с ним сделал — старшие братья могут быть очень жестоки с младшими, — так что я должен дать ему отдохнуть, верно? Нет смысла причинять кому-то боль, если он не может почувствовать ее. А ты… — он снова поворачивается к Чанбину, опасно приближая нож к его потному, покрытому синяками лицу, — как бы мне этого ни хотелось, я не могу тебя убить. По крайней мере, пока. Чанбин никогда не думал, что может быть участь хуже смерти, но то, что происходит дальше, каким-то образом ею становится. Вздохнув, Феликс засовывает нож за пояс ханбока и подходит к кровати, чтобы сесть прямо напротив фигуры, прислонившейся к изголовью. Чанбин снова смотрит на него и замечает блеск металла на правом запястье фигуры. Еще одна цепочка, тонкая и длинная, исчезает где-то за маленьким столиком у кровати. Хан Джисон больше не сопротивляется, он, кажется, даже не замечает, что его рука безвольно свисает с кровати. Он смотрит в пол, медленно моргая, словно в полудреме. С приторно-сладкой улыбкой на лице Феликс протягивает руку, кладет ее на щеку и приподнимает голову. — Ваше Высочество. Как Вы себя чувствуете? Джисону требуется мучительно много времени, чтобы перевести взгляд на Феликса. Даже когда ему это удается, он не может долго удерживать его на лице. — Пить… хочется. — Его голос звучит так хрипло, что Феликсу чудом удается разобрать это единственное слово. Что ж, у него была целая неделя практики. Он тянется к столику у кровати, берет фарфоровую чашку и подносит ко рту Джисона. — Вот. Джисон смотрит на чашку, и, скорее всего, это была инстинктивная, а не осознанная реакция, потому что он отворачивается. Феликс хватает его за челюсть и удерживает на месте. — Вот, я сказал, — повторяет он с ноткой предостережения в голосе, прижимая край стакана ко рту Джисона. Он раздвигает его губы, вливает жидкость внутрь, и часть ее стекает по подбородку. Лицо Джисона искажается в гримасе, в его глазах мелькает что-то похожее на панику, но вскоре все эмоции исчезают, когда жидкость попадает в желудок. Довольный, Феликс ставит чашку на стол, вытирает рот Джисона рукавом, а затем наклоняется и прижимается губами к его щеке. — Такой послушный, — шепчет он, нежно убирая пряди волос с лица Джисона. — Подождите немного, Ваше Высочество. Скоро Вы сядете на трон Хэана и сможете наказать всех, кто причинял Вам боль все эти годы. Я помогу Вам, обещаю. Я никогда ни за что Вас не брошу. — И уже тише, шепотом добавляет: — И я не позволю Вам уйти. Потому что Вы мой, Вы всегда были моим. Чанбин чувствует подступающую тошноту, наблюдая за происходящим: за тем, как Джисон просто моргает и медленно кивает, словно под гипнозом. Он, конечно, не питает любви к Хан Джисону; на протяжении последних двух десятилетий он не раз представлял, как избавил бы мир от этого высокомерного и жестокого принца, который не проявлял ни сочувствия, ни сострадания к окружающим. Но теперь он не хочет иметь ничего общего с принцем и с тем чудовищем, невольным свидетелем которого он становится. Все, чего он хочет, — сбежать вместе с Чонином, найти Сынмина, а потом уехать куда-нибудь, где эта тьма по имени Ли Ёнбок не сможет его найти. Феликс, словно прочитав все мысли Чанбина, повернулся к нему и мило улыбнулся. — Знаете, почему я Вас не убил, господин Чанбин?» — спрашивает он, снова протягивая руку к столу. На столешнице стоит с полдюжины пустых чашек, среди которых валяются изящные на вид флаконы — некоторые пустые, некоторые полные. Он берет один из них. — Потому что, — протягивает он, медленно вращая бледно-красную жидкость в колбе и подходя к привязанному Чанбину, — мне нужно, чтобы Вы кое-что для меня сделали. — Он подносит колбу прямо к лицу Чанбина. — Вы знаете, что это? Ужас сжимает горло Чанбина, лишая его дара речи. — «Румяный яд», — отвечает Феликс, глядя на склянку с таким обожанием, что, возможно, это единственное, что он по-настоящему любит. — Красивое название, правда? В очень малых, умеренных дозах он помогает справиться с тревожностью и улучшает сон. Целители говорят, что он смягчает «бремя смертной жизни». Но чтобы превратить это смягчение в полное исчезновение жизни, достаточно увеличить дозировку. — Он оборачивается и смотрит на Джисона. — Всему этому я научился у Его Высочества. Всем, что у меня есть, я обязан ему, и всем, что у него будет, он обязан мне. Когда его взгляд снова обращается к Чанбину, в нем читается такая глубокая печаль, что трудно поверить, что это игра. А может, и нет. Он протягивает руку и обхватывает щеку Чанбина, сжимая ее крепче, когда тот пытается отстраниться. — Из всех способов обмануть меня, — шепчет Феликс, не обращая внимания на отвращение, которое читается в глазах Чанбина, — ты выбрал самый худший, не так ли? Знаешь, я убивал людей и за меньшее, но ты… — он проводит большим пальцем по ткани, очерчивая контур нижней губы Чанбина, — …я не позволю тебе умереть. Пока я не причиню тебе такую же боль, какую причинил ты мне. Должно быть, ему надоел этот монолог, потому что он протягивает руку и развязывает ткань, заглушающую голос Чанбина. Чанбин кричит еще до того, как ткань полностью спадает. — Я тебя убью, ты, гребаный монстр… — Тсс. — Феликс прижимает палец к губам Чанбина и осторожно оглядывается через плечо на лежащего без сознания Чонина. — Ты же не хочешь, чтобы твой друг проснулся? Пусть он поспит, сколько сможет. Как только зелье подействует, он и глаз не сомкнет. — Зелье? — едва слышно произносит Чанбин, его голос прерывистый и испуганный. — Какое зелье? Феликс улыбается. В тусклом свете его розовые губы кажутся красными, как порез. — Скажем так, это просто способ держать тебя на коротком поводке, чтобы ты делал то, что я говорю, и не навлекал на меня неприятности. Потому что если ты сделаешь, если хоть словом обмолвишься об этом с кем-нибудь на улице, пострадает твой друг. — Он склоняет голову набок и смотрит на него полулюбопытным, полуобеспокоенным взглядом. — Ты же не хочешь, чтобы погиб еще кто-то из твоих друзей? Правда обрушивается на Чанбина громким, уверенным и неоспоримым ударом, даже несмотря на то, что его разум пытается от нее отгородиться. Даже несмотря на то, что он спрашивает: — Что ты сделал? — Его безумный взгляд мечется между Феликсом и Джисоном, которые, возможно, даже не слышат его. — Что ты сделал? — Ты ведёшь себя так, будто ничего не знаешь. Желчь поднимается из желудка Чанбина, разливается по легким, подступает к горлу. Он уверен, что его вот-вот стошнит, и, возможно, только слезы, подступающие к горлу, удерживают его от этого. Его дыхание прерывистое и дрожащее, перед глазами все плывет. Сынмин, — кричит его разум, но изо рта не вырывается ни звука. Сынмин, Сынмин, Сынмин. Когда он снова поднимает взгляд, огонь в его глазах пылает так сильно и ярко, что, если бы Хаон исполнял желания таких простых бет, как он, Феликс превратился бы в пепел. Вместо этого омега лишь сочувственно улыбается ему. — Столько гнева, и за что? Этот бета уже мертв. — Сынмин не мертв. — Ему уже не помочь, — резко отвечает Феликс, и его улыбка тут же исчезает. — Он все равно что мертв. Но если ты хочешь его спасти, я не буду тебя останавливать. — Он пожимает плечами. — Иди. Иди в Тайшен, сразись со всеми альфами, приведи его, если сможешь. Только знай: выбирая одного из своих друзей, ты отказываешься от другого. Словно по команде, Чонин всхлипывает, и этот надломленный звук пронзает сердце Чанбина. Чонин оказался в такой ситуации из-за него, потому что он попросил его разузнать подробности о Феликсе и его причастности к исчезновению Сынмина. Чонин отдал все свои сбережения, чтобы Чанбин смог найти информацию о его Сынмин-хёне. Беспомощные слезы подступают к горлу, когда он смотрит на окровавленную мантию Чонина и слышит его сдавленные всхлипы. Кровь закипает в жилах, когда он думает о том, как, должно быть, пострадал Чонин, какую боль он, должно быть, испытывал, как он, должно быть, был напуган. Решение как никогда очевидно. Это самое трудное решение, которое когда-либо принимал Чанбин. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — спрашивает он, и при этих словах на лице Феликса появляется сияющая улыбка облегчения. Все еще улыбаясь, он наклоняется, что-то шепчет ему на ухо, а затем отстраняется, чтобы снова посмотреть на него. — Не подведи меня на этот раз, — предупреждает он, в то время как Чанбин пытается осознать невыполнимость поставленной перед ним задачи. Уже мягче он добавляет: — Если я убью тебя, это разобьёт мне сердце, господин Чанбин.