Создание монстров.

— Джиён? — Да, принц? Слова застревают в горле Сынмина, как глазурь на ореховой выпечке, которую он ел на банкете, и ему с большим трудом удается их выдавить. — Что… что за человек этот наследный принц? Пальцы, совершающие успокаивающие круговые движения по его голове, на секунду замирают, и когда Джиён отвечает, в ее голосе слышится веселье. — Не можете перестать думать о поцелуе, принц? Кровь приливает к щекам Сынмина, и на мгновение ему хочется, чтобы его тело просто утонуло в бурлящей, дымящейся воде и избавило его от необходимости отвечать на этот вопрос. Потому что да. С тех пор как он ушел с банкета, и до тех пор, пока Джиён помогала ему раздеться и залезть в ванну, он не мог перестать думать о поцелуе. Не по тем причинам, по которым его дразнят, конечно, потому что поцелуй не был на самом деле поцелуем. Ни губы не соприкоснулись, ни дыхание не дрогнуло, ни обмен слюной. И, возможно, именно поэтому он не может остановиться, но продолжает думать об этом, продолжает возвращаться назад, к тому времени, когда Хёнджин попросил его согласия, к тому, как Хёнджин оценил его дискомфорт и сделал так, чтобы он мог чувствовать себя спокойно, к тому, как он поцеловал его в щеку. Несмотря на все слухи о варварах-альфах, живущих в горах, он не может забыть тот нежный взгляд, которым Хёнджин одарил его, когда у него из глаз покатилась слеза. И хотя он изо всех сил старался держать свои чувства под контролем, его сердце трепетало. Такого никогда не случалось, даже когда Джисон много раз целовал его прямо в губы, но, видимо, одного поцелуя в щеку оказалось достаточно, чтобы свести его с ума. Джиён продолжает массировать его голову, время от времени осторожно поливая её тёплой водой, чтобы смыть пену. И как раз в тот момент, когда Сынмин думает, что она забыла о его вопросе, она отвечает: — Его Высочество… настолько хорош, насколько может быть хорош человек, обладающий такой властью. Сынмин молчит и послушно наклоняет голову в сторону, когда его подталкивают. — Как вы уже, наверное, поняли, — продолжает она тихим голосом, который, тем не менее, эхом разносится по пустой купальне, — Тайшен сильно отличается от Хэана и других королевств. Природа не была к нам благосклонна: нам редко удается увидеть солнце, а через несколько месяцев становится так холодно, что невозможно выйти из дома и даже поохотиться. Местные жители научились с этим жить, стойко переносить трудные времена и наслаждаться спокойными. Но бывают времена, когда запасы на исходе, а страсти накаляются. Часто вспыхивают конфликты — между генералами, между округами, между горожанами. Непросто управлять таким королевством, принцу, особенно в отсутствие короля. — Короля? — Сынмин хмурится, вспоминая, что Хёнджин сказал королю Хэана в день их свадьбы. Что король Тайшэна слишком болен, чтобы путешествовать. — Он… он очень болен? Джиён вздыхает. — Он болеет уже довольно давно, принц. Бывают дни, когда его состояние стабилизируется, и весь дворец надеется, что он снова взойдет на трон, но на следующий же день ему становится хуже. Его Высочество приглашал для отца целителей из далеких королевств, но ничего не помогает. — Наверное, тяжело, — бормочет себе под нос Сынмин, рассеянно проводя пальцами по поверхности воды, в которой он сидит наполовину погрузившись, — каждый день видеть отца в таком состоянии. — Так и есть. — Запах лаванды и чего-то сладкого наполняет воздух, пока Джиён втирает масло в шею и за ушами. Это щекотно, но он старается не морщиться. — Последние пятнадцать лет, — продолжает она, — еще до того, как он стал взрослым, Его Высочество заботился о Его Величестве и о королевстве. Я была здесь, сама едва достигла совершеннолетия, и видела, как тяжело ему приходилось. Частые покушения, интриги с целью занять опустевший трон, то, как Его Высочество со всем этим справлялся — с изяществом, когда это было необходимо, и с дисциплиной, когда требовалось. В таких обстоятельствах невозможно оставаться идеальным человеком, принц, и у Его Высочества есть свои недостатки. Как и у всех нас. Но он заботится о королевстве и его народе больше, чем любой другой монарх, которого я встречал, и, учитывая все, что я видел до сих пор, он заботится о Вас больше всех. Сынмин усмехается, и этот звук, неожиданный и неприкрытый, заставляет его снова покраснеть от смущения, а Джиён — тихо хихикнуть. — Я знаю, что сейчас это может показаться не так, — говорит она уже более спокойным голосом, — но я уверена, что со временем Вы это поймете. И Вы тоже начнете о нем заботиться, принц. — И уже тише добавляет: — Видит бог, ему это нужно. Эти слова, весь этот разговор еще долго не выходят у Сынмина из головы после того, как Джиён уложила его спать, пожелала спокойной ночи и ушла. Без нее комната кажется больше, чем раньше, темнота — более пугающей, а атмосфера — более холодной, несмотря на потрескивающий огонь в нише под полкой. Это привлекло его внимание, как только он вышел из ванной. В Хэане такие большие камины в покоях были немыслимы, и, когда Джиён заверила его, что огонь не вырвется наружу и не сожжет весь дворец, камин, как его называют, быстро стал для него источником благоговейного трепета. Сейчас он сидит перед камином, примостившись на краю кровати, почти полностью скрытый под толстым одеялом, которое он на себя накинул, потому что шелковый халат, в который его укутала Джиён, не слишком хорошо справлялся с этой задачей. В его глазах пляшут языки пламени — желтые, красные и оранжевые, — а тихое потрескивание и шипение дров и углей убаюкивают его, но, когда он наконец ложится и закрывает глаза, сон не приходит. Потолок слишком высокий, кровать слишком большая, в комнате слишком темно, а постельное белье слишком мягкое. За закрытыми дверями балкона воет ветер, бушует метель; к утру весь Тайшэнь будет покрыт белым покрывалом. Не слышно стрекота сверчков, как в Хэане, где они стрекотали всю ночь напролет, и тишина, такая громкая, что он слышит, как колотится его сердце, действует на него угнетающе. Какое-то время он ворочался с боку на бок, то в одну сторону, то в другую, чувствуя одновременно жар и холод, но в конце концов сдался. Собрав постельное белье, он спустился на пол и начал заправлять постель перед камином, укладывая ее так, чтобы чувствовать легкое прикосновение пола к телу. На полу холоднее, особенно когда ноги время от времени касаются голого мрамора, но как только он накрывается одеялом и уютно устраивается, оказывается, что на полу удобнее, чем на кровати. И привычнее. Он смотрит на огонь в камине, моргает и пытается понять, почему у него щиплет глаза — от жара или от боли в груди. Он понимает, что не скучает по Хэану, но и Тайшен ему не нравится — по крайней мере, пока. Он хочет вернуться домой, но не знает, где его дом. Он не знает, найдет ли он свой дом, место, где будет чувствовать себя своим, место, где ему не придется каждый день бороться за свою жизнь. Омеги и альфы… ему не место в этом мире. Он всего лишь Ким Сынмин, ничем не примечательный бета, и все, чего он хотел, — это прожить ничем не примечательную жизнь. Не такую. — Меня зовут Ким Сынмин, — шепчет он в ночь, в огонь, в тишину, — и я б… Слова застревают у него в горле, как и всегда, и ему кажется, что его вот-вот стошнит. Как он ни старается, они не выходят из него даже шепотом. — Я из Хэана, — пытается он, тщательно выговаривая каждое слово, — и я женат на Хван Хёнджине, наследном принце Тайшена. Он с облегчением вздыхает, произнеся это предложение целиком. Далее. — Я из Хэана, и я не о… Вместо слова, которое снова и снова застревает у него в горле, вырывается разочарованный вздох. — Мне дали прика. — Мне велели сделать… После десятков неудачных попыток он снова садится, прислонившись головой к краю кровати и сдерживая разочарование, которое вот-вот вырвется наружу. Причина, по которой он не может выразить свои мысли, предельно ясна: стоит ему закрыть глаза, и он увидит лицо Джисона, его расфокусированный взгляд, маниакальную, слегка беспомощную улыбку, которой он одарил его перед тем, как влить зелье ему в глотку, а затем подчинить его разум своей воле. Для Хан Джисона это не было чем-то новым. Несмотря на ограниченные способности омегана, наследный принц Хэана всегда с большим удовольствием заставлял своих слуг-бет, особенно Сынмина, подчиняться своей воле. При мысли о Джисоне взгляд Сынмина инстинктивно устремляется к маленькому сундучку, спрятанному на нижней полке у камина, и через минуту-другую колебаний он подкрадывается к нему. На этот раз он довольно быстро находит флягу — через несколько минут после того, как вскрыл сундук. Она лежит там же, где он оставил ее перед банкетом, в потайном кармане одной из его старых мантий, и, как и в прошлый раз, он достает ее не до конца. Даже в кромешной тьме комнаты кажется, что бесцветная жидкость внутри мерцает. Слишком красивая, чтобы быть ядом. Перед тем как отправиться на банкет, он держал в руках эту фляжку, и ему казалось, что кто-то бросил ему оборванную веревку, чтобы спасти от утопления. Но теперь его разум разрывается между двумя вариантами, и он не может выбрать ни один из них. «И все из-за того, что он тебя не поцеловал?» — насмехается над ним часть его сознания. «Ты забыл, что он Альфа, чудовище? Ты забыл, как он вел себя с тобой в первый день, как привязал тебя к изголовью кровати, как был готов убить тебя из-за ожерелья?» «Нет», — думает он про себя, оправдывая свои бурные эмоции. «Он ничего не забыл, ни в чем не усомнился, но ведь Хёнджин пришел и извинился за все, что натворил, не так ли? И кулон он тоже вернул. Так можно ли его убить?» «Убив его, ты обретешь свободу, о которой так мечтаешь», — звучит ответ где-то в глубине его сознания, подозрительно похожий на голос Джисона. «Убей его, и ты будешь свободен от этого брака, от этого альфы, которого никогда не хотел, и сможешь жить так, как тебе нравится. Ты ни в чем не будешь нуждаться.» Сынмин сглатывает, его ладони становятся влажными от пота, пока он размышляет о возможности сбежать из этого места. Его взгляд блуждает по темной комнате. Если ему удастся убить Хёнджина, что будет дальше? Вторгнется ли Хэан в Тайшэн, воспользовавшись тем, что трон пустует? Он вспоминает все фантазии, которые рисовал ему в ту ночь Джисон: о свержении его отца, о том, что он станет его королевским консортами, о «долго и счастливо», ради которого Сынмин скорее умрет, чем останется в живых. Если ему удастся убить Хёнджина и сбежать от всего, от омег и альф, станет ли от этого лучше? Приведет ли его отсутствие Джисона в чувство? Или он просто найдет другого бету, чтобы мучить его и издеваться над ним? Все эти сомнения, вся эта растерянность — только потому, что Хёнджин решил быть с ним сегодня добрым. Если бы Хёнджин оправдал репутацию альфы — жестокого и варварского существа — и причинил ему непоправимый вред, сделал что-то непростительное, Сынмин не стал бы медлить ни секунды и решил бы отравить его и покончить с этой жизнью. В таком случае что угодно было бы лучше, чем жить с мужем-чудовищем. На самом деле он не может не задаваться вопросом, так ли уж плохо принять свою судьбу. Так ли уж плохо, если он хочет провести остаток жизни в роскоши, в теплой ванне, с сытным обедом и на кровати, от которой не болит спина? Так ли уж плохо, если он… согласится на этот брак? Согласится… на Хёнджина? Сынмин засовывает флягу обратно в халат, аккуратно прячет ее под одеждой и ставит сундук обратно на полку. Отравить человека. Он вздыхает, крепко обнимая себя за плечи, и не моргая смотрит на потрескивающий огонь. Отравить принца. Глаза слипаются от усталости, и он ложится на подстилку, которую сам себе соорудил. В голове роятся вопросы, на которые нет ответов. Когда Сынмин наконец засыпает, его пальцы инстинктивно сжимают кулон из черного нефрита, висящий у него на шее. В голове остается только одна мысль: «Неужели будет так плохо, если на этот раз он выберет жизнь, а не смерть?»

***

На следующее утро Джиён приходит в ужас, узнав, что Сынмин провел ночь на полу. — Принц, Вам не следует этого делать, — вздыхает она, и в ее голосе столько беспокойства, что он тут же чувствует себя виноватым. — Там по ночам может быть очень холодно, Вы простудитесь, и тогда Его Высочество… — У огня было теплее, — объясняет Сынмин с набитым ртом, жуя булочку на пару — вкуснейшую часть завтрака, который только что принесла ему Джиён. — Я отлично выспался. Удивительно, но это правда. Несмотря на тревогу, которая не давала ему покоя, несмотря на то, что он оказался в совершенно незнакомом королевстве, где вокруг были одни чужаки, сон, в который он погрузился прошлой ночью, был, пожалуй, самым крепким в его жизни. Может быть, дело было в сытной еде на банкете, а может, в том, что его тело наконец сдалось из-за накопившейся за неделю усталости. Он действительно проснулся на рассвете, его тело уже привыкло вскакивать по звону дворцового колокола в Хэане, но вместо того, чтобы чувствовать себя разбитым, как обычно, он ощущал прилив сил. Он был спокоен и готов ко всему, что принесет этот день. Джиён, казалось, хотела что-то сказать, её губы были плотно сжаты под вуалью, закрывающей половину лица, но, должно быть, вид того, как он уплетает свой завтрак, словно голодал десятилетиями, немного успокоил её. После завтрака снова наступает время принять ванну. Прежде чем Сынмин успевает возразить, что он уже принимал ванну прошлой ночью, всего шесть часов назад, и уж точно не нуждается в ещё одной, в комнату входят ещё несколько слуг и начинают готовить ванну. К счастью, на этот раз они не пытаются его раздеть, и после недолгих вялых протестов Сынмин наконец сдается и надевает тонкий халат для купания, который протягивает ему служанка, не отрывая взгляда от пола. Когда он заходит в ванну и теплая вода стекает по его коже, он уже не в силах жаловаться. Пока служанки смывают с его кожи и волос несущественную грязь, он закрывает глаза и снова погружается в свои мысли. Первое, что приходит ему на ум, — это лицо его мужа. Он понимает, что Хёнджин не пришел прошлой ночью, и вместе с облегчением, которое он испытывает, его охватывает странное чувство. Он усмехается про себя, пытаясь отогнать его. Вот вам и заявление о том, что это былаих комната. Сынмин не может не радоваться, что Хёнджин наконец решил оставить его в покое. Тем не менее его предательский взгляд устремляется к закрытым дверям его покоев, пока его выводят из купальни, пока он переодевается в очередной традиционный наряд Тайшэна, пока слуги помогают ему справиться с более сложными приспособлениями. Время от времени ему кажется, что он слышит, как открывается дверь, почти слышит, как плащ Хёнджина слегка шуршит по полу, но, когда он поднимает голову, никого нет. Когда он полностью одет, Джиён берет последний элемент его наряда — подбитый мехом плащ самого красивого голубого оттенка — и накидывает ему на плечи. — Вот и все, — улыбается она, отступая на шаг и застегивая крючок, — готово. Сынмин резко оборачивается к ней. — К чему готов? На этот раз в замешательстве уже Джиён. — К сегодняшнему дню? Сынмин пару раз открывает и закрывает рот, прежде чем наконец спросить: — Что… что я должен делать? — Э-э… — Джиён быстро переглядывается с другими слугами, прежде чем снова повернуться к принцу, — что Вы обычно делали в Хэане, принц? Если у Вас был какой-то распорядок дня, можете нам рассказать. Мы будем рады помочь Вам всем, чем сможем. — Какой-то распорядок? — Сынмин сглатывает, вспоминая свою жизнь в Хэане. Просыпался на рассвете — если, конечно, ему удавалось выспаться накануне, учитывая ночные вылазки Джисона. Завтракал черствым хлебом и супом в столовой рядом с покоями для прислуги. Тренировался с другими бетами во дворе. В хорошие дни ему это нравилось, особенно когда его спарринг-партнером был Чанбин, а в плохие — хотелось просто умереть. Принятие ванны, одевание и будь готов стоять прямо у дверей покоев наследного принца, потому что у Джисона была раздражающая привычка будить его первым. Весь день ходить за Джисоном, сопровождать его, куда бы он ни направлялся, и делай все, что он попросит. Не то чтобы у него был выбор: его разум был буквально податлив в руках Джисона, и к тому времени, когда ему удавалось вырваться, Джисон уже набрасывался на него — целовал, обнимал, пытался затащить в постель. До этого никогда не доходило, ему всегда удавалось оттолкнуть его и сохранить дистанцию, но с учетом пьяной настойчивости Джисона и его частых перепадов настроения неизвестно, что могло бы случиться. Да это и не имело значения. Почти все в дворцовом комплексе Хэан уже считали его игрушкой Джисона. Ему достаточно было закрыть глаза, чтобы вспомнить, как король однажды назвал его «бесполезной уродливой шлюхой» и велел каждую ночь до потери пульса трахать Джисона, если это поможет удержать сына под контролем. По крайней мере, тогда у наследного принца не будет сил досаждать им всем и портить репутацию семьи Хан. Сынмин до сих пор помнит, как злился тогда — на Джисона, из-за Джисона, на всех — и каким нелепым был этот гнев. «Какой-то распорядок?» — улыбается он про себя. — «В Хэане я просто каждый день надеялся, что следующий будет лучше.» — Ничего, — отвечает он через некоторое время. — В Хэане я особо ничего не делал. — Это… это прекрасно, принц. Вам также не нужно ничего делать, — говорит Джиён. Она беззвучно хлопает в ладоши. — Но, может быть, я покажу Вам дворец? Если хотите, я могу отвести Вас в конюшню, там у нас отличные лошади. Возможность увидеть лошадей, особенно горных, мгновенно поднимает ему настроение. — Я бы с удовольствием, спасибо. — Вам следует поблагодарить Его Высочество, принц, — отвечает Джиён, подводя его к двери. За ними следуют другие слуги. — Он сказал мне, что за неделю нашего путешествия Вы особенно привязались к лошадям. Учитывая все, что произошло во время их путешествия, Сынмин немного удивлен тем, что Хёнджин вспомнил или хотя бы заметил его интерес к лошадям и желание прокатиться на них. Впрочем, он старается не придавать этому особого значения: Хаон знает, что он и так уже на взводе. Когда они выходят из королевских покоев и идут по коридору, Сынмин то и дело оглядывается и щурится, вглядываясь в тени, словно ожидая, что Хёнджин материализуется в любой момент. Постепенно, по мере того как проходит время и никто не выскакивает из тени, чтобы напасть на него, он заставляет себя осмотреться и прислушаться к тому, что рассказывает Джиён о дворце Тайшэн и его сотне покоев. В течение следующего часа он узнает, что мать нынешнего короля очень любила библиотеку в восточной башне — судя по всему, по ее просьбе из дальних королевств было привезено более четверти свитков и книг. Однако ее муж не был в восторге от того, что его жена читает, и пытался проводить политику, направленную на то, чтобы женщины сидели дома, а не ходили в библиотеки. И неважно, что он умер раньше своей жены, которая правила до тех пор, пока их сын не достиг совершеннолетия и не отменил все решения отца. Сынмин слишком робеет, чтобы зайти внутрь, и лишь бросает взгляд на библиотеку, но даже этого достаточно, чтобы проникнуться благоговейным трепетом перед ее величием и еще больше устыдиться собственной безграмотности. Следующая оранжерея, построенная по приказу нынешнего короля, наполнена такими голубыми и яркими цветами, что они сразу же привлекают его внимание. Сейран — голубая буря — так она называется, — как сказала ему Джиён, и, по мнению Сынмина, он никогда не слышал более подходящего названия. По пути из оранжереи в конюшню они проходят мимо внутреннего двора с центральным фонтаном. Когда Джиён ведет его по дорожке, внимание Сынмина привлекает звук стука деревянных мечей. — Что там? — спрашивает он, указывая на еще один сводчатый туннель, из которого, как ему кажется, доносится звук. — Тренировочные площадки, принц, — отвечает Джиён. — Хотите посмотреть? Сынмин кивает, и они вместе идут по тропинке. Его ботинки хрустят по сухим листьям, опавшим на булыжную мостовую, а плащ слегка волочится по земле. Как только они выходят под открытое серое небо, в лицо ему ударяет прохладный ветерок, и ему требуется некоторое время, чтобы глаза привыкли к свету, а тело — к холоду. Позади него раскинулся тренировочный двор Тайшэна, довольно скромный по своим размерам, учитывая, как трудно найти ровную площадку в этом королевстве, но от этого не менее впечатляющий. Как и в Хэане, здесь повсюду арены, огороженные веревками, а у дальней стены в ряд стоят по меньшей мере дюжина мишеней для стрельбы из лука. Слева виднеется приземистое двухэтажное строение. Он предполагает, что это склад оружия. Но самое интригующее — это большая толпа альф прямо перед ним, собравшаяся вокруг одной из арен. Сынмин не может этого видеть — не с его ростом, — но по повторяющимся столкновениям понимает, что попал прямо в эпицентр драки. Он вытягивается, пытаясь хоть что-то разглядеть, но, к счастью (или к несчастью) для него, собравшиеся вокруг альфы вскоре замечают его присутствие. Все как один оборачиваются, на их лицах застыло выражение полного недоумения и шока, словно они не могут поверить своим глазам. Кто-то бормочет: «Ваше Высочество» — и начинает кланяться, но друзья быстро толкают их локтями и громким шепотом сообщают, что омега не является их Высочеством. Он всего лишь омега, а значит, на него можно только пялиться, а не уважать. Сынмин не против. От откровенных взглядов ему становится не по себе, но он и не ожидал чего-то другого. Он высоко поднимает голову, подражая Джисону, который часто так делал, когда расхаживал по дворцу, и делает шаг вперед. И еще один. И еще. По крайней мере, альфы расступаются, открывая ему беспрепятственный вид на арену, где два альфы продолжают спарринг, не обращая внимания ни на какие звуки, кроме звона мечей. Один из них, щурясь, понимает Сынмин, — это Минхо, тот самый, который вечно на него хмурится. Он с обнаженным торсом, пот стекает по всему его телу, и Сынмин не удивляется, обнаружив, что этот альфа мускулист так, как ему и не снилось. В конце концов, все альфы такие. Если в чем-то и сходятся все мифы, так это в том, что физическая мощь альф — самая великая из всех. Однако напарник Минхо, хоть и альфа, не такой мускулистый, и видно, что ему тяжело поспевать за Минхо и его неустанными атаками. Другой альфа держит меч обеими руками и едва успевает защищаться каждый раз, когда Минхо обрушивает на него свой меч с такой силой, что, будь мечи деревянными, они бы треснули. Но они не деревянные, а настоящие, и металл продолжает звенеть снова, и снова, и снова, разнося этот звук по всему двору. — Ты вообще собираешься сражаться? — почти рычит Минхо, опуская меч и нанося резкий удар, который едва не снес голову его напарнику. — Так ты собираешься защищать свою семью? Дай отпор, черт возьми. Пальцы Сынмина сжимаются в кулаки, кровь стучит в ушах, когда он наблюдает за травлей. Потому что так оно и есть. Травля. Несмотря на то, что он альфа, партнер Минхо явно борется, почти на грани слез, кровь уже хлещет из различных порезов и ран, разбросанных по всей его груди, рукам и лицу. С другой же стороны, на теле Минхо нет никаких значительных ран. Он едва сдерживает гримасу, когда мечи снова сталкиваются, и поджимает губы, пытаясь подавить разочарование и напомнить себе, что это не его дело. Все они — альфы, и только им решать, что делать с одним из своих. Но это не мешает ему наблюдать, хотя каждая клеточка его тела кричит, что нужно развернуться, уйти и проверить конюшни и лошадей. Он стоит и смотрит, молча желая, чтобы кто-нибудь вмешался и остановил эту драку, пока кто-нибудь не погиб. Но никто не вмешивается, даже когда Минхо наносит резкий удар по плечу противника, даже когда тот кричит и падает на землю, выронив меч, даже когда Минхо поднимает меч и, кажется, готов добить его. Сынмин больше не может просто стоять и смотреть. Он едва успевает услышать удивленное восклицание Джиён: «Подождите, принц!», прежде чем бросается на арену. Должно быть, он обрел какие-то сверхчеловеческие способности или сверхчеловеческую храбрость, потому что в мгновение ока оказывается там и блокирует атаку Минхо мечом, который подобрал с пола арены. От удара он едва не спотыкается; страшно подумать, что было бы, если бы удар пришелся в цель. Минхо, как и все остальные собравшиеся вокруг альфы, кажется, удивлен его появлением. По толпе проносятся вздохи, заглушая панические возгласы Джиён где-то неподалеку, но Сынмин не слышит ничего, кроме шума крови в собственных ушах. Минхо тут же отдергивает меч. — Что ты творишь?» — спрашивает он таким низким и резким голосом, что кажется, будто он плюется. — Я должен спросить тебя о том же. — Сынмин бросает пристальный взгляд на альфу, который все еще лежит на земле, прижимая руку к окровавленной груди. Теперь, когда он присмотрелся, становится ясно, что партнер Минхо — даже не мужчина, а просто парень лет двадцати с небольшим. В глазах Сынмина вспыхивает гнев, когда он впивается взглядом в Минхо. — Что тытворишь? Минхо делает шаг вперед, его взгляд не менее угрожающий. — Это не твое дело, омега. — Это мое дело, если такие, как ты, злоупотребляют своей властью и начинают убивать других людей. Минхо усмехается. — Не стоит драматизировать, омега. Убить альфу не так-то просто. Смотри, — он указывает мечом на павшего альфу, — его раны уже затягиваются. Так и есть. Порезы, разбросанные по груди и рукам альфы, уже зажили, остался только один, более глубокий, на плече. Отпустив руку, Сынмин с нарастающим изумлением наблюдает за тем, как разорванная кожа стягивается. Как дурак, он с опозданием вспоминает, что тела альф способны к самовосстановлению, и что, когда он порезал Хёнджина в щеку в их первую брачную ночь, это даже не имело значения. — Тем не менее, — он оборачивается, чувствуя себя гораздо менее уверенно и испытывая гораздо больший гнев, — это неправильно. Нельзя продолжать причинять людям боль только потому, что они могут физически исцелиться. — Я не причиняю им вреда, я тренирую их, чтобы, когда они столкнутся с такими омегами, как ты, они знали, как защитить свое сердце. — Пауза. — Если подумать, омеги ведь не умеют исцеляться, верно? — Его взгляд скользит по фигуре Сынмина, прежде чем снова остановиться на его лице. — Не хочешь сразиться? — Он лениво вертит меч в руках. — Может быть, ты покажешь мне, как вы тренируете своих солдат в Хэане? Мне явно не помешают советы. Сынмин знает, что должен отказаться. Он понимает, что это глупо, понимает, что его провоцируют, понимает, что, если он согласится, Минхо приложит все усилия, чтобы убить его, и, возможно, даже преуспеет, учитывая, что у него нет этих сверхспособностей к исцелению. Но в улыбке Минхо, в его позе, одновременно непринужденной и настороженной, в том, как онвыглядит таким уверенным в том, что его предложение будет отвергнуто, есть что-то невероятно раздражающее. Сынмин хочет стереть эту улыбку с его лица; хоть раз в жизни он хочет победить. — Ладно, — говорит он, к ужасу Джиён, которая вот-вот потеряет сознание, и к радости Минхо. Он расстегивает плащ и сбрасывает его на землю, а затем поудобнее перехватывает рукоять меча. — Давай сразимся. Разница в их навыках, грубой физической силе и технике боя быстро становится очевидной. В то время как Минхо полагается исключительно на силу, мощные толчки и резкие выпады, Сынмин действует быстро и тактически грамотно, уклоняясь и защищаясь от каждой атаки. Возможно, утро, проведенное за тренировками в Хэане, оставило у него не самые приятные воспоминания, но оно научило его сражаться, пусть и за омег, а не за себя. Меч, хоть и тяжелее тех, к которым он привык, удобно лежит в руке и кажется таким знакомым, что сердце замирает. Альфы вокруг наблюдают за тем, как он подстраивается под темп Минхо, блокирует все его атаки и даже умудряется нанести свой удар — неглубокий порез на предплечье Минхо, от которого тот вздрагивает. Но, конечно, уверенность Минхо не показная, и для всех присутствующих исход этого поединка становится предельно ясным. Потому что, хотя Сынмин хорош для омеги, Минхо лучше. Возможно, он лучший в фехтовании, насколько Сынмин может судить. За тот единственный удар, который наносит Сынмин, Минхо успевает нанести ему три пореза подряд — два на руках и один на тыльной стороне ладони. Его движения остаются непринужденными, почти ленивыми, как будто он прилагает в разы меньше усилий, чем обычно. Возможно, это самая унизительная часть спарринга с Минхо: пока Сынмин обливается потом и едва держится на ногах от напряжения, альфа выглядит так, будто просто прогуливается по двору. — Сражайся как следует, — цедит он сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как раздражение нарастает, когда Минхо поднимает меч, чтобы отразить очередную стремительную атаку. Не отрывая взгляда от их скрещенных мечей, он наклоняет голову и ухмыляется. — Заставь меня. От этого у него в глазах темнеет. Он видит только Минхо с его ухмылкой, и все, о чем он может думать, — это желание победить, хотя бы в этот раз. Как только Минхо замахивается мечом, Сынмин пригибается и бьет рукоятью меча прямо по ноге Минхо, как в то роковое утро в Хэане. И, как и тот генерал, Минхо спотыкается, на несколько драгоценных мгновений теряя равновесие. В этот момент Сынмин наносит ему удар в спину, рассекая нежную кожу на коленях. Он смотрит, как Минхо падает, с глухим стуком ударяясь о землю, но вместо облегчения его охватывает странное чувство, усиливающееся от оглушительной тишины, воцарившейся после их схватки. Наступает дежавю, возвращая его в то время, когда он вот так же стоял, тяжело дыша, и пытался смириться с тем, что только что победил генерала, а потом его бросили в темницу за «попытку убийства». Каким маленьким стал тогда весь его мир, каким беспомощным он себя чувствовал, несмотря на победу. Он не стал медлить и злорадствовать. Меч выскользнул из его руки и со звоном упал на землю, когда он отпустил его и развернулся, чтобы уйти, желая лишь одного — вернуться в свои покои. — Как и ожидалось, — кричит Минхо ему вслед, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны, — такие омеги, как ты, умеют только побеждать с помощью дешевых, грязных трюков. Если ты не умеешь драться по-настоящему, занимайся тем, что у тебя получается лучше всего. Возвращайся к Хёнджину и раздвинь ноги, как шлюха, которым ты и являешься… Треск. Звук эхом разносится по тренировочному полю, заставляя всех присутствующих резко вдохнуть. И только когда красная пелена гнева перед глазами Сынмина немного рассеивается, он понимает, что натворил. Он ударил альфу. Сынмин ударил Минхо. Его кулак все еще дрожит, из костяшек сочится кровь, но, несмотря на боль, он испытывает невероятное удовлетворение от того, что Минхо спотыкается и прижимает руку к щеке, словно не может поверить в то, что произошло. Он сглатывает, облизывает губы, и это только усиливает удовлетворение Сынмина, когда Минхо сплевывает и у него выпадает зуб. Когда его взгляд падает на Сынмина, в нем читается неприкрытая ярость. — Ты, гребаный… — Я не шлюха! — кричит ему в лицо Сынмин, достаточно громко, чтобы все услышали, хотя от напряжения у него перехватывает дыхание. Более низким, но не менее твердым голосом он добавляет: — Я муж наследного принца Тайшэна, и ты будешь относиться ко мне соответственно! Ясно? Он не стал дожидаться ответа. Сынмин резко развернулся, кровь зашумела в ушах, пальцы дрожали, но он едва успел сделать пару шагов от арены, как его ноги подкосились. Кровь застыла в жилах, и он замер на месте. Потому что прямо у входа на арену стоит группа, состоящая как минимум из дюжины королевских стражников, нескольких советников преклонного возраста и… Хёнджина. Прямо впереди. Принц Тайшэна смотрит прямо на него, и из-за его тёмной одежды сложно понять, что у него на уме. Сынмин сглатывает, снова сжимает кулаки и краем глаза замечает Джиён, которая бросает на него извиняющийся взгляд. Значит, она пошла за принцем. Когда он снова смотрит на Хёнджина, его лицо кажется еще более мрачным. Еще более темным. — Зал Совета, — говорит он без тени эмоций в голосе. — Вы оба. Прямо сейчас. Сынмин тихо вздыхает. Сомнений нет — его снова отправят в темницу.

***

Зал Совета Тайшэна — величественное сооружение с высокими окнами по всему периметру, из которых открывается панорамный вид на горные хребты, и куполообразным потолком, который, кажется, уходит прямо в небеса. В простенках между окнами и за троном висят гобелены, изображающие сцены сражений и легенды, так что невозможно стоять в центре зала и не ощущать на себе груз всех испытаний, выпавших на долю этого королевства. Сам трон — предмет невероятной красоты, сделанный из темного эбенового дерева и инкрустированный сверкающим серебром. Несмотря на серое небо и пасмурную погоду в Тайшене, Зал Совета сияет благодаря множеству канделябров, подвешенных к стенам, и хрустальным люстрам. Это прекрасное помещение, гораздо более просторное, чем зал в Хэане, внушает благоговейный трепет и страх всем, кто в него входит. Страх, сжимающий его горло, не оставляет места для благоговения в сердце Сынмина. Он стоит в центре зала, крепко сжав кулаки и не отрывая взгляда от клетчатого пола. Он ни разу не поднял голову, ни разу не попытался оценить ситуацию. Зачем? Он уже знает, что сейчас произойдет. Рядом с ним, на некотором расстоянии, стоит Минхо с багровым синяком на левой щеке, который выглядел бы забавно, если бы не испепеляющий взгляд, которым он сверлит Сынмина. Вокруг них стоят королевские советники Тайшэна, перешептываясь и бормоча что-то себе под нос. Их голоса сливаются в жужжание мух. Внезапно все замолкают, и Сынмину не нужно поднимать голову, чтобы понять, что Хёнджин, должно быть, поднял руку или сделал что-то, чтобы унять болтовню. — Ли Минхо, — произносит Хёнджин низким голосом, который, тем не менее, разносится по всему залу. — Расскажи мне в подробностях, что произошло. — Ваше Высочество, сегодня утром я тренировался с другими солдатами, как и всегда, и, как обычно, дело дошло до кровопролития. Ничего серьезного, конечно. Но, видимо, это было слишком для омеги, которому вообще не следовало появляться на тренировочном дворе. Он подошел ко мне, обвинил в том, что я пытался убить своих товарищей, и я предложил ему сразиться со мной. Попросил его научить меня, как это делается в его королевстве, — Минхо пожимает плечами с таким невинным видом, что Сынмину снова хочется дать ему в морду. — Он согласился, явно думая, что сможет меня победить, но когда понял, как сильно ошибался, применил грязную уловку, чтобы одолеть меня. Когда я его разоблачил, он ударил меня по лицу, Ваше Высочество. Он сломал мне зуб. По залу прокатывается волна вздохов, взгляды становятся широко раскрытыми и полными осуждения, когда все смотрят на Сынмина, который мечтает только о том, чтобы земля разверзлась и поглотила его. — Ким Сынмин, — обращается к нему Хёнджин. — Это правда? Сынмин молчит, не двигаясь, устремив взгляд в пол. Он замечает, что черные плитки не совсем черные: по ним проходят тонкие серебристые линии, образуя сложный, но красивый узор. — Ким Сынмин, — снова спрашивает Хёнджин. — Это правда? — Да, — наконец отвечает Сынмин, и по залу прокатывается волна перешептываний. — Это правда. Хёнджин некоторое время молчит, глядя вниз со своего трона, словно ожидая дальнейших объяснений и уточнений. Не дождавшись, он вздыхает и просто говорит: — Ким Сынмин, Вам поручается… Сынмин зажмуривается, чувствуя, как рот наполняется металлическим привкусом крови, которая вот-вот потечет. — …принести искренние извинения Ли Минхо за то, что ударили его. Его глаза тут же распахиваются. — Что? — выдыхает он, и на его лице читается недоверие. Минхо, стоящий рядом, тоже смотрит на него с недоверием, хотя и по другой причине. — Что? — почти кричит он, делая шаг к трону. — Извинения? Он ударил меня и выбил мне зуб! Извинениями тут не отделаешься! Хёнджин с трудом сдерживается, чтобы не закатить глаза. — Не драматизируй, Минхо. Твой зуб отрастет через неделю. — Затем он обращается к Сынмину: — Дорогой, пожалуйста, извинись перед Минхо, чтобы мне больше не пришлось слушать его жалобы на зуб. В замешательстве Сынмин поворачивается к Минхо. — Простите, что? Едва эти слова слетают с его губ, как Хёнджин хлопает в ладоши. — Вот. Надеюсь, теперь все улажено. А теперь все… — Хёнджин с глубоким вздохом откидывается на спинку трона — …уходите. Наступает тишина, все замирают в нерешительности, а затем разом начинают шаркать ногами в сторону дверей, переговариваясь и шепчась. Минхо бросает на Сынмина злобный взгляд, разворачивается и уходит, громко хлопая дверью. Его длинный плащ эффектно развевается за спиной, но Сынмин слишком сбит с толку и испытывает огромное облегчение, чтобы обращать на это внимание. Вздохнув, он тоже поворачивается, чтобы уйти, чувствуя себя совершенно опустошенным, хотя с момента его пробуждения прошло всего два часа. Может быть, стоит попросить Джиён еще раз его искупать. А может быть… — Сынмин. — Голос Хёнджина прерывает поток его мыслей, и он оборачивается к трону. — Останься ненадолго. От этой команды Сынмин тут же остывает. Все его облегчение улетучивается, как бумажный фонарик. Так вот почему Хёнджин велел ему извиниться — чтобы наказать втайне, как и подобает садисту. Зал пустеет за считаные минуты, дверь с грохотом захлопывается, и остаются только они двое: Сынмин, все еще стоящий где-то в центре и пытающийся отступить, и Хёнджин, который наконец встает со своего трона и спускается с помоста навстречу ему. Он идет медленно, размеренно, заложив руки за спину, и Сынмин пытается взять себя в руки, пока расстояние между ними сокращается. У него не очень хорошо получается, тем более что сердце бешено колотится в груди, и в тишине зала этот звук, наверное, слышен во всем королевстве Тайшэн. К тому моменту, когда Хёнджин останавливается перед ним, сердце Сынмина уже почти остановилось. Не говоря ни слова, Хёнджин расстегивает свой плащ, снимает его и одним быстрым движением накидывает на плечи Сынгмина. — Тебе не стоит разгуливать без плаща, любимый, — замечает он, слегка улыбаясь в ответ на хмурый взгляд Сынгмина. — Скоро станет еще холоднее. — Почему? Хёнджин смотрит на него, не успев застегнуть плащ на шее. — Потому что ты простудишься? — спрашивает он, и Сынмин качает головой. — Нет. — Пауза, а затем: — Почему ты не наказал меня за то, что я ударил Минхо? — Я заставил тебя извиниться. — Я думал, ты бросишь меня в темницу, — бормочет Сынмин. От его слов Хёнджин недоверчиво фыркает. — С чего бы мне бросать тебя в темницу за то, что ты сломал зуб альфе, который все равно отрастет через неделю? Я делал гораздо меньше, — думает Сынмин, — и страдал из-за этого гораздо сильнее. Он сглатывает, его мысли возвращаются к Хэан, но прежде чем они успевают полностью завладеть им, что-то холодное касается его руки. Он опускает взгляд и видит, что это пальцы Хёнджина, которые тянутся к его руке. Сынмин старается не вздрагивать, старается даже не дышать, но, когда большой палец Хёнджина касается его сбитых костяшек, он все равно морщится. — Надо было бросить Минхо в темницу, — бормочет Хёнджин почти себе под нос, — за то, что он так с тобой поступил. В груди Сынмина разливается тепло, застигая его врасплох, и он рефлекторно вырывает руки из хватки Хёнджина, уверенный, что именно из-за этого контакта кожа к коже его тело ведет себя странно. — Все в порядке, — говорит он, откашливаясь. — Это была просто небольшая размолвка, ничего больше. Хёнджин смотрит на него еще пару мгновений, а затем обреченно вздыхает. — Как скажешь, любимый. — Сложив руки за спиной, он наклоняет голову и спрашивает: — У тебя сейчас есть время? — Время? Для чего?.. — Есть одно место, которое я хотел бы тебе показать, но… — Хёнджин бросает быстрый взгляд на окна и слегка хмурится, глядя на пасмурную погоду за окном, — …лучше нам отправиться туда, пока светит солнце. Ночью дорога может оказаться труднопроходимой. — Его темные глаза весело поблескивают, когда он снова смотрит на Сынмина. — Что скажешь, любовь моя? Не составишь мне компанию в этот прекрасный день? Эти слова заставляют Сынмина усмехнуться. Он видит, что ни один из них не в восторге от общества другого. Тем не менее он кивает и соглашается, потому что, несмотря на неудачный опыт пребывания в королевстве Тайшен и общения с его жителями, ему по-прежнему интересна эта земля, он хочет узнать больше об этом мире. Он все еще надеется, что сможет сделать его своим. Судя по всему, пункт их назначения находится за дворцовыми постройками, в нескольких минутах ходьбы через редколесье, прямо у подножия небольшой горы. Путь лежит через заснеженную местность, где снег лежит таким толстым слоем, что ботинки проваливаются по щиколотку. Идти тяжело, и хотя он сказал Хёнджину, что справится сам, он не упускает возможности воспользоваться протянутой рукой. Крепко сжимая руку Хёнджина, он с трудом пробирается вперед, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы рассмотреть непривычные окрестности. У него часто от удивления приоткрывается рот, когда он смотрит на деревья высотой с десятиэтажный дом и на горы, которые, кажется, пронзают само небо, но ничто не поражает его так, как-то, что ждет их в конце пути. Это океан. Нет, в Тайшэне нет океанов. Может быть, река? Но она такая большая и голубая, а ее поверхность такая спокойная, как лист бумаги, что ее никак нельзя сравнить с бурной рекой, протекающей через королевство Хэан. — Это озеро Вайконг, — объясняет Хёнджин, и у Сымина чуть глаза не вылезают из орбит, когда он слышит слово «озеро». Такой большой водоем не может быть просто озером. — Это крупнейший источник пресной воды в нашем королевстве. — Единственный? — У нас есть небольшие ручьи и другие реки, а также множество горных источников, — объясняет Хёнджин, — но озеро Вайконг — единственное, которое не замерзает, даже когда температура опускается очень низко. В суровые зимы местные жители полагаются только на это озеро. Сынмин смотрит на озеро и пытается представить, как далеко оно простирается. — Наверное, трудно, — шепчет он через некоторое время, — осознавать, что жизни стольких людей зависят от этого. — Так и есть. — Хёнджин отпускает руку и, заложив обе руки за спину, направляется к озеру, останавливаясь только у самого берега. — Сегодня утром один из моих советников сообщил, что самый южный уголок этого озера начинает замерзать. — Но ты же только что сказал… — Я знаю, — Хёнджин тихо вздыхает, и его дыхание облачком поднимается перед его лицом. — Но природа порой бывает жестока. — Он оборачивается и не может сдержать смех при виде встревоженного лица Сынмина. — Не надо так переживать, любимый, — говорит он, обращаясь к нему. — До того, как это озеро окончательно замерзнет, пройдет еще как минимум пять веков. — И все же. Что тогда будет с людьми, которые здесь живут? Откуда они будут брать воду? — Им придется искать новое озеро. — Хёнджин пожимает плечами, изображая безразличие, но часть его веселья улетучивается, когда он снова смотрит на озеро. — Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты нам сочувствовал, — объясняет он, глубоко вздыхая. — Я хотел, чтобы ты увидел, что в королевстве Тайшен нет ни монстров, ни животных, ни чего-то еще, во что тебе внушали верить. Мы не непобедимы. Конечно, наши тела со временем могут исцелиться сами по себе, и убить альфу непросто, но, в конце концов, мы тоже люди, нам нужна пресная вода, свежая еда, и мы не хотим ничего, кроме покоя. У нас есть свои предрассудки, как и у омег с Хэана, но, когда я предложил этот брак, моим мотивом было лишь желание сократить дистанцию, возникшую за последние полтысячелетия. Дать нам шанс принять друг друга и признать, что мы не так уж сильно отличаемся друг от друга, как нам внушали. Он встречается взглядом с Сынмином, и его темные глаза смотрят так пристально, что Сынмину приходится отвести взгляд. В груди снова разливается странное тепло, и сердце слегка трепещет. Ради Хаона, что с ним происходит? Сердце бешено колотится, дыхание перехватывает при каждом выдохе, а мысли звучат так громко, что он даже не слышит, как Хёнджин медленно отходит от него. — Любимый, — говорит он, его голос подозрительно лишен каких-либо эмоций. — Я хочу показать тебе еще кое-что. Сынмин поворачивается, вопросительно приподнимая бровь. — Что… Снежный ком попадает ему прямо в лицо. У него перехватывает дыхание, все тело и разум словно цепенеют от холода, проникающего в каждую клеточку, и он может только стоять, онемев, с открытым ртом, пока снег осыпается ему на лицо и стекает по рубахе. — Что… — пытается он выговорить, хотя почти уверен, что часть льда попала ему на горло, — что ты творишь? — Добро пожаловать в Тайшэн. — Хёнджин улыбается, перекатывая в руках еще один шарик. — Это часть нашего обычая. Наверняка Джиён тебе рассказывала. Джиён ничего такого ему не говорила. И Сынмин совершенно уверен, что такой постыдный поступок не входит ни в один обычай, даже в Тайшэн. Он злится, снова сжимает кулаки и, не раздумывая, наклоняется, чтобы сгрести в руки побольше снега и слепить шар намного, намного больше, чем у Хёнджина. Холод пробирает его до костей, и через какое-то время он вообще перестаёт что-либо чувствовать в руках, но продолжает действовать, вкладывая всю свою злость в этот единственный снежный ком. Удовлетворившись его размером и тем, что он может нанести серьёзный урон, он топает в сторону Хёнджина, волоча за собой снег, который прилипает к его ногам, и с силой швыряет ком прямо в лицо мужу. — Подожди, подожди… — Хёнджин вытягивает обе руки, увидев, что Сынмин приближается к нему с огромным снежным комом, — подожди, это не… — он разворачивается и пытается убежать, но Сынмин так быстро бросает в него снежок, что тот попадает ему прямо в спину, и Хёнджин падает лицом в заснеженную землю, а его корона улетает куда-то вдаль. Со стоном он приподнимается и садится, вытирая снег с лица, но как только его зрение адаптируется к темноте, он широко распахивает глаза. Потому что Сынмин снова приближается с очередным гигантским снежным комом. — О боже. — Хёнджин едва успевает подняться на ноги и сгрести в кучку немного снега, как Сынмин снова кидает в него, целясь прямо в лицо. Удар похож на пощечину, Хёнджин задыхается и слегка кашляет, и в этот момент его толкает на дальнейшие действия лишь жажда мести. Он уворачивается от очередной смертоносной атаки Сынмина, подбирает еще немного снега и быстро лепит из него снежок. Его удар попадает прямо в цель, задевая Сынмина сбоку, но его радость длится недолго, особенно когда Сынмин бросает на него взгляд, в котором льда не меньше, чем в окружающей погоде. В качестве защиты Хёнджин быстро сгребает побольше снега и лепит из него огромный снежок, и на этот раз, похоже, он действительно большой, потому что его муж выглядит напуганным. — Стой! — кричит он, выставив руки. — Ты не можешь кинуть в меня это! — Почему нет? — фыркает Хёнджин, пробираясь сквозь снег. — Ты кинул в меня гораздо большим. — Это было просто… ну, ради Хаона. — Сынмин ругается себе под нос и оборачивается. Он пытается сгрести снег и слепить еще один снежок, но руки уже онемели и ничего не слушаются. Он сдается и пытается убежать, но с каждым шагом его ботинки все глубже проваливаются в снег, и он понимает, что вот-вот получит снежком в голову. Он едва успевает сделать два шага, едва не падая лицом в снег, как его останавливают — не снежки, а руки, которые обхватывают его за талию и почти отрывают от заснеженной земли. — И куда ты, по-твоему, собрался, любимый? — нараспев спрашивает Хёнджин, кружа его в танце. У Сынмина кружится голова, он почти в панике, но потом по какой-то нелепой причине… он смеется. Этот звук кажется ему чужим. Должно быть, Хёнджин тоже удивился, потому что он совсем затихает, а Сынмин зажимает рот, стыдясь того, что позволил себе рассмеяться. Как он может смеяться в таком королевстве, рядом с таким человеком, как Хёнджин, когда его жизнь так ненадежна? Хёнджин медленно опускает его на землю, но как только Сынмин пытается отойти, он снова притягивает его к себе. Хватка на его талии становится крепче, и его пульс учащается, когда он чувствует на шее прерывистое дыхание Хёнджина. — Наконец-то, — шепчет он, уткнувшись лицом в изгиб шеи Сынмина, слегка раздраженный меховыми воротниками, скрывающими обнаженную кожу. Он чувствует себя обезумевшим алкоголиком, когда водит носом по шее Сынмина и глубоко вдыхает. Сейчас этот запах еще слаще, чем всегда, так что у Хёнджина текут слюнки. — Ты так приятно пахнешь, любимый. Сынмин тут же напрягается, его феромоны снова становятся кислыми. — Вот кто я для тебя, да? Омега со сладкими феромонами, в которого так и хочется вцепиться зубами? Хёнджин хмурится, отстраняется и разворачивает его лицом к себе. — О чем ты говоришь? — Это правда, не так ли? — Сынмин пожимает плечами, опуская взгляд на землю и замечая, что их беспорядочные шаги нарушили целостность белоснежного покрывала. — Я омега, так что все, что я могу делать, — это раздвигать ноги перед своим мужем-альфой и позволять ему делать все, что он захочет. Ты ведь тоже этого хочешь, да? Несколько долгих секунд Хёнджин молчит. А потом говорит: — Да. Сынмин усмехается, его сердце сжимается от такого сильного разочарования, что он сам не понимает, почему ожидал услышать что-то другое. Но потом, к его удивлению, Хёнджин делает нечто иное. Он опускается на одно колено прямо на снег и берет руки Сынмина в свои. — Да, — повторяет он, нежно проводя большим пальцем по нетронутым костяшкам пальцев Сынгмина. — Когда я решил взять в мужья омегу, я действительно хотел с ним спариться. Я действительно хотел найти партнера, человека, которого мог бы назвать своим, с которым мог бы создать семью. — Его взгляд скользит по животу Сынмина, и, хотя тот знает, что он бета, от теплоты в голосе Хёнджина он краснеет. — Но ты для меня не только это, Сынмин, — продолжает он, глядя на него снизу вверх, и его темные глаза сияют искренностью. — Ты мой муж, королевский супруг наследного принца Тайшэна, и я буду относиться к тебе соответственно. С уважением, теплотой… и любовью. Ошеломленный Сынмин может только молча смотреть, как Хёнджин наклоняется и прижимается губами к его костяшкам пальцев, как в тот день, когда они впервые встретились. Хёнджин, должно быть, тоже вспомнил то время и пробормотал: — Если ты позволишь, я сделаю тебя самым счастливым человеком на свете, Сынмин. — Он поднимает глаза, в них мерцает огонек, на губах играет легкая улыбка. — Я обещаю. Как и ожидалось, Сынмин краснеет до корней волос, хотя сложно сказать, от гнева или смущения. Тихо откашлявшись, он высвобождает руки из хватки Хёнджина и крепко сжимает их. — Думаю, нам стоит вернуться во дворец. Хёнджин тут же вскакивает. — Почему? Тебе жарко? — Что? — Сынмин смотрит на него с искренним недоумением. — С чего это мне должно быть жарко? — Я… потому что у тебя все лицо покраснело, — замечает Хёнджин, слегка посмеиваясь, а про себя думает: Не сработало? Или сработало? — Я подумал, что тебе стало жарко. У омег обычно температура тела выше, чем у других, да? — Не знаю, что и сказать. Лично я замерз и хотел бы вернуться во дворец. — Чтобы подчеркнуть свои слова, Сынмин крепко сжимает полы плаща Хёнджина и слегка шмыгает носом, хотя ему совсем не холодно. Хёнджин улыбается и кивает, снова протягивая ему руку. На этот раз Сынмин, не раздумывая, берет ее. В качестве извинения Хёнджин прижимается ледяной ладонью к его теплой коже. В ту ночь, когда он стелет постель на полу перед камином, Сынмин чувствует себя еще более беспокойно, чем обычно. Его бросает то в жар, то в холод, под шелковым халатом по спине бегут мурашки, а пот стекает ручьями. Проворочавшись пару часов, он наконец встает с выражением отчаяния на лице. Может быть, стакан воды успокоит его бешено колотящееся сердце, а может, стоит позвать Джиён и попросить еще одну ванну. Может, ему стоит начать спать прямо в ванне. И тут он замечает плащ, накинутый на спинку кресла с мягкой обивкой. Плащ Хёнджина. Прикусив губу, он встает, подходит к кровати и берет в руки одежду, которую снял, вернувшись в свою комнату в тот день. Мех невероятно мягкий, ткань гладкая под кончиками его пальцев, и когда он осторожно подносит плащ к носу и принюхивается, его обоняние наполняется ароматом хвои и железа. От такого резкого запаха его должно было бы стошнить, но вместо этого он расслабляется. Странно. Его тело ведет себя странно. Крепко прижимая плащ к себе, он возвращается к своему спальному месту на полу и начинает заново его расправлять. Казалось бы, что тут сложного: он просто хотел спать под плащом, но почему-то потратил больше получаса на то, чтобы правильно разложить плащ на своей импровизированной кровати. Все кажется неправильным, и только один раз все получается как надо. Наконец, удовлетворенный, он ложится и закутывается в плащ, сворачиваясь в кокон так плотно, что чувствует только запах хвои, а думает только о Хёнджине. В восточном крыле дворца наконец распахиваются двери небольшой комнаты, и в нее входит наследный принц Тайшэна с таким видом, будто он только что рвал на себе волосы (так оно и было). — У нас проблема, — заявляет он, закрыв за собой дверь. Его взгляд мечется между Чаном, который сидит за столом и просматривает свитки, и Минхо, который прижался к длинному зеркалу и изучает внутреннюю поверхность своего рта. — Нет проблемы серьезнее, чем дыра у меня во рту, — замечает Минхо, глядя на свое отражение. — Этот ублюдок-омега выбил мне один из клыков! А ты отпустил его, отделавшись глупыми извинениями, которые он даже не… — Я не могу вызвать у него течку. На этот раз и Чан, и Минхо оборачиваются и смотрят на него с явным недоумением, но оба отвечают одним и тем же. Одним словом. — Что?