Создание монстров.

— Ты… попытался к нему прикоснуться? На этот раз Хёнджин даже не утруждает себя ответом на вопрос Минхо. Он сидит, уткнувшись лицом в ладони, слегка сжимая пальцами волосы, и продолжает смотреть на стол, как будто вся вина лежит на этой скромной деревянной поверхности. Пытался ли прикоснуться к нему? За все время, что он провел с Сынмином сегодня, он сделал все, кроме того, чтобы уложить его в постель. Он сводил его на озеро Вайконг, устроил нелепую битву снежками, несмотря на то, что от холода у него зуб на зуб не попадал, встал на колени, взял его за руку и наобещал такого, что даже сейчас не может вспомнить, потому что тогда слышал только стук собственных зубов. Конечно, когда он сказал Сынмину, что хочет создать семью, он не рассчитывал, что из этого что-то выйдет. Если бы это случилось, это было бы чудом, учитывая, насколько ограничены его силы. Но это было, по крайней мере, начало, и, к его удивлению, это заставило его мужа-омегу слегка покраснеть. После этого Хван осмелел и крепко взял его за руку, пока они шли обратно во дворец, намекая, что был бы очень рад, если бы они вместе зашли в покои, забыли о прошлых разногласиях и «начали что-то новое». Сынмин по какой-то причине не отвечал на его заигрывания. Все это время он выглядел погруженным в какие-то глубокие раздумья и время от времени хмурился. Когда двери в покои Сынмина открылись, Хёнджин, понятное дело, немного отчаялся. Вместо того чтобы отпустить мужа, чмокнув его в костяшки пальцев, он вошел за ним в дом, схватил его за талию и прижал к двери, как только они оказались внутри. Резкий вздох, раздавшийся у него за спиной, и широко раскрывшиеся глаза Сынмина — все это было знаком победы. По крайней мере, так он думал. — Что ты делаешь? — спросил Сынмин, слегка задыхаясь, и прижав руки к груди Хёнджина, чтобы оттолкнуть его. Эти жалкие попытки вырваться заставили Хёнджина слегка ухмыльнуться. Он крепче обхватил талию Сынмина, притянул его к себе и наклонился, чтобы прошептать: — А ты что думаешь, любовь моя? — Он глубоко вдохнул, и сладкий медовый аромат, наполнивший его чувства, только раззадорил его. Когда у омег начинается течка, их феромоны становятся невероятно сладкими, и сейчас он не может представить себе никого, кто бы пах лучше. — Я хочу заботиться о тебе, — продолжает он, намеренно прижимаясь щекой к теплой щеке Сынмина. Как можно теснее. — Пожалуйста, отдайся течке… и позволь мне позаботиться о тебе. Позволь мне спариться с тобой. Именно в этот момент Сынмину наконец удалось оттолкнуть его с такой силой, что Хёнджин упал бы, если бы в последнюю секунду не удержался на ногах. Когда он восстановил равновесие и снова поднял глаза, на лице Сынмина застыла гримаса чистого гнева. — Убирайся. Хёнджин попытался отшутиться, сделать вид, что сам не в замешательстве. — Не надо так, милый, — сказал он, делая несколько шагов в сторону Сынмина. — Ты ведь что-то чувствуешь ко мне, да? Ты… ты ведь что-то чувствуешь сейчас, верно? — Он протягивает руку и осторожно берет Сынмина за руку. — Может, тебе немного жарко? Если это возможно, то лицо Сынмина становится еще более суровым, когда он отдергивает руку. — Убирайся, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, желваки на его челюсти подрагивают, — прямо сейчас. На лице Хёнджина вспыхивает гнев, прорываясь сквозь маску беспокойства, которую он изображал последние пару часов. На мгновение он почти решается последовать совету Минхо: схватить Сынмина, бросить его на кровать и заявить на него свои права, независимо от того, течка у него или нет. К тому же феромоны альфы, особенно во время полового акта, иногда становятся настолько интенсивными, что могут повлиять на физиологию его партнера-омеги. Как только Сынмин окажется в его власти, ему останется только продолжить, пока омега не растает в его объятиях. Желание заявить о себе, воплотить в жизнь план, над которым он так долго работал, заставило его сделать шаг вперед, но он остановился, снова взглянув на Сынмина. По-настоящемувзглянул на него. Взглянул на то, как тяжело он дышит, на то, как гнев искажает каждый сантиметр его лица, но при этом его глаза слегка расширены от страха, словно он в любой момент ожидал, что Хёнджин набросится на него и докажет, какой он монстр. Вид мужа в таком состоянии, такого напуганного и разочарованного, сразу положил конец всем его навязчивым идеям. И вместо того, чтобы накричать на меня, он лишь сказал: — Прости. Он отдернул руку и сделал шаг назад, тряхнув головой, чтобы на мгновение избавиться от нахлынувшего на него смятения. Почему это не сработало? — Прости, — повторил он, стараясь выглядеть как можно более виноватым, — я не хотел тебя напугать или что-то в этом роде. Я просто… обещаю, что это больше не повторится. Он не стал дожидаться ответа Сынмина. Кивнув, Хёнджин вышел из покоев, оставив мужа одного, и направился прямиком в комнату в восточной башне, которую Чан иногда использовал как свой личный кабинет. И все это время его не покидало чувство стыда. Все должно было быть не так. Он не должен был с этим разбираться, не должен был ничего чувствовать из-за того, что нарушил еще одно обещание, данное Сынмину всего несколько часов назад. Скорее всего, они снова вернулись к тому, с чего начали, несмотря на весь прогресс, достигнутый сегодня. Вот что бывает, когда проявляешь нетерпение. — Он, наверное, снова меня возненавидел, — стонет Хёнджин, чуть не рвя на себе волосы от отчаяния, — и я не думаю, что на этот раз его можно будет переубедить, ползая перед ним на коленях. Почему это не сработало? Почему он не пустил в ход свои феромоны? — Могу я кое-что сказать? — Минхо поднимает руку со своего места на одном конце круглого стола, прямо напротив него. Ноги скрещены одна на другой, руки скрещены на груди, он ощупывает пространство между зубами. Когда никто не отвечает, он воспринимает это как знак продолжать. — Я. Уже. Говорил. Тебе, — говорит он, намеренно выговаривая каждое слово, чтобы донести свою мысль. — Я же так тебе и сказал. Я говорил тебе в самый первый день, что нужно вернуть этого бракованного «омегу» и купить нормального, но разве ты меня послушал? Ты хотел оставить его себе, хотел «понять», откуда он взялся, хотел узнать «правду». И вот к чему это нас привело. Похоже, твои силы на него не действуют, а значит, ты не можешь вызвать его течку, а значит, никто из нас не вернет свои силы, а значит, мы застряли здесь, в этом дурацком королевстве, пока хозяева наших тел не решат нас убить. Отлично. Чертовскиотлично. Услышав все это, Хёнджин еще больше расстраивается, и на этот раз он даже не может огрызнуться в ответ и сказать Минхо, что тот не прав. — Возможно, — начинает Чан, и все внимание Хёнджина тут же переключается на него, — это не сработало, потому что разумом Сынмина по-прежнему управляет кто-то другой. В прошлый раз, когда ты заставил его ответить, у него началась вспышка течки, которая едва не убила его. Если ты снова сделаешь что-то подобное, у него может начаться очередной импульс течки. И неизвестно, переживёт ли он его. — Кому какое дело до его выживания? — Минхо смотрит то на одного, то на другого. — На случай, если ты забыл: если мы не справимся, мы погибнем первыми. Если мы не получим постоянный контроль над этими телами, ни одна из наших душ не переживёт ещё одну телепортацию, и тогда все трое из нас действительно умрут. Последние из нашего рода, мы вымрем. — Хён, — Хёнджин смотрит только на Чана, потому что пессимизм Минхо его угнетает. — Что мне теперь делать? Я не могу… Я не могу заставить его. — Он твой муж, конечно, ты можешь. Хёнджин одаривает Минхо таким мрачным, неприятным взглядом в ответ, что тот сразу затыкается. — Его последняя течка была около десяти дней назад, — объясняет Чан, прищурившись и глядя на свиток, который, как подозревает Хёнджин, не имеет никакого отношения к их разговору. — Насколько я знаю, у омег течка бывает каждый месяц. — Это слишком долго. — …но один из способов вызвать у него течку, не используя свои силы, — это дать ему почувствовать безопасность. Выражение растерянности, которое Хёнджин на этот раз демонстрирует Чану, настолько комично, что при других обстоятельствах могло бы показаться забавным. Но сейчас королевский советник лишь вздыхает. Глубоко вздыхает. — Тело омеги, — объясняет он со всем возможным терпением в голосе, — создано для того, чтобы принимать узел альфы, оно создано для того, чтобы рожать. А когда у них больше всего шансов забеременеть? — Когда… у них течка? — Верно. Когда у омеги начинается течка, его организм, по сути, готовится к спариванию и родам, но это еще не все. В конечном счете вашим телом управляет вот это. — Чан постукивает пальцем по виску. — Когда у Сынмина в прошлый раз началась течка, это произошло не потому, что его организм хотел забеременеть, а потому, что его разум находился в таком стрессе, что тело вышло из-под контроля. Если бы ты тогда попытался с ним спариться, он бы, скорее всего, погиб. Хёнджин инстинктивно сжимает пальцы в кулаки, лежащие на столе. Он не хочет об этом думать, но его разум, самый большой предатель из всех, воскрешает в памяти все воспоминания, которые он пытался подавить. Та первая ночь в их путешествии, когда они связали руки и рот Сынмина, чтобы он не навредил себе, облегчение, которое он испытал, когда Сынмин наконец открыл глаза, когда над горизонтом забрезжил рассвет. Одной мысли о том, что он может увидеть Сынмина в таком состоянии, в такой боли, достаточно, чтобы у него сжалось сердце. Он не знает почему. — Мы хотим, чтобы на этот раз Сынмин вошел в настоящую течку, — продолжает Чан, снимая очки, чтобы вытереть пятно в углу, — но не в такую, которая его сломает. Для этого ему нужно расслабиться, его тело должно чувствовать себя в безопасности, чтобы само войти в такое состояние подчинения. — Вздохнув, он снова надевает очки. — Хёнджин, он приехал в Тайшэн всего два дня назад, — замечает он более мягким и задумчивым голосом. — Насколько он знает, для него это вражеская территория. Куда бы он ни посмотрел, он видит только враждебность, — его взгляд ненадолго задерживается на Минхо, прежде чем снова вернуться к Хёнджину, — люди смотрят на него как на экзотическое существо. А если учесть, что его, возможно, заставили жениться на месте настоящего принца Хэана, он наверняка чувствует себя мишенью. Как может омега думать о том, чтобы родить и создать семью в месте, где его собственная безопасность не гарантирована? — Хёнджин, ты должен дать ему почувствовать себя в безопасности. Ты должен дать ему почувствовать, что он может тебе доверять. Омега расцветает там, где у страха нет имени; страсть приходит мягко, только когда мир кажется спокойным. Хёнджин сглатывает. — Как… как его заставить мне доверять? — Будь добрее. — Чан пожимает плечами, и Хёнджин тут же закатывает глаза, потому что разве он не был добр к Сынмину сегодня? Где же его награда? — Просто дай ему почувствовать, что его любят, вот и всё. — Для тебя это не должно быть слишком сложно, верно? — Теперь вмешивается Минхо с ухмылкой на губах. — Ты уже питаешь к нему слабость. — Я не питаю слабость к нему. — Меня можно было бы и не обманывать, особенно после того, что произошло сегодня. Простое «извини» за то, что сломал мне зуб? — усмехается Минхо, поворачиваясь к Чану, который уже снова хмуро уткнулся в свитки. — Клянусь, в тот день, когда я встречу этого ублюдка одного, я… — Сломанный зуб, — перебивает его Хёнджин, и его взгляд становится невероятно мрачным, когда он смотрит на Минхо, — будет наименьшей из твоих проблем, если ты посмеешь закончить эту фразу. Какими бы ни были его намерения, он все ещё муж твоего наследного принца. Помни об этом. Минхо сглатывает. На секунду кажется, что он готов возразить, его губы шевелятся, но потом он просто склоняет голову и бормочет: — Прошу прощения, Ваше Высочество. Даже после того, как ночь неохотно уступает место очередному серому утру, Хёнджин не может забыть этот разговор. Слова Чана не выходят у него из головы, пока его жизнь во дворце Тайшэн постепенно возвращается в привычное русло — ну, насколько это возможно. Помимо того, что он женился не на том партнере, его недельное путешествие в Хэан имело и другие недостатки: королевские петиции, ожидающие рассмотрения. Все утро и весь день он сидит на троне в Зале Совета и пытается вникнуть в то, что говорят советники и генералы, изо всех сил старающиеся добиться его одобрения по тому или иному вопросу. Озеро Вайконг замерзает, нужно отправить туда посланника для расследования. Все больше и больше бет прячутся в лесах Гвонрима и, чтобы выжить, прибегают к грабежам и насилию. Нужно отправить посланника для расследования. Округа Гвонок и Лукан не выплатили дань в этом месяце, следует отправить туда посланника для расследования. В такие моменты он благодарит судьбу за то, что рядом с ним Чан и Минхо (да, Минхо): первый быстро дает дельные советы по административным вопросам, а второй готов вмешаться и позаботиться обо всем, что касается безопасности их королевства. Судя по тому, с каким энтузиазмом они ведут эти совещания, можно подумать, что они действительно заботятся о королевстве. Даже Хёнджин, несмотря на все свои знания, часто впадает в замешательство и тоже бы так подумал, если бы Минхо не начал жаловаться на все подряд, как только они остались втроем, — «на это проклятое королевство, где нет солнца». Несмотря на явное нежелание вносить какой-либо вклад в процветание Тайшэна, они всё же подыгрывают, и Хёнджин безмерно благодарен им за это. Ведь его голова занята мыслями не о том, как сделать так, чтобы его королевство процветало, а о том, как сохранить брак. В частности, о том, как сделать так, чтобы его муж чувствовал себя «любимым и в безопасности», как и советовал Чан. В первый день после неудачной попытки совокупиться со своим мужем Хёнджин делает кое-что довольно простое. Он присылает тройную порцию еды — аппетитные, вкусные блюда, от изысканных десертов до острого мяса, глазированного медом и обжаренного до идеальной степени. Сынмин быстро все съест, а потом, как и ожидалось, придет к нему с сердцем, полным благодарности и любви. Поднос с едой, который он отправил, вернулся на королевскую кухню нетронутым. — Прошу прощения, Ваше Высочество. — Джиён низко кланяется, сообщая ему новость, и выглядит при этом настолько виноватой, что можно подумать, будто во всем виновата она. — Он отказывается есть, говорит, что не станет есть ничего, что Вы ему пришлете, Ваше Высочество. — Что? Он что, думает, я накачаю его афродизиаком или что-то в этом роде? — Хёнджин сказал это в шутку, но, когда Джиён бросает на него смущенный взгляд, он едва не всплескивает руками. С ним обращаются как с настоящим преступником только за то, что он осмелился выразить желание переспать со своим мужем-омегой. До чего докатился мир? В следующий раз он пробует что-то другое, основываясь на информации, которую подслушал, когда по пути в свои покои подглядывал за двумя хихикающими слугами. Он посылает в покои Сынмина подарок — изысканный темно-синий плащ с мехом, мягким, как лепестки цветов сейран, расшитый серебряными нитями, которые сверкают при движении. Он тщательно упаковывает плащ в шелковый чехол и, по совету Джиён, вкладывает в него рукописную записку. «Моему любимому мужу, я надеюсь, что ты наденешь это и будешь выглядеть еще прекраснее.» Сынмин возвращает их оба. — Принц, — говорит Джиён, явно обеспокоенная сложившейся ситуацией, — Вы действительно не собираетесь его прощать? Я уверена, что произошедшее было ошибкой; Его Высочество не хотел вас обидеть. — Тебе легко говорить, Джиён. — Сынмин фыркает, подтягивая колени к груди. Он открывает рот, собираясь рассказать своему слуге обо всем, о том, как Хёнджин чуть ли не силой пытался заставить его спариться, но тут же закрывает его. Некоторые вещи, какими бы неприятными они ни были, лучше держать в себе. — А я-то думал, что он другой, — бормочет он себе под нос, злясь скорее на себя, чем на кого-то другого. Он уткнулся лицом в колени, ему очень хочется спать или плакать, но он не знает, чего именно. — Если он хочет, чтобы я извинился, — добавляет он, — пусть сам придет и попросит. Он должен унизиться так же низко, как унизился его разум, чтобы я его простил. Внешне он знает, что Хёнджин не придет. И все же он разочарован, когда наступает ночь, а его покои остаются пустыми. Как только Джиён уходит, он устраивается перед камином, обнимает плащ Хёнджина и глубоко вздыхает. Часть его сбита с толку, часть раздражена, но в этот момент, когда его окутывает аромат хвои, он чувствует себя настолько спокойно, насколько это возможно в его положении. На следующее утро приходит еще один подарок от Хёнджина. Еще один плащ, на этот раз полностью черный. Использованный. — Серьезно? — усмехается Сынмин, отбрасывая плащ в сторону. — Он думает, я прощу его, если он начнет дарить мне ношенные вещи? — Так… принц, Вы хотите, чтобы я и его забрала? — Нет! — Сынмин тут же выхватывает плащ из рук Джиён и прижимает его к себе. — Я имею в виду… — он облизывает губы, чувствуя, как жар заливает его щеки и шею, — …я…я выброшу его потом. Да. Именно это я и сделаю. Швырну ему прямо в лицо. Он не выбрасывает плащ ни с балкона, ни кому-либо в лицо. Той ночью он кладет его на свою кровать на полу рядом с другим плащом Хёнджина. Когда он ложится, все чувствуют запах хвои, а он ощущает только тепло. Абсолютное тепло, абсолютный покой. Странно. Эти плащи способны дать ему то, что их владелец всегда в итоге уничтожает. Странно. На следующее утро, еще не открыв глаза, он готовится к тому, что увидит самодовольное лицо Хёнджина. Должно быть, Джиён пошла и рассказала ему, что Сынмин наконец принял один из его подарков, и принц Тайшэна не мог не прийти и не позлорадствовать. Как ни странно, никто не приходит. Джиён ничего не говорит, увидев на полу постельные принадлежности, на которых теперь лежат два плаща Хёнджина, и с улыбкой протягивает ему еще один сверток. Еще один плащ, пахнущий феромонами Хёнджина, на этот раз синего цвета с мягким белым мехом на воротнике. — Он занят? — вопрос срывается с губ Сынмина прежде, чем он успевает его остановить. — Я имею в виду… — его пальцы сжимаются на мягком мехе, — …я думал, он… — У него много прошений, Ваше Высочество, — извиняющимся тоном объясняет Джиён. — Но я передам ему, что Вы хотели с ним встретиться. — Нет, ни за что! — Сынмин качает головой, отбрасывая плащ, хотя уже представляет, куда его уместить на кровати. — Я не хочу его видеть. Никогда. Он старается не отступать от своих слов. Пытается отвлечься на другие мысли, занять себя чем-то, чтобы не думать ни о чем. Вместо того чтобы хандрить в своих покоях и проклинать судьбу, он начинает целыми днями гулять по дворцовому саду. Большой просторный двор быстро становится его любимым местом, а край фонтана — излюбленным уголком, где можно посидеть и расслабиться. Когда мимо то и дело проходят стражи-альфы, трудно не почувствовать себя подавленным под тяжестью их взглядов, перешептываний и неловких приветствий, которые звучат гораздо позже. Джиён оказывается незаменимой в том, что касается отвлечения его внимания от других вещей. Она рассказывает ему о своей жизни в Тайшэне, подзывает к себе других слуг и даже однажды знакомит его со своим женихом — стражем-альфой, которого он смутно помнит по путешествию. Когда он узнает, что они собираются пожениться через три месяца, он, конечно, радуется, но что-то сжимается у него в груди, когда он видит, как они счастливы и улыбаются друг другу, полные надежд на будущее. Лишь позже, лежа без сна и уставившись в потолок, он понимает, что это чувство — ревность. Он ревнует к тому, кто живет той же жизнью, что и он раньше. Это так нелепо, что он едва сдерживает смех. Всю свою жизнь он ненавидел быть слугой и мечтал только о том, чтобы заработать достаточно денег, уехать из Хэана и изменить свою жизнь. Теперь, в каком-то смысле, у него есть то, о чем он всегда мечтал: у него есть комната, в десять раз больше той, что была у него в служительских покоях, у него есть собственные слуги, и он одет в одежду, на которую не хватило бы всех его сбережений. Его жизнь изменилась… и все, о чем он может думать, — это желание вернуться. Он может думать только о своей прежней жизни, где жестокость была привычным делом, где он мог бы жить нормальной жизнью. Накопил бы денег, съездил бы куда-нибудь, женился бы на той, кого действительно любит. Судьба может быть такой жестокой; он получил все, о чем мечтал, но потерял все, чего хотел. К концу недели, разложив на кровати пять плащей Хёнджина, Сынмин наконец пришел к очевидному выводу. — У него есть наложница, да? — Что? — Ничего страшного, можешь мне рассказать, — пожимает плечами Сынмин. Сбитое с толку выражение лица Джиён его не обманывает. — Я все равно собирался обо всем узнать. И мне все равно, с кем спит мой муж. Он принц Тайшэна, он может найти кого угодно, чтобы удовлетворить се… — Это неправда! — восклицает Джиён, широко раскрыв глаза от удивления. Она выглядит такой оскорбленной, что на мгновение Сынмин даже забывает, о чем говорил. — Простите, принц, я не хотела кричать, — продолжает она, быстро кланяясь, — но Вы не должны так говорить о Его Высочестве или о любом другом альфе. — Но ведь у всех членов королевской семьи есть наложницы, разве нет? — спрашивает Сынмин, нахмурив брови. — Я имею в виду, что в Хэане это был распространенный обычай. — Он вспоминает, как в детстве часто натыкался на хихикающих девушек, выходивших из королевских покоев, как после этого в воздухе еще долго витал аромат цветов и как от него чихалось. — Не здесь, принц. — Джиён качает головой. — Для Альфы держать наложницу — поступок более бесчестный, чем бегство с поля боя. Альфа занимается любовью только с тем, кого принимает как своего партнера на всю жизнь, — ни до, ни после. То же самое касается и Его Высочества. — То есть Вы хотите сказать… На губах Джиён появляется улыбка — немного игривая, немного теплая. — Его Высочество полностью в Вашем распоряжении, принц. Весь твой. Эти слова не выходят у Сынмина из головы, засели там намертво и всплывают всякий раз, когда он пытается расслабиться. Иногда он усмехается: если это правда, то почему Хёнджин не пришел к нему после того дня? Конечно, днем он занят, но как насчет ночи? Судя по тому, как он твердил, что это «их комната» и что в Тайшэне супружеские пары спят вместе, можно было подумать, что он с первой же ночи посягнул на личное пространство Сынмина. Если он ни с кем не спит, то чем вообще занимается Хёнджин по ночам? Иногда эти слова вызывают у него странные ощущения. Ему становится тепло, как будто кто-то развел огонь в центре его груди, и жар от него распространяется по всему телу. В последнее время это происходит все чаще. По ночам он не спит, пытаясь унять сердце, которое без всякой причины бешено колотится, а тело охватывает необъяснимое беспокойство. Все кажется то горячим, то холодным. Единственное утешение он находит, когда зарывается лицом в один из плащей Хёнджина и глубоко вздыхает. Этот жест смущает его не меньше, чем сбивает с толку. Через два дня даже это перестало приносить пользу. В ту ночь погода была особенно суровой. Холодный ветер всю ночь стучал в стеклянные двери балкона, словно сама природа пыталась проникнуть внутрь, а температура упала настолько, что даже стражников, дежуривших у дворцовых ворот, позвали в здание, чтобы они не замерзли насмерть. Если кто-то попытается проникнуть во дворец этой ночью, что ж, пусть ему повезет. В ту ночь, ложась спать, Сынмин закутывается в два плаща Хёнджина, а через час оказывается под четырьмя. Но зубы все равно стучат, пальцы дрожат. И, что самое странное, он продолжает потеть. Не видя другого выхода, он встает, надевает два самых теплых плаща Хёнджина и выходит из комнаты в надежде подышать свежим воздухом и привести мысли в порядок. Стражники, стоящие у дверей его покоев, по понятным причинам удивлены. — Вам что-то нужно, принц? — спрашивает один из них, в его голосе слышится беспокойство и легкое раздражение. — Уже очень поздно, Вам не следует выходить… — Я собираюсь встретиться со своим мужем, — резко отвечает Сынмин, хотя на самом деле он собирается заняться чем угодно, только не этим. — Разве это запрещено? Стражник быстро закрывает рот. — Конечно… конечно, это разрешено, принц. — Он быстро переглядывается с напарником, который лишь пожимает плечами. — Сюда, принц. — Он указывает на коридор справа. — Я провожу Вас в покои Его Высочества. — В этом не будет необходимости… Не успевает Сынмин возразить, как охранник уже идет впереди, а его напарник жестом показывает, что нужно следовать за ним. Со вздохом он подавляет желание закатить глаза и позволяет им проводить себя в покои Хёнджина. По крайней мере, сегодня он узнает, где живет его муж и действительно ли он спит по ночам. В этот час дворец кажется более мрачным, чем обычно. Стены темнеют, из каждого угла сверкает серебро, а лица на портретах, украшающих коридор, выглядят жестокими. Сынмин уже почти жалеет, что покинул свои покои, но как раз в тот момент, когда он собирается попросить стражников проводить его обратно, они останавливаются у высоких двустворчатых дверей, охраняемых еще одной парой скучающих солдат в темной форме. — Мы здесь, принц, — говорит стражник, слегка кланяясь. Сынмин оглядывается по сторонам и слегка хмурится. Он ожидал большего великолепия, большего количества люстр, свисающих с потолка, большего количества серебра, сверкающего на стенах королевских покоев. Он не ожидал, что покои его мужа окажутся прямо посреди обычного коридора. — Это… покои Хёнджина? — Да, принц. Это покои Его Высочества. Хотя… — на лице стражника появляется нерешительность, когда он бросает быстрый взгляд на закрытые двери, — возможно, сейчас не лучшее время для визита. Не успевает он договорить, как из комнаты доносится тихий стон. Сначала Сынмину кажется, что ему мерещится, что его разум придает форму бесконечному вою ветра за окном, но потом звук повторяется. Такой же тихий, как и раньше, но более отчетливый. — Что это? — спрашивает он, делая шаг вперед. — Это он… Остальные слова застревают у него в горле. Стражники, стоящие у покоев Хёнджина, и его сопровождающие тоже не помогают: вместо того чтобы что-то объяснить, они лишь обмениваются быстрыми, многозначительными взглядами, от которых у Сынмина сжимаются кулаки. — Я так и знал, — бормочет он себе под нос, стиснув зубы. Шумно выдохнув, он вздергивает подбородок, подражая Джисону, и командует: — Открой дверь. — Принц, — говорит один из стражников, — возможно, будет лучше, если Вы… Сынмин резко оборачивается к нему. — Сейчас же. Должно быть, он выглядел достаточно разгневанным — или, может быть, достаточно властным, — потому что стражники, быстро кивнув, поспешили открыть перед ним дверь. С побелевшими костяшками пальцев, готовый при необходимости проломить стену, он входит, высоко подняв голову, а два плаща, которые он накинул на себя, волочатся по полу. Как только он оказывается внутри, двери за его спиной закрываются, погружая его в такую кромешную тьму, что по спине бегут мурашки. А может быть, дело просто в том, что в камине остались лишь тлеющие угли, маленькие и угасающие, которые едва ли дают хоть какое-то свечение, не говоря уже о тепле. Он подходит к кровати, сердце бешено колотится, и инстинктивно тянется к шторам, закрывающим все четыре стороны и скрывающим происходящее внутри. Сжав губы, он протягивает руку, сжимает пальцы на тяжелых шторах, делает глубокий вдох и отдергивает их. Вместо ожидаемого скандала его ждет нечто гораздо более тревожное. Хёнджин. На кровати. Извивается, стонет и тяжело дышит, царапая свою обнаженную грудь. Кажется, он тоже что-то говорит, но слова теряются среди его вздохов и стонов. Сынмин сглатывает, одновременно напуганный и сбитый с толку этим зрелищем. Однако, прежде чем страх смог полностью заморозить его, он отпускает занавеску и протягивает руку, первобытный инстинкт руководит каждым его действием. — Хёнджин, — шепчет он, обхватывая плечи мужа пальцами, пытаясь разбудить его. Его тело горит. — Хёнджин, — Сынмин пытается снова, на этот раз более настойчиво, более безжалостно, прижимая тыльную сторону другой руки ко лбу Хёнджина. — Хёнджин, проснись. Хёнджин не отвечает. Вместо этого он хватает Сынмина за руку, до боли сжимая запястье, и прижимает ладонь ко лбу. Раздается еще один стон, на этот раз более тихий, но не менее тревожный. — Хёнджин, — шепчет Сынмин, бросая хмурый взгляд через плечо. Может, позвать на помощь охранников? Стоны Хёнджина слышны снаружи, почему же они ничего не делают? — Хёнджин, позволь мне… Как только он пытается вырвать руку из хватки Хёнджина, чья-то рука обвивает его за талию. В следующее мгновение его уже тянут на кровать. Он с глухим стуком падает на спину, из его рта вырывается удивленный возглас, но, несмотря на то, что муж едва не придавил его всем своим весом, первым, что чувствует Сынмин, становится запах. Сосна и железо, навевающие мысли о дикой, необузданной природе, о холодном металле в зимнем воздухе. Этот запах заполняет все его чувства, и, вопреки здравому смыслу, несмотря на растерянность, он делает глубокий вдох. Хёнджин делает то же самое. Уткнувшись лицом в шею Сынмина, он делает один глубокий вдох за другим, как будто ему нужны не столько кислород, сколько феромоны Сынмина, чтобы наполнить легкие. Когда Сынмин пытается вырваться, Хёнджин прижимает его к кровати, чтобы он не двигался. — Хёнджин, — шепчет Сынмин, но его слова превращаются в стон, когда Хёнджин прижимается к его подбородку, заставляя его запрокинуть голову и обнажить горло. Каждый раз, когда Хёнджин вдыхает его запах, по спине Сынмина пробегает дрожь, словно каждое дуновение Хёнджина на его коже обжигает его изнутри. После того как его жалкие попытки сбежать терпят неудачу, Сынмин сдается и просто лежит, не шевелясь, словно статуя, с колотящимся сердцем, пока его муж обнюхивает его. Обнюхивает. Ему сложно свыкнуться с этой мыслью. У омег в Хаэане никогда не бывает течки, они не чувствуют запахов друг друга и не нуждаются в альфе. После Чистки Энигм и разделения оставшихся двух королевств омеги в первую очередь избавились от своей первобытной потребности в альфе. С помощью зелий, подавителей, изменения образа жизни. Они больше никогда не будут беспомощны перед варварами. Никогда. Но если омеги смогли жить без альф, то почему Сынмин, стопроцентный бета, так податлив в руках альфы? Должно быть, дело в том зелье, которое дал ему Джисон: весь этот жар, это беспокойство, эта потребность быть рядом с Хёнджином, хотя он скорее прыгнет с балкона, чем посмотрит на своего мужа. Все дело в этом злосчастном зелье. Но сколько бы Сынмин ни убеждал себя в том, что все временно, спокойствие, которое его окутывает, так же реально, как и тело, придавливающее его к кровати. — Как вкусно, — бормочет Хёнджин, и Сынмин вздрагивает от неожиданности, почувствовав, как острые зубы касаются кожи под мочкой его уха. — От тебя так приятно пахнет. Сынмин снова пытается вырваться. — Хёнджин, слезь с меня, — повторяет он, его голос звучит жестко и слегка напряженно. — Ты тяжелый. Хёнджин тихо постанывает, меняя положение, чтобы они по-прежнему прижимались друг к другу спиной к груди. Сынмин пытается вырваться, но все его попытки тщетны: муж крепко обхватил его рукой за талию, и он не может пошевелиться, только слегка ерзает. Тот, кто пятнадцать лет служил в армии и каждое утро тренировался, не должен быть таким беспомощным, но в объятиях Хёнджина Сынмин чувствует себя слабым, как жеребенок. Разочарование нарастает с пугающей скоростью, но тут Хёнджин прижимается лицом к его плечу и вдыхает его запах. И Сынмин выдыхает. Красная пелена перед глазами рассеивается, и по мере того, как его окутывает запах железа и хвои, его кровожадные мысли постепенно становятся менее жестокими. Всего на чуть-чуть, думает он. Я позволяю ему это делать только потому, что слишком устал, чтобы сейчас с ним бороться, мысленно возражает он. Мое тело больше не так беспокойно, неохотно признает он. Как только напряжение полностью спадает, его охватывает странное чувство. В голове становится немного пусто, тело словно наполняется легкостью, а лицо расслабляется. Ему требуется немало времени, чтобы осознать, что он чувствует себя… комфортно. Он уже давно не чувствовал себя комфортно где бы то ни было и с кем бы то ни было. Сглотнув, он медленно поворачивается, чтобы посмотреть на Хёнджина. Из-за того, что его муж уткнулся лицом в подушку, видна только макушка, длинные темные пряди рассыпаются и щекочут щеку и нос Сынмина. Даже в тени, отбрасываемой балдахином, бледная кожа Хёнджина сияет, как снег на горных вершинах. Когда Сынмин протягивает руку, чтобы осторожно коснуться руки Хёнджина, кожа под его пальцами такая же ледяная. Вздохнув, он отстраняется, подкладывает обе руки под голову и закрывает глаза, желая, чтобы поскорее наступил рассвет и избавил его от этого испытания. Позади него спит его муж, тихо похрапывая, и вся его боль, очевидно, прошла. — Ему что, снился кошмар? — спрашивает себя Сынмин, но не успевает он обдумать причину, как его тоже накрывает сон.

***

Первый удар всегда застает Джисона врасплох. Ирония в том, что у его отца есть очень предсказуемый способ выплеснуть гнев: он бьет сына по лицу с такой силой, что тот сразу чувствует металлический привкус крови во рту. Он никогда не сплевывает кровь, никогда. В первый раз, когда Джисон это сделал, отец бил его снова, и снова, и снова, пока щека не распухла и он не начал задыхаться от собственной крови. В то время ему едва исполнилось шесть или семь лет, он был слишком мал, чтобы понять, что гнев отца безграничен и иррационален, и все еще надеялся, что если будет вести себя правильно, то с ним ничего не случится. Что ж, ему понадобилось всего несколько месяцев, чтобы научиться. Научиться тому, что, когда первый удар достиг цели, нельзя звать на помощь сестру, иначе его будут бить до тех пор, пока он не перестанет говорить. Научиться тому, что, если упасть на землю и закрыть лицо руками, удары по голове будут не такими болезненными. Научиться тому, что, если какое-то время лежать неподвижно, отец в конце концов устанет и перестанет его бить. Притворись мёртвым, и ты выживешь — так говорили некоторые из старших стражников, когда речь заходила о диких медведях в лесах. Джисону казалось, что если бы король Хэана столкнулся с медведем, то именно второму пришлось бы притвориться мёртвым. Сейчас Джисону кажется, что он умер, как и всегда, когда избиения отца заканчиваются. В ушах громко стучит кровь, все тело болит, слезы текут из уголков глаз, которые он крепко зажмурил. Хан пытается открыть глаза, хотя бы взглянуть, но веки слишком тяжелые, как будто на них пришили два тяжелых золотых слитка. Через пару минут ему все же удается их открыть, но за дверью оказывается не богато украшенные личные покои его отца, а обшарпанная комната, похожая на амбар. Он медленно моргает, почти уверенный, что ему все это снится, но картина не меняется. Деревянные стены вокруг, запах крови, лекарств и каких-то приторных духов, от которых он тут же начинает чихать, и ощущение ледяного металла на коже. В замешательстве он опускает взгляд и широко раскрывает глаза, увидев на запястье металлическую манжету, прикрепленную к длинной цепочке, которая исчезает где-то за низким столиком у кровати. Кровать. После этого воспоминания нахлынули на него с головокружительной силой. Брак. Тайшен. Сынмин. Зелье, которое он создал, чтобы воспроизвести феромоны омеги. Свадьба. То, как он прятался в борделе с Феликсом. Феликс. Феликс заваривал для него чай днем и ночью, чтобы успокоить его, и от этого он сразу расслаблялся. Чай с лотосовым молоком, который, как известно, «облегчает душевные терзания», печально знаменит тем, что делает людей пассивными и молчаливыми. К тому времени, когда он понял, что происходит, действие чая уже полностью овладело им, и он превратился в марионетку, которая могла лишь слабо качать головой в знак протеста. Феликс. От одного имени его близкого «друга» у него сжимаются зубы. Гнев почти полностью овладевает им, и все, о чем он может думать, — это как обхватить руками горло Феликса и задушить его. Он дергает за путы, металл громко звенит в тишине, но от его усилий только натирает запястья и в глазах темнеет. Тем не менее он пытается вырваться, дергая и выворачивая руки и ноги — Феликс приковал его за ноги, — но как раз в тот момент, когда он снова вот-вот потеряет сознание, его прерывает слабый голос. — Это не сработает. Он резко оборачивается на звук, но зрение все еще затуманено, и он не может понять, кто говорит. Джисон видит лишь фигуру на полу, сидящую у стены, подтянув колени к груди и обхватив запястья металлическими цепями. — Кто… — начинает Джисон и тут же морщится от боли в горле, — кто ты такой? — Разве это имеет значение? — отвечает фигура, и в его голосе сквозит презрение. — Ты что… бета? — Ну и что? — следует ответ. — Ты собираешься управлять мной, как ты делал с Сынмин-хеном. Прошу прощения, Ваше Высочество, — звенит металл, когда фигура слегка приподнимает запястья, — мои руки буквально связаны. И все благодаря тебе. Презрение в голосе собеседника снова вызывает у Джисона гнев. — Раз Вы обращаетесь ко мне «Ваше Высочество», полагаю, Вы уже знаете, кто я. Я наследный принц Хэана, Хан Джисон… и я приказываю Вам помочь мне. В ответ он слышит лишь насмешку. — Мечтай дальше. Лицо Джисона тут же вспыхивает. Он сглатывает, высоко поднимает голову (что само по себе непросто) и пробует другой подход. — Послушай, если ты поможешь мне выбраться отсюда, я дам тебе все, что ты захочешь. Все богатства мира, твои. Тишина. Уверенность Джисона немного пошатнулась. — Я… я могу сделать тебя генералом в армии. Эту должность занимают только омеги, но если ты поможешь мне, я позабочусь о том, чтобы ты ее получил. Снова тишина. Кажется, незнакомец спит. — Если ты мне поможешь, — в последний раз пытается Джисон, — я отведу тебя к твоему хёну Сынмину. На этот раз незнакомец поднимает голову. Половина его лица скрыта в тени, но на другой половине Джисон замечает проблеск надежды. — Ты можешь? — В голосе незнакомца по-прежнему сквозит скептицизм. — Но ведь он в Тайшене, да? Женат на монстре-альфе только потому, что у тебя не хватило смелости поступить правильно? Бесхребетный. Это слово звучит так же резко, как пощечина отца, но Джисон, как всегда, не сопротивляется. В конце концов, это правда: он бесхребетный, и ему постоянно нужен кто-то, кто будет его поддерживать. — Ты прав, — признаёт он. — Я бесхребетный. Я совершил ошибку, отправив вместо себя Сынмина и заставив его выйти замуж за того альфу. Я сделал это, потому что не мог вынести мысли о том, что мне придется провести остаток жизни среди альф, но теперь я готов исправить все ошибки. Я должен отправиться в Тайшэн, спасти Сынмина и извиниться перед ним за все, что натворил. — И что дальше? Ты собираешься заставить его жить с тобой, чтобы снова его мучить? — С кем он хочет провести свою жизнь — это его выбор, — лжет Джисон. У Сынмина никогда не было выбора. — На этот раз я решил поступить правильно и сбежать от этих монстров. — Наклонив голову, он спрашивает: — Ты ведь тоже этого хочешь, да? В ответ на его вопрос снова повисает тишина, но на этот раз она вызвана не невежеством, а колебаниями. Он чувствует, как напряжение нарастает с каждой секундой, пока незнакомец наконец не вздыхает и не говорит: — Да. — Вот что я… — Но как мы доберёмся до Тайшена? — спрашивает незнакомец. — Сначала нам нужно выбраться за стены, потом пройти через лес Гвонрим, а затем подняться на горный перевал Чонак. И Феликс, он… — он смотрит на меня, и его голос становится чуть более напряжённым, — …он скоро будет здесь, чтобы проверить, как у нас дела. И… — Вот почему у нас так мало времени, бета, — отрезал Джисон, оглядываясь по сторонам в поисках чего-нибудь полезного. Феликс предусмотрительно выбрал комнату, в которой не было ничего, кроме кровати, приставного столика и никакой другой мебели или инструментов. Его взгляд снова упал на столик, который стоял далеко от него, но достаточно близко к бете, и на котором стояли стеклянные флаконы с чем-то, о чем Хаон даже не догадывался. — У тебя тоже связаны ноги? — спрашивает Джисон незнакомца. — Ты можешь дойти до кровати? — Я могу попробовать. — Незнакомец медленно поднимается на ноги, но, поморщившись, спотыкается и снова падает на пол. Одна из его скованных рук обхватывает ногу. — Кажется, я сломал лодыжку, — бормочет он, — или как минимум растянул. У Джисона нет ни времени, ни сил беспокоиться о сломанной лодыжке беты. — Ты можешь хотя бы подползти?» — спрашивает он, изо всех сил стараясь скрыть раздражение. — Просто передай мне все эти склянки со стола. К его облегчению, бета тянется к столу, подтягиваясь на руках, и хватает несколько пузырьков, после чего перебирается на кровать. В таком состоянии он может только бросить пузырьки на кровать, но Джисон тут же протягивает руку и собирает их. Он осматривает их один за другим. Измельчённые семена лотоса. Мёд. Голубая мята. Снежный мох. Серебряная сосновая смола. Джисон снова прищуривается, глядя на два последних флакона. Откупоривает крышку, принюхивается, снова взбалтывает. В его сердце расцветает надежда. Два ингредиента для чая с лотосовым молоком, безвредные в сочетании с семенами лотоса и мёдом, но едкие, если смешать их по отдельности. Не зря приготовление чая требует такого мастерства: малейшая ошибка в расчете времени — и вы обожжете горло, вместо того чтобы успокоить нервы. Хаон знает, как Феликсу удавалось справляться с этим день за днем. Джисон быстро опустошает пузырек с семенами лотоса, высыпая их на край кровати. В пустой пузырек он сначала добавляет бледную снежную лилию, а затем, в меньшем количестве, смолу. Через несколько секунд образуется бесцветная жидкость, из узкого горлышка поднимается морозно-белый дым. Джисон осторожно принюхивается к жидкости, еще осторожнее взбалтывает ее, а затем, слегка дрожащими руками, приподнимает ногу и выливает жидкость на скованную цепью лодыжку. Жидкость тут же шипит, соприкасаясь с металлом и кожей, и он едва сдерживает болезненный крик, закусывая губы. По цепи и лодыжке расползается темное пятно, разъедающее все на своем пути, будь то плоть или металл. Как только металл становится мягким, Джисон срывает наручники и бросает их на пол. Его левая нога свободна, но на ней остался уродливый синяк. Он повторяет то же самое с правой ногой, а затем с обеими руками. Радость от того, что он наконец обрел свободу, едва ли может сравниться с болью, которую причиняет разъедающая кожу кислота. К тому времени, как он снимает последнюю металлическую манжету, он так тяжело дышит и потеет, что вот-вот потеряет сознание. Когда он встает, его ноги подкашиваются, словно он только учится делать первые шаги. Как только он делает первый шаг, бета вступает в игру. — Ты действительно это сделал, — в его голосе слышится благоговение, и это до смешного радует Джисона. Он быстро перекатывается на живот и поднимает скованные цепью запястья. — А теперь освободи меня. Джисон смотрит на него сверху вниз, склонив голову набок. Теперь, когда его мысли и зрение прояснились, он замечает, что бета довольно молод, возможно, даже младше его. И, к сожалению (или к счастью), сильно ранен. Помимо сломанной лодыжки, у него разбита губа, подбит глаз, кожа вокруг которого посинела и позеленела, а щека опухла, из-за чего он кривится. Одна сторона его головы покрыта засохшей кровью, и, присмотревшись, Джисон замечает еще больше крови на его мантии. Вздохнув, он качает головой. — Не думаю, что сделаю это. Лицо беты мгновенно бледнеет, и он кажется еще более изможденным, чем есть на самом деле. — Что? Поморщившись, Джисон присаживается перед ним на корточки. — С чего ты взял, что я возьму с собой такого, как ты? — Он бросает пристальный взгляд на раны беты, от лица до лодыжки. — Если бы ты не был ранен, я бы еще подумал, но в таком состоянии… ты будешь только обузой. — Придвинувшись ближе, он шепчет: — А я ненавижу обуз. Он протягивает руку, гладит бету по здоровой щеке и снова встает. — Подожди, — кричит бета, оборачиваясь к двери, ведущей прямо из этого ада. — Подожди! Ты не можешь так со мной поступить! Вернись! Вернись, я сказал! Ты ублюдок! Бесконечные крики, мольбы, проклятия — все это растворяется в воздухе, когда Джисон выходит из дома и впервые за столетие вдыхает свежий воздух. Ночной бриз прохладен и приятен, хоть и немного влажен, а луна висит низко в небе, словно серебряная коса. Наконец-то свобода. Теперь всё — всё — вернется на свои законные места. Начиная с его любимой игрушки.