Создание монстров.

Хёнджин… парит в воздухе. Не в воздухе, а на воде. Вокруг него, насколько хватает глаз, простирается водная гладь, по которой он плавно скользит, греясь в лучах света, льющегося из золотого желтка, висящего в ясном голубом небе. В мышцах рук и ног ощущается тупая боль, и он улыбается про себя, довольный тем, что хорошо поплавал этим утром, хоть и не помнит об этом. Время от времени он двигает руками в воде, медленно перемещая свое тело по неровной траектории, и в полудреме размышляет о том, что будет, если он так и продолжит плыть. Доберется ли он до других королевств, о которых слышал от отца во время их последней встречи? Какие они, эти альфы, омеги и беты? — Хенджин! — раздается голос с берега, и еще до того, как он открывает глаза, чтобы посмотреть, он знает, кто это. — Хенджин, ты снова засыпаешь? Клянусь, однажды ты закончишь тем, что утонешь! Вздохнув с неохотой, Хёнджин переворачивается и начинает плыть к берегу. Все королевство может присвоить ему звание самого быстрого пловца и покорителя морей, но если кто-то и сомневается в его способностях, то это тот, кто стоит на берегу с хмурым выражением лица. Он добирается до берега в рекордно короткие сроки. Отряхивая воду с волос, он направляется к мужу. Как и ожидалось, Сынмин стоит, скрестив руки на груди и держа в руках белый халат. Солнечный свет падает на его лицо, подчеркивая скулы и янтарные блики в карих глазах. В целом он выглядит раздраженным, но Хёнджин замечает, как его взгляд скользит по обнаженному торсу, а затем поднимается обратно. — Почему ты не сказал, что идешь поплавать? — ворчит Сынмин, протягивая ему халат. — Знаешь, как я перепугался, когда проснулся и увидел, что кровать пуста? — Ты слишком переживаешь, любовь моя. — Хёнджин бросает многозначительный взгляд на небольшую выпуклость на животе Сынмина, накидывая белый халат на его еще влажное тело. — Чан говорит, что такое беспокойство плохо сказывается на ребенке. — Ну, советник Бан также сказал, что ребенку как можно больше времени нужно проводить с обоими родителями. Ты что, забыл об этом, когда оставил меня одного сегодня утром? — Я не оставлял тебя одного, я просто ненадолго вышел поплавать, вот и всё, — объясняет Хёнджин, но, судя по всему, он поступает неправильно, потому что на глазах у его мужа тут же появляются слёзы. — Ох, любимый. — Он делает шаг вперёд и быстро обнимает его. — Прости, я не хотел… пожалуйста, не плачь. — Я так боялся, что с тобой что-то случится, — шепчет Сынмин, уткнувшись влажным лицом в такое же влажное плечо Хёнджина. — И мне было так больно. Хёнджин крепче обнимает Сынмина и ободряюще сжимает его в объятиях. — Прости, любимый. Я не хотел, клянусь. Тебе все еще больно? Может, пойдем к целителю? Сынмин качает головой. — Нет. — Секунду колеблется, а потом добавляет: — Вообще-то немного. Но не в животе, а в голове. Хёнджин отстраняется, чтобы посмотреть на него. — В голове? — М-м-м. Я… не могу перестать думать, что все это неправильно. Теперь хмурится Хёнджин. — Неправильно? Что ты имеешь в виду? — Вот это, — Сынмин обводит рукой море, ясное голубое небо, белоснежный замок, который ждет их на вершине утеса вдалеке. — Мы. Не знаю почему… но мне кажется, что мы не должны быть вот такими. — Как ты можешь так говорить, любимый? — надув губы, Хёнджин опускается на колени на песке и обнимает Сынмина за талию, обращаясь к крошечному существу, растущему внутри него. — Ты слышишь, малыш? Твой папа считает, что мы не должны быть такими. — Он прижимается лицом к животу Сынмина и закрывает глаза, медленно вдыхая и выдыхая, словно надеясь синхронизировать свое дыхание с дыханием ребенка. — А какими еще нам быть, — шепчет он, — если не такими? Когда Хёнджин снова открывает глаза, его лицо по-прежнему прижато к животу Сынмина, а тело под ним плавно покачивается, словно волны, которые уносили его всего несколько минут назад. Ему уже не снится, это ясно. Здесь слишком холодно, все вокруг окутано тенями от штор, задрапированных вокруг кровати. Он больше не на том островном королевстве, которое когда-то было его домом. Он больше не стоит под теплыми лучами солнца, которые сейчас такая редкость. Но больше всего поражают не те вещи, которые изменились, а те, которые остались прежними. Сынмин. Его муж. Он медленно отстраняется и поднимает голову, слегка хмурясь, глядя на омегу, раскинувшегося на всей кровати, словно одно из тех звездообразных существ, которыми Хёнджин так восхищался в детстве. Он крепко спит, его длинные волосы разметались вокруг, словно темные ленты. Одна его рука лежит на груди, другая сжимает темный сверток ткани. Несмотря ни на что, на губах Хёнджина появляется улыбка, когда он замечает серебряную эмблему, поблёскивающую под мехом и плотной тканью. Это его плащ. Сынмин держит его плащи. Его улыбка меркнет, когда он переводит взгляд на живот Сынмина. В груди сжимается так сильно, что он почти уверен: его тело снова пытается его убить. И только через несколько мгновений он понимает, что это скорбь, которую он испытывает. Скорбь по мечте. Он закрывает лицо руками и качает головой. Нелепо. Совершенно, совершенно нелепо. Отругав себя и сбросив все остатки этого сна с обрыва, он со вздохом убирает руки и снова смотрит на Сынмина. Недолго думая, он придвигается ближе и ложится рядом с Сынмином, чтобы смотреть на своего мужа, как и подобает извращенцу. Его взгляд скользит по лицу Сынмина, задерживаясь на слегка пухлых губах, изогнутых ресницах и прядях волос, падающих на щеки. Его руки чешутся от желания прикоснуться ко всему, что видят его глаза, и после секундного колебания он протягивает руку и нежно проводит пальцами по щеке Сынмина, убирая непослушные пряди. На лице Сынмина на секунду снова появляется хмурое выражение, но тут же исчезает, сменившись выражением такого полного удовлетворения, что он словно превращается в другого человека. Человека, который всю жизнь знал только покой, человека, чье сердце наполнено любовью, человека, с которым можно создать семью. Хёнджин зажмуривается и прогоняет нелепые мысли. Исчезните. Прочь. Он вдыхает, вбирая в себя феромоны Сынмина, эту бурлящую смесь, одновременно сладкую и безмятежную, и постепенно напряжение в его груди спадает, уступая место спокойствию, такому же, как на лице Сынмина. Сейчас, когда он обнимает Сынмина и прижимает его к себе, ему нет дела до обстоятельств, которые свели их вместе и заставили спать в одной постели. В коконе этой кровати с балдахином, за тяжелыми занавесями, внешний мир словно перестает существовать для них обоих. Сынмин довольно вздыхает, отпускает свой сверток с одеждой и обнимает обнаженный торс Хёнджина. Он закидывает на него ногу, словно пытаясь взобраться на дерево во сне, а затем зарывается лицом в шею Хёнджина. От теплого дыхания на его ледяной коже у Хёнджина слегка кружится голова. Немного поерзав, он поворачивается к Сынмину и осторожно убирает с его лица несколько выбившихся прядей. — Мы так и должны лежать, — спрашивает он, смущаясь своего детского вопроса, — или это все еще неправильно? Сынмин, конечно, не отвечает, но это не мешает Хёнджину слегка наклониться к нему, хотя бы для того, чтобы почувствовать что-то помимо этой тяжести, которая тянет его вниз. Он обещает себе поцеловать его в лоб. Это все, что он собирается сделать, но не успевает его губы коснуться кожи, как занавеска за его спиной распахивается. — Хёнджин, ты всё ещё… Слова обрываются на полуслове, и Хёнджин резко оборачивается и видит, что Минхо стоит у кровати с отвисшей челюстью. Сынмин, явно обеспокоенный внезапным вторжением, хмурится во сне и отстраняется от Хёнджина, предпочитая перевернуться и снова уткнуться лицом в одеяло. Хёнджин протягивает к нему руку, но тут же отдергивает ее и поворачивается к Минхо с убийственным выражением лица. — Что с тобой не так? — шепчет он, но Минхо, похоже, не в состоянии ответить. Его темные глаза, ставшие невероятно большими, перебегают с спящего Сынмина на полуобнаженного Хёнджина, прежде чем он наконец поднимает руку и указывает на Сынмина. — Он, — произносит он одними губами, а затем указывает на Хёнджина. — Ты. Ты… А потом он делает такой непристойный жест, что Хёнджин одновременно злится и смущается, понимая, что он имеет в виду. В ответ он пытается пнуть его прямо в живот, но попытка оказывается неудачной, потому что Минхо вовремя отпрыгивает. — Уходи, — шепчет-кричит он, хватаясь за край занавески, которую так грубо отдернули, — и немешай нам. Если будешь мешать, клянусь, я… — Я не буду, — перебивает его Минхо, поднимая руки в притворном жесте капитуляции. — Я просто пришел напомнить тебе, что уже далеко за полдень и тебе нужно выехать в город меньше чем через два часа, и если ты не собираешься его трахать, то можешь просто… Хёнджин задергивает штору. Делает вдох, чтобы успокоиться, и снова смотрит на Сынмина. Инстинктивно придвигается ближе и, не успев себя остановить, обнимает Сынмина за талию и засыпает под его тихое, ровное дыхание. Спустя вечность или около того Сынмин просыпается от сна без сновидений — не такого, во время которого мы забываем, где мы и кто мы, а такого, когда открыть глаза так же естественно, как моргнуть. В один момент мир за окном погружен во тьму, а в следующий — озарен светом. Мир, который встречает Сынмина, по-прежнему темен из-за тяжелых штор, окутывающих его, но сквозь щели между ними пробивается мягкий свет, мягко напоминая ему, что наступило утро. В отличие от последних нескольких дней, он не чувствует себя дезориентированным. Пожалуй, впервые за все время пребывания в Тайшэне он проснулся и не стал сразу же беспокоиться о том, где находится. Сынмин точно знает, где находится, и помнит, что произошло прошлой ночью. Зевая, он переворачивается, и если его что-то и удивляет, так это: свободное пространство рядом с ним пусто. Его переполняет разочарование. Он усмехается и тут же отмахивается от этой мысли. В конце концов, у него нет причин для разочарования. Не то чтобы он ожидал или хотел с самого утра увидеть чье-то противное лицо и услышать слащавые слова, приправленные ядовитой ложью. — Так даже лучше, — говорит он себе, наконец вставая. — Так гораздо, гораздо лучше, чем проснуться и вести разговор с человеком, которого он скорее столкнул бы с обрыва. — На кровати разбросаны плащи — два он узнает, это те, что он принес прошлой ночью, а остальные три — нет. Ну и ладно. Он собирает их в охапку, почти не морщась под тяжестью, и спускается с кровати, готовый к грандиозному побегу в свою комнату. От одной мысли о том, что у него будет еще несколько накидок для кровати, он слегка краснеет от волнения. Настолько, что, когда он ступает босыми ногами на кафельный пол, от холода его бросает в дрожь совсем чуть-чуть. Как и всегда, удача не на его стороне. Не успевает он сделать пару шагов к дверям комнаты, как они распахиваются, и в них входит Хёнджин в сопровождении полудюжины слуг-бет. Они сразу замечают друг друга и останавливаются, слегка расширив глаза. Взгляд Хёнджина прикован к рукам Сынмина, на которых лежат все эти плащи; взгляд Сынмина скользит по толпе слуг, несущих подносы с едой. Его желудок издает тихий звук, и, когда он снова смотрит на Хёнджина, его снова раздражает легкая ухмылка на пухлых губах. Хёнджин один раз кивает слугам. Видимо, этого достаточно, чтобы они засуетились и поспешили поставить подносы на большой стол рядом с балконом. На минуту в комнате становится тихо, слышны лишь стук столовых приборов и бульканье жидкости, которую наливают в две фарфоровые чашки. Стол накрыт на двоих, замечает Сынмин краем глаза, и от одного взгляда на тарелки с супом, корзинку с хлебом и большое блюдо с мясом у него сводит желудок от голода. И сам факт того, что он голоден, его раздражает. Он плотнее прижимает к себе плащи, скрывая все признаки своей слабости. Когда слуги кланяются и уходят, Хёнджин не дает тишине затянуться. — Ты уже уходишь? — спрашивает он. — Я думал, мы могли бы позавтракать вместе… сегодня. На этот раз в его голосе слышится не насмешка или высокомерие, а совсем не свойственная ему неуверенность, как будто он сомневается и, возможно, немного боится собственных слов. Сынмин ничего не отвечает и лишь крепче сжимает полы плаща, костяшки его пальцев белеют на темной ткани. — Хорошо выспался? — продолжает Хёнджин, подходя ближе и оценивающе глядя на небольшой пир, накрытый на столе. Феромоны Сынмина, такие сладкие прошлой ночью, приобретают кисловатый оттенок, и этого ответа достаточно. Тем не менее Хёнджин продолжает. — Я попросил на кухне приготовить сегодня говяжий суп, помнишь тот, который ты умял в три тарелки на банкете? Вместе с хлебом, который ты съел целую буханку. А это, — он указывает на коричневую жидкость, дымящуюся в двух маленьких фарфоровых чашках, — кофе. С первого раза может показаться немного горьковатым, но… — Я не собираюсь с тобой спать. — …как только ты к этому привыкнешь… что? Сынмин вздыхает. В этот момент ему хочется отбросить плащи и смахнуть со стола всю еду, чтобы столовые приборы разлетелись вдребезги, а кофе и суп пролились. Ему хочется в отчаянии рвать на себе волосы, кричать во весь голос, схватить Хёнджина за воротник и бить его до тех пор, пока его лицо не станет неузнаваемым. Он знает, что сам виноват в том, что прошлой ночью пришел в покои Хёнджина, но сейчас ему проще выместить весь свой гнев на альфе, чем копаться в собственных слабостях. Вместо того чтобы обрушить свой гнев на аппетитную еду, он продолжает сжимать в руках плащ и смотрит на Хёнджина усталым, раздраженным взглядом. — Я не собираюсь с тобой спать, — повторяет он, делая шаг в сторону Хёнджина. Их разделяет всего несколько сантиметров, но каждый раз, когда он оказывается рядом со своим мужем, рядом с кем угодно, он чувствует себя маленьким. Он устал от этого ощущения. — Я знаю, что ты пытаешься сделать, принеся мне все это… — он бросает взгляд на стол, и его лицо становится суровым. — То, что я пришел в твою комнату и остался на ночь, не значит, что я тебя простил. И то, что ты приносишь мне еду и даришь подарки, не значит, что я упаду к твоим ногам в знак благодарности и позволю тебе делать все, что вздумается. Ты уже меня одурачил однажды, Хёнджин, — замечает он, смущенный собственным признанием. — Ты обещал мне, что будешь относиться ко мне с уважением и теплотой и еще много чего, и в ту же секунду, как я начинаю доверять тебе, в ту же секунду, когда я начинаю чувствовать, что, возможно, ты на самом деле добрый, ты заходишь дальше и раскрываешь свое истинное лицо. Как и любой другой альфа, все, о чем ты можешь думать, — это переспать с омегой. Я просто задача, которую ты должен выполнить, я просто объект, который ты хочешь использовать, я… я просто дырка, в которую ты хочешь засунуть свой член. Джиён говорила мне, что альфы не заводят наложниц, как омеги в Хэане, что они хранят верность одному партнеру всю жизнь, но что толку от этой верности, если она — всего лишь фарс, призванный скрыть похоть, которую ваш вид не в силах сдержать. — Ты… — Сынмин поджимает губы, некоторое время подбирая слова, прежде чем наконец выплюнуть их, — …ты вызываешь у меня отвращение. Слова звучат как пощечина. Хёнджин едва сдерживается, чтобы не вздрогнуть. Как только Сынмин собирается уйти и оставить его наедине, Хёнджин заговаривает. — Неужели эти вещи взаимоисключают друг друга? — спрашивает он. — Если я добр к тебе, значит ли это, что я не хочу с тобой спать? А если я хочу с тобой спать, значит ли это, что я должен быть с тобой жесток? Он делает шаг вперед, и подол его темного плаща касается кафельного пола. Серебряная корона на его голове сдвинута набок, словно даже этот символ власти сбит с толку этими словами. — Разве это преступление, — спрашивает Хёнджин, снова стоя прямо перед Сынгмином с неуверенным выражением лица, — что ты мне нравишься? Должен ли я выбирать между желанием войти в тебя и желанием гладить твои волосы, пока ты спишь? Разве неправильно хотеть и того, и другого? Сынмин сглатывает, на его щеках появляется гневный румянец. — Ты пытался использовать свои способности, чтобы заставить меня спариться с тобой. Это неправильно. — И за это я прошу прощения. — Хёнджин склоняет голову в поклоне. — Это была ошибка, и мне нечего сказать в оправдание, кроме того, что я не смог совладать со своим желанием. Если хочешь, я буду извиняться за это до конца своих дней. Ты хочешь, чтобы я унизился так же низко, как унизились мои мысли, и ради тебя, любовь моя, я сделаю. — Откуда мне знать, что ты снова мне не врешь? Ты и в прошлый раз так делал, сыпал красивыми обещаниями, а потом нарушал их… — Я тебя не трону. Сынмин моргает. — Что? — Я тебя не трону. — Хёнджин поднимает обе руки в знак капитуляции. — Я не трону тебя, пока ты сам меня не попросишь, обещаю. — Но ты ведь всегда можешь приказать мне это сделать, да? Ты можешь… Хёнджин качает головой. — Чтобы заставить тебя сделать что-то, чего ты не хочешь, мне приходится прикасаться к тебе, дабы сломить твою волю. Нахлынули воспоминания о том, как они стояли на берегу реки, как рука Хёнджина обвивала его талию, как он зарывался лицом в его волосы, как кружилась его голова. Сынмин прогоняет эти мысли. — Я тебе не доверяю. — Я не прошу тебя об этом. Я просто… прошу дать мне шанс… еще раз. — Хёнджин проводит рукой по волосам, едва не сбив с головы корону, и отводит взгляд. Для человека, который обычно так высокомерен, он выглядит на удивление нерешительным. — Благодаря тебе я наконец-то смог нормально выспаться после долгого-долгого сна. Ты смог подарить мне утешение, которого не смогло бы дать никакое богатство, и… Я хочу сделать то же самое для тебя. Сынмин замирает, у него перехватывает дыхание, но он тут же тихо выдыхает. — Ты ошибаешься, если думаешь, что можешь меня утешить. — Но мои феромоны действуют, не так ли? — Хёнджин кивает в сторону свертка, который всё ещё держит Сынмин. — Ты вернул все мои подарки, но оставил себе мои плащи. Ты пришёл в мою комнату, хотя поклялся, что больше никогда меня не увидишь. Ты остался… даже когда мог легко уйти. Хочешь ты того или нет, но мои феромоны успокаивают тебя так же, как твои успокаивают меня. — И что такого? — Несмотря на то, что его голос звучит ровно и не выше обычного, грудь Сынмина вздымается, словно он пытается сдержать бурю эмоций — эмоций, которые подавлял всю прошлую неделю. — И что с того, что нас успокаивают запахи друг друга? Неужели я для тебя всего лишь бутыль… флакон духов, в который ты можешь уткнуться носом, чтобы сбежать от гниения собственного мира? — Ты говоришь так, будто видишь во мне что-то большее, чем просто флакон духов, — Хёнджин делает шаг ближе, его глаза сверкают от переполняющих его эмоций. — Ты осталась прошлой ночью из-за моих феромонов… — Я остался, потому что волновался за тебя! — Сынмин кричит, слова срываются с языка, как у лошади, наконец-то освободившейся от поводьев. Они застают его врасплох. Его глаза расширяются — и у Хенджина тоже. — Ты… волновался за меня? Сынмин крепче сжимает плащи, прижимая их к груди, словно пытаясь прикрыть свое предательское сердце. Он ненавидит проблеск надежды в голосе Хёнджина и ненавидит, ненавидит то, как его собственное тело жаждет броситься вперед и развеять его сомнения. — Да, и что? — на этот раз в его голосе нет злости, только усталость. — Любой бы забеспокоился, если бы увидел, как кто-то потеет, мечется во сне и выглядит так, будто вот-вот вырвет собственное сердце из груди. Беспокоиться за других, когда им больно, естественно, но я подозреваю, что это выше понимания таких людей, как ты, для которых все вокруг — лишь средство для достижения цели. И тут, пока он смотрит на Хёнджина, его мрачный силуэт словно заслоняет другой, эфемерный, но прочно засевший в голове Сынмина. Джисон. Еще один королевский принц, еще один человек, который считал его не более чем игрушкой. Если бы только он набрался смелости сказать все это принцу-омеге, сказать ему, что, каким бы жестоким тот ни был, Сынмин все равно не может не беспокоиться о нем, особенно когда вспоминает те ночи, когда он сидел у кровати Джисона, держал его за руку и ждал, когда тот перестанет метаться и потеть. Приступы жара, кошмары, панические атаки — Джисона постоянно что-то беспокоило, и даже если Сынмин часто желал, чтобы принц просто умер, он всегда первым бросался на помощь, когда что-то шло не так. Неужели этим королевским особам вообще есть до этого дело, думает он, глядя на ранимое выражение лица Хёнджина. Думают ли они вообще, прежде чем вот так играть с сердцами и разумами других людей? Испытывают ли они хоть какие-то угрызения совести? Хёнджин, кажется, раскаивается, но Сынмин повидал слишком много королевских особ, которые носят слишком много масок, чтобы понять, что все это может быть очередной игрой. Вздохнув, он крепче сжимает плащи и поворачивается, чтобы уйти. — Приятного завтрака, Ваше Высочество. Не успевает он сделать и шага, как чувствует, что кто-то тянет его за руку, и, опустив взгляд, видит, что кто-то держит его за рукав ночной рубашки. — Сынмин, — говорит Хёнджин, и Сынмин ненавидит себя за то, что его сердце трепещет, когда он слышит свое имя из этих уст. — Ты прав, — признает он. — Я не могу понять, почему ты беспокоишься обо мне, если так сильно меня ненавидишь. Я не могу понять, почему кто-то вообще может о ком-то беспокоиться, если это не выгодно тому. И я признаю, что, когда я женился на тебе, я мог думать только о том, чтобы переспать с тобой, даже когда понял, что ты не наследный принц. Ты просто такой красивый, и от твоих феромонов я теряю всякую способность мыслить рационально, всякую… . человечность. Ты был прав, когда сказал, что я воспринимал тебя как флакон духов, с помощью которого можно сбежать из этого прогнившего мира. Какое-то время я действительно, действительно хотел использовать тебя как средство для достижения цели. Челюсть Сынмина сжимается, под кожей перекатываются мышцы. — Но за последнюю неделю я кое-что понял, — продолжает Хёнджин, отпуская рукав Сынмина и складывая руки перед собой. Смягчившийся взгляд и надежда в глазах делают его совсем другим человеком. Возможно, ему просто нужно было выспаться, чтобы вернуть себе человечность. — Я понял, что часто думаю о тебе. Я думаю о том, хорошо ли ты поел, хорошо ли выспался, комфортно ли тебе в Тайшэне, скучаешь ли ты по своему королевству. Когда ночи становятся холодными, я думаю о том, достаточно ли тепло в твоих покоях. Когда два дня назад взошло солнце, я подумал о том, вышел ли ты на улицу и наслаждаешься ли этим. Я хочу сказать, что думал о тебе не потому, что тебе было больно, и не из-за какого-то первобытного инстинкта. Я не настолько бескорыстен. Я думал о тебе, я отправлял тебе эти подарки, чтобы ты перестал злиться и пришел ко мне, потому что… я скучал по тебе. Ужасно скучал. Сынмин чувствует, как горят его щеки. Он думает, что это от злости, но сердце подсказывает ему, что дело в другом. Проходит несколько секунд в тишине, прежде чем он наконец делает шаг вперед и обводит взглядом лицо Хёнджина, от прядей волос, обрамляющих его лицо, до легкой бледности нижней губы. — Ты правда не собираешься меня трогать? — спрашивает он, и с такого близкого расстояния видно, как дергается кадык Хёнджина, когда он сглатывает. Его голос звучит немного хрипло. — Нет, пока ты сама этого не захочешь. Сынмин делает еще один шаг вперед, и только сверток с плащами в его руках не дает их грудям соприкоснуться. — А что, если я поскользнусь прямо перед тобой? Даже тогда? — Я поймаю тебя с помощью лассо. Сынмин удивленно вскидывает бровь. — Ты собираешься обращаться со мной как со скотом? — Конечно, нет. Если тебе не нравятся веревки, я могу использовать шелковые шнуры. — Это еще хуже. — Тогда я просто дам тебе упасть. — Ты позволишь мне пораниться? Хёнджин пожимает плечами. — Если ты поскользнешься на небольшом сугробе, ничего страшного не случится, все будет в порядке. Но если ты боишься упасть один, я могу упасть рядом с тобой. Я даже могу эффектно кувыркнуться и врезаться в ближайшее дерево, если хочешь. Сымин плотно сжимает губы, чувствуя, что маска вот-вот спадет. Через секунду-другую он наконец отступает. — Ладно. Хёнджин моргает. — Ладно в том смысле, что ты хочешь, чтобы я врезался в дерево, или в том, что ты… — В том смысле, что я тебя прощаю, — с раздраженным вздохом заканчивает свою мысль Сынмин. — В том смысле, что я знаю, что это совершенно глупое — и, возможно, самоубийственное — решение, но я все равно его приму, потому что устал лгать самому себе. И если мне придется провести с тобой остаток жизни, я предпочту не ходить по тонкому льду. В том смысле, что… Я даю тебе еще один шанс сделать так, чтобы твое присутствие стало терпимым. Хёнджин потерял дар речи. — Сынмин, я… — Брось, — Сынмин машет рукой и собирается уходить. — Я пойду спать в свои покои, так что скажи Джиён, чтобы не будила меня до ужина. — Сынмин, подожди. Закатив глаза, он снова оборачивается. — Что теперь? В ответ Хёнджин указывает на стол, где их ждет небольшой завтрак. — Не окажешь ли мне честь составить компанию за завтраком, прежде чем ты отправишься спать? Резкий отказ вертится на языке у Сынмина, вот-вот сорвется с губ. Но потом он смотрит на Хёнджина и чувствует, как его притягивает этот мерцающий взгляд, словно рыбу, пойманную на искусственную наживку. Как бы он ни старался защитить свое сердце, оно все равно его подводит. Его взгляд отрывается от лица Хёнджина, скользит по столу, а затем снова возвращается к альфе. Проходит несколько секунд, но прежде чем молчание становится неловким, Сынмин отвечает: — Только если ты принесешь мне еще одну корзинку этого ароматного хлеба. Хёнджин широко улыбается, его лицо сияет. Он чувствует себя самым живым с тех пор, как пять веков назад потерял свою жизнь. — Будет сделано.

***

Оказывается, смириться с тем, что тебя предал единственный человек, которого ты хоть как-то считал другом, проснуться и обнаружить, что тебя накачали наркотиками и ты почти не контролируешь себя, а затем сбежать, обливая металлические цепи едкой жидкостью и обжигая кожу, гораздо проще, чем решить, что делать дальше. А если ты наследный принц с узнаваемым лицом, выбор становится еще сложнее. На мгновение Джисон почти решает вернуться в заброшенный дом. Он посидит там, выждет время, а когда этот предатель появится, набросится на него. Надо признать, этот порыв был вызван минутной слабостью, когда последние силы покинули его, и он рухнул на обочине пустой дороги, задыхаясь. Он больше не может идти, — заключает он, и слезы текут из его глаз, а боль в запястьях и лодыжках становится невыносимой. Болит все — руки, ноги, глаза, уши, голова, ходить, дышать, думать. Когда он пытается снова подняться на ноги, перед глазами все плывет, и ему ничего не остается, кроме как снова сползти на землю. Хаон, что за бардак. Какой смысл убегать, если он все равно будет лежать здесь, как скомканный пергамент, на виду у всех? Он всего в квартале от того дома; если Феликс вернется — а он может вернуться, учитывая то, что упомянул этот бета-тестер, — то возвращение Джисона вызовет у него лишь досаду. В его нынешнем положении Джисон даже не может добиться ареста Феликса: в конце концов, вызвать королевскую стражу — значит навлечь на себя верную смерть, которая, без сомнения, падет от руки его отца. Нет, — Джисон качает головой, в третий или четвертый раз поднимаясь на ноги. Ему нужно бежать. Ему нужно бежать и скрыться, пока его никто не заметил. Опираясь рукой на ближайшую стену, принц Хэана бредет по пустынной аллее, то ли гадая, не рухнет ли он в очередной раз в углу, как один из этих мусорных мешков, то ли надеясь, что так и случится. Его жалкое путешествие прерывается частыми остановками, но по мере того, как прохладный ночной воздух наполняет его легкие, зрение проясняется, и к нему постепенно возвращаются силы. Узкие переулки сменяются более широкими улицами, и, хотя он рад избавиться от этой отвратительной вони, идти по этим хорошо вымощенным дорогам опасно. В такое время суток омеги в основном предпочитают наслаждаться тишиной и роскошью своих вилл, но, конечно, некоторые безмозглые личности все же выходят на ночные прогулки. Как по заказу, прямо перед ним из-за угла выходят две омеги в ярких мантиях и с хрустальными украшениями, которые переливаются в серебристом лунном свете. Они увлеченно о чем-то беседуют. В панике он ныряет в ближайший переулок, едва не споткнувшись о кучу мусора. У него перехватывает дыхание, когда он слышит приближающиеся шаги и скрежет сапог по мощеной дороге. И только когда они скрываются за следующим поворотом, Джисон может вздохнуть полной грудью. Это невозможно, — заключает он, глядя на опустевшую улицу и прижимая руку к бешено колотящемуся сердцу. Но, несмотря ни на что, он продолжает идти. После еще пары таких мини-сердечных приступов Джисон оказывается на берегу реки Хвачхон. Изогнутые крыши зданий, выстроившихся вдоль улиц, достаточно высокие, и он пока не видит бескрайний водоем, но прохладный свежий ветерок, обдувающий его кожу, ни с чем не спутаешь. Вздохнув с облегчением, он на мгновение закрывает глаза, а когда открывает их снова, мир вокруг превращается в цирк. Нет, это не цирк. Он качает головой, прижимаясь к стене переулка, и выглядывает, чтобы во все глаза уставиться на потрясающее, великолепное зрелище. Ночной рынок, — вдруг понимает он. Один из немногих случаев, когда бетам из восточной части города, не состоящим на службе во дворце, разрешается перейти на другую сторону и выставить свои товары на продажу для более обеспеченных соседей. Кто-то может сказать, что они завоеватели, но это спорный вопрос. По мнению Джисона и других омег, бетам, живущим в Хэане, следует быть благодарными за то, что им дали шанс стать частью этого славного королевства. Как и всегда, ночной рынок Хэана змеей извивается вдоль улицы, идущей прямо вдоль реки, открывая покупателям прекрасный вид на текущую воду, чтобы они могли торговаться из-за цен на плащи ручной работы и свежеиспеченный хлеб, не изнывая от жары. Сегодня на рынке особенно много омег, и почти все они разгуливают в сопровождении как минимум полудюжины охранников. Джисону это кажется странным — вся эта ненужная охрана, — но он не жалуется. Если уж на то пошло, вид всех этих охранников-бет только укрепляет его в собственных планах. С трудом сглотнув, он выходит из переулка и бросается в гущу толпы на рынке. Какофония звуков сразу же начинает его раздражать. Яркие горящие лампы, непрекращающийся гомон, крики, шепот, разговоры и смех, шипение мяса на разных жаровнях, торговцы, пытающиеся уговорить его попробовать хоть один вкус, хоть один плащ, хоть одну шпильку для волос. Воздух наполнен феромонами, сотни запахов борются за первенство, и каждый из них почему-то слаще и отвратительнее предыдущего. Его накрывает тошнота, пока он, спотыкаясь, пробирается сквозь толпу, пытаясь скрыть лицо и одновременно осуществить свой наспех придуманный план. Кто-то врезается в него и проходит мимо, даже не извинившись; другая омега бросает на него подозрительный взгляд, и он ныряет между двумя прилавками, прежде чем она успевает вернуться и посмотреть еще раз. Это слишком опасно, разгуливать с открытым лицом, особенно в грязной одежде, которая точно привлечет внимание. Он быстро стягивает тускло-зеленый плащ с ближайшего торговца, который уже занят тремя омегами, спорящими из-за бледно-розового халата, который, по мнению Джисона, выглядит довольно безвкусно. К тому времени, как торговец замечает пропажу плаща, Джисон уже далеко, он забирает у вспотевшего старика две порции жареной рыбы и идет дальше, чтобы рассмотреть небольшой кинжал с рукоятью, инкрустированной хрусталем и серебром. Серебро. При виде этого металла, поблескивающего в круглой металлической выемке, он останавливается. Джисон прокручивает его в руке. Так вот что королевство получило в обмен на жизнь своего принца. Прежде чем торговец успевает обернуться, Джисон прячет кинжал под плащом и уходит, оставив после себя лишь мускусный аромат — единственное свидетельство своего присутствия. Впереди он замечает омегу, которого сразу узнает: Юль Джэхэн, сын министра церемоний, мастер Юль, в сопровождении двух охранников-бет. Сердце Джисона учащенно бьется. Он опускает капюшон, закрывающий лицо, и проходит мимо. Одна его рука безвольно свисает, но, подойдя к одному из охранников, он протягивает ее и хватает бету за руку. — Пойдем со мной, — шепчет он так тихо, что никто вокруг ничего не слышит, но по прошлому опыту он знает, что эти три слова должны прозвучать в голове беты громко и отчетливо. Как непререкаемая команда. Бета оборачивается и тут же следует за ним. Несмотря на то, что он проделывал это сотни, тысячи раз, от воздействия собственных сил на лице Джисона появляется улыбка. Это так идеально. Ну, почти идеально. Если бы он был могущественным омегой, как его собственный отец, ему даже не пришлось бы прикасаться к бете, чтобы управлять им, как марионеткой. Одно слово, один взгляд — и разум беты будет принадлежать ему. «Не волнуйся», — думает Джисон, уводя охранника с рынка в ближайший переулок, достаточно темный, чтобы не привлекать лишнего внимания. Оказавшись там, он тут же приказывает бете раздеться. Его приказ выполняется мгновенно. Идеально. Джисон все это время не отпускает руку стражника и довольно нетерпеливо ждет, пока тот снимает форму. — И это тоже. — Он кивает на ножны, заметив, что стражник колеблется, явно не зная, считается ли меч частью одежды. — И шляпу тоже. Но нижнее белье оставь, — быстро добавляет он, увидев, что стражник потянулся к завязкам на внутренней стороне мантии. Когда Джисон переодевается в форму стражника-беты, вооружается мечом, надевает королевский знак отличия и бамбуковую шляпу, которая слегка прилипает ко лбу, он крепче сжимает руку стражника и наклоняется к нему. — Закрой глаза, — шепчет он, закрывая глаза беты рукой, даже когда тот пытается их открыть. — Считай до десяти, а потом снова открой. Когда откроешь, забудь обо всем этом и возвращайся домой. Когда твой господин опросит тебя завтра, скажи, что ты устал и вернулся домой, — он может избить тебя за это, но ты ни в коем случае не должен ничего говорить. Понятно? Охранник кивает. — Хороший мальчик. Десять секунд спустя, открыв глаза, дворцовый стражник обнаруживает себя в пустой аллее, раздетым до нижнего белья и совершенно не понимающим, как он здесь оказался. В воздухе витает мускусный аромат, но, как он ни старается, он не может вспомнить, кому он принадлежит. Одежда стражника-беты хоть и не такая роскошная, как повседневная одежда омеги, но гораздо лучше той ночной мантии, в которой вышел Джисон. Плащ он оставил в знак благодарности за службу, а сумку и кинжал забрал. Оба этих предмета наверняка пригодятся. Униформа стражника немного странно пахнет, как будто ее не стирали пару дней, но если не обращать внимания на запах, то она вполне ему подходит. Кроме того, сунув руку в один из карманов своего плиссированного халата, он нащупывает смятый пакет с жареной хурмой. Обычно он не стал бы ее есть — хурму предпочитала его сестра, — но сейчас его тело слишком ослаблено, чтобы привередничать в поисках энергии. Вскоре он добирается до моста через реку. Как обычно, на мосту полно только бет: большинство из них направляются в квартал омег, нагруженные новыми товарами и едой; некоторые бредут обратно домой, слишком уставшие, чтобы выслуживаться перед богачами. Джисон следует за ними, копируя их язык тела, чтобы не выделяться, и притворяется одним из них — еще одним уставшим стражником, который мечтает только о том, чтобы поскорее вернуться к семье или к своей собаке, а потом побрести обратно в помещения для прислуги в дворцовом комплексе. К тому времени, как Джисон сходит с моста, он чувствует себя настолько опустошенным, что вполне мог бы сойти за одного из этих бет. Вздохнув, он слегка хлопает себя по щекам, чтобы взбодриться, и идет дальше, расправив плечи, но опустив голову. Распространено заблуждение, особенно среди бет, что омеги предпочитают держаться подальше от восточной части своего королевства, которую они считают проклятием для своего идеального маленького мирка. Конечно, они не ошибаются. Даже не успев войти в район бета, можно почувствовать разницу. Здесь нет феромонов, которые смягчают атмосферу, здесь пахнет застарелым мусором, грязью, дымом и бог знает чем еще. Здесь люди не ходят в ярких шелковых нарядах и сверкающих украшениях, не смеются и не разговаривают с прохожими, особенно так поздно вечером. В это время по улицам районов беты бродят только те, кто ищет дешевых развлечений, на которые можно спустить дневной заработок, или те, кто эти развлечения предоставляет. Проходя под балконами домов терпимости и таверн, Джисон сдвигает шляпу на лоб и ускоряет шаг, не желая, чтобы его заметили ни женщины с накрашенными губами, ни мужчины с блестящими глазами. Сколько бы раз он сюда ни приходил, это место и люди, которые здесь живут, вызывают у него отвращение. Когда он поворачивает за угол, тревога тут же отступает. Там, зажатое между двумя полуразрушенными домами, стоит еще одно такое же ветхое здание с закрытой дверью. Единственное, что отличает его от других и имеет какое-то значение, — это единственная деревянная планка, проходящая через центр двери. Со стороны может показаться, что у строителей закончилась древесина, но такие, как он, знают, что планка из темного эбенового дерева, вставленная между более дешевыми породами, — это не случайность. Быстро оглядевшись по сторонам, Джисон протягивает руку и толкает дверь, которая, как и следовало ожидать, не скрипит на петлях. Он заходит внутрь и закрывает за собой дверь. Погрузивший его в темноту мир кажется ему до боли знакомым. Не имея возможности осветить себе путь, Джисон полагается на свои чувства и воспоминания. В двадцати шагах вперед находится комната, в десяти шагах направо — еще одна дверь. За этой дверью в сорока шагах — третья дверь, а за ней в тридцати шагах — четвертая. И так далее, по лабиринту, который извивается в тени района Бета и ведет к дворцовому комплексу. Когда Джисон впервые узнал об этом, он был одновременно и в восторге, и в ужасе: в восторге, потому что наконец-то у него появился способ незаметно выбраться из дворца, и в ужасе, потому что попасть в район Бета по собственной воле — неслыханно. Все его путешествия по этому тайному пути были связаны с тем, чтобы покинуть дворец, и впервые он решил пойти в обратном направлении. Чем ближе он подходит, тем громче стучит кровь в его ушах. Дойдя до последней двери и приложив к ней руку, он называет себя самым глупым человеком на свете. Это просто глупость — возвращаться во дворец, где его гибель может зависеть от одного взгляда или шепота. Но он никак не сможет отправиться в Тайшэн и спасти Сынмина, не побывав сначала во дворце. Иначе он погибнет, не успев и глазом моргнуть. Глубоко вдохнув, он распахивает дверь и входит в комнату. Последнюю. И, возможно, единственную, которая имеет значение. Он медленно приоткрывает дверь, чтобы выглянуть, и с облегчением обнаруживает, что снаружи его ждет лишь темнота. В комнате тихо, стоит такая тишина, что его собственное дыхание кажется оглушительным. Раньше чувство вины и стыда заставляло его бежать в туннель, чтобы поскорее пробраться в район Омега и утопить себя в удовольствиях. Теперь же он заставляет себя выглянуть. Он смотрит на кровать в нише с резными краями и вышитыми занавесками и вспоминает ту ночь, когда они нашли там тело его сестры, залитое кровью. Если прищуриться, на занавесках до сих пор видны пятна. Даже деревянные половицы кажутся немного темнее. С трудом сглотнув, он отгоняет эти мысли и подходит к шкафам, стоящим у дальней стены. Полки пусты, все их содержимое спрятано после смерти хозяйки, но Джисон знает свою сестру, даже если она не знала его. Он опускается на колени перед шкафом и начинает стучать по деревянным половицам, наклоняется и прикладывает ухо к щели, прислушиваясь к звукам. Когда он сам варил зелье, то часто думал о том, чтобы прийти в покои сестры и найти ответы, которые, как он знал, его ждут. Но его останавливала гордость, как это часто бывает. На четвертом стуке, донесшемся из-под половицы у края шкафа, он услышал его. Глухой звук, не похожий ни на что другое. Отступив назад, он достал из сумки кинжал и осторожно, стараясь не шуметь, начал пропиливать доску. Пот стекал по его лицу и спине; дыхание участилось и стало прерывистым, но Джисон старался не дышать полной грудью. Спустя, казалось бы, целую вечность ему наконец удается проделать в дереве дыру, и на его вспотевшем грязном лице появляется торжествующая улыбка, когда он заглядывает внутрь. Он нашел его. Он нашел тайник своей сестры. И он оказался больше, чем Хан думал. Флаконы, по меньшей мере пятьдесят штук, спрятаны в небольших отделениях, каждый промаркирован. Эликсир Лунной росы. Тоник Снежной завесы. Эссенция Нефритовой сливы. Он просматривает их, оставляя те, которые, по его мнению, понадобятся ему в дальнейшем путешествии. По меньшей мере три флакона с целебными каплями, может быть, пять пузырьков с подавляющими зельями? Или лучше взять с собой ингредиенты, чтобы при необходимости приготовить новые зелья? Лучше взять и то, и другое. И, конечно, сумеречный корень. Он не может позволить себе и дальше испытывать такой голод. И немного «Вдовьего огня» на случай, когда ему понадобится внезапный выброс адреналина. Он гордится тем, что его сестра смогла приготовить это сложное зелье, но его пронзает острый укол зависти. К тому времени, как он заканчивает, сумка уже почти сползает с одного плеча, внутри позвякивают склянки, пока он пытается как можно быстрее разложить выброшенные склянки по отделениям. Когда он укладывает на место последнюю склянку с молевиевой пылью, которая заглушает звуки, его пальцы касаются чего-то мягкого, похожего на плащ, спрятанного в пространстве рядом с отделениями. Из любопытства он достает его, и между его бровями пролегает глубокая складка, когда он видит расшитую белую ткань с краями, отделанными настоящими золотыми нитями. Это церемониальный пояс, который должна была надеть покойная кронпринцесса во время коронации. Покойная королева, их мать, сама вышила его, желая для дочери самого лучшего. К сожалению, ни вышивальщица, ни та, для кого он предназначался, не дожили до того дня, когда его можно было бы надеть. Джисон проводит по ней рукой, испытывая смешанные чувства зависти и печали, но останавливается, дойдя до угла. На белоснежной ткани виднеются темные пятна, и на мгновение, прищурившись, он думает, что это чернила. У его сестры действительно была привычка пачкать мантию. Но присмотревшись, он понимает, что это кровь. Засохшая кровь. Вздрогнув от неожиданности, он роняет полог, как будто тот превратился в горящее полено. Он в ужасе отползает в сторону, но, когда собирается встать, его внимание привлекает кое-что еще. Из-под разошедшегося куска ткани выглядывает листок бумаги. Должно быть, он был спрятан внутри, рядом с одной из складок. Дрожащими пальцами Джисон тянется к нему, хотя все внутри него кричит, чтобы он не трогал его. Он медленно разворачивает бумагу. Это письмо. «Ваше Высочество, Джисон хмурится. Я? Только благодаря вашей доброте… Значит, не он. Конечно, его сестра. — …за то, что нам удалось выжить, мы не сможем отблагодарить Вас в полной мере. К тому времени, когда это письмо дойдет до Вас, мы оба, скорее всего, будем мертвы, поскольку казнь назначена на ближайший час. Я знаю, что известие о нашей смерти причинит Вам огромное горе, но если этот Ваш смиренный слуга может о чем-то Вас попросить, так это о том, чтобы Вы ни о чем не жалели. Вы сделали для нас более чем достаточно: за последний год мы прожили жизнь, о которой могли только мечтать. Спасибо, что помогали нам все это время и дали нам возможность увидеть, как растет наш малыш, пусть и совсем немного. В отличие от того, чего я опасался, Сынмин совсем не похож на энигму, и это очень огорчает мою дорогую жену. Единственное, что связывает его с предками, — это имя. Во всем остальном, от глаз до волос и телосложения, он бета. У меня такое чувство, что в загробной жизни я получу нагоняй за свои доминантные «бета» гены. Как вы и просили, Сынмина оставили за воротами дворца. Мы во многом полагались на Вашу щедрость, но я хочу попросить Вас об одной последней услуге: пожалуйста, присмотрите за нашим любимым сыном. Я сожалею лишь о том, что оставляю его в этом жестоком мире, но знаю, что пока Вы рядом, с ним ничего не случится. А когда он немного подрастет, подарите ему это ожерелье. Оно защитит его от всех, кто желает ему зла. Ваш покорный слуга, Ким Ынсик.» Письмо выскальзывает из рук Джисона и падает на пол. Он даже не замечает, как оно упало. Невозможно. Он прижимает руку ко рту, сдерживая рвущийся наружу крик. Этого не может быть. Он вскакивает на ноги, звеня склянками в сумке, и обвиняюще смотрит на письмо, лежащее на полу. Этого не может быть. Джисон хватает письмо и перечитывает его. Как такое может быть? Сынмин, энигма? Это… невозможно. Должно быть… это розыгрыш, должно быть… Что-то скребёт за дверью комнаты, и Джисон тут же оборачивается на звук. С его губ срывается проклятие, когда он слышит ритмичный тук-тук-тук стук сапог — вероятно, это стражники патрулируют ночные коридоры дворца. Он быстро складывает письмо, прячет его глубоко в сумке и, поколебавшись, наклоняется и достаёт пузырёк с пыльцой из потайного отделения в шкатулке сестры. Немного тишины ещё никому не вредило. Он посыпает порошком все свое тело, особенно подошвы ботинок, а остатки кладет в сумку и бежит обратно к зияющей тьме, которая его ждет. Он оглядывается, всего один раз, прежде чем войти в туннель и задвинуть за собой книжную полку. Было бы разумнее, хоть и немного неудобнее, провести ночь в туннеле и отправиться в Тайшэн на рассвете. Но Джисон никогда не отличался терпением. Несмотря на то, что его тело умоляет об отдыхе, он продолжает идти, возвращаясь в тот район, откуда пришел. Только на этот раз он не пересекает мост и не возвращается в район Омега. Нет. На этот раз его цель находится за стенами — стенами, которые возвышаются все выше и выше и кажутся совершенно неприступными по мере того, как он приближается к границам восточного квартала. К тому времени, как Джисон доходит до последнего переулка, за которым стены вздымаются, словно гора из какого-нибудь мифа, его ступни и икры болят так сильно, что он почти уверен: сделай он еще один шаг, и его ноги просто сломаются. Но он все равно делает шаг. Теперь, когда он об этом думает, это кажется абсурдным. На западной стороне королевства четыре ряда стен, окружающих город, днем и ночью охраняет целый батальон солдат, сменяющих друг друга, в то время как на восточной стороне стены просто… там. Возможно, король считает, что беты никогда не попытаются сбежать через эти стены, и это логичный вывод, учитывая, что каждый бета в королевстве связан королевским указом, который предписывает им никогда не пытаться сбежать. Она всегда здесь, даже когда все остальные желания перестают действовать, она тлеет где-то на задворках их сознания и незаметно меняет его. Теперь, когда Джисон об этом думает, ему становится жаль. Не знать, принадлежат ли тебе твои собственные мысли или их внушает кто-то другой. Покачав головой, Джисон подходит к огромным железным воротам под первой аркой. Всего их четыре, по одной на каждый ярус стены, и все они охраняются одним стражником, который, кажется, задремал и проспит целую вечность. Джисон не против дать ему поспать, но ему нужно, чтобы кто-то открыл ворота. Поэтому он будит стражника, снова использует свои силы, и — вуаля! — перед ним открывается путь к спасению. Его переполняют облегчение и гордость за то, что он одолел своего отца-тирана. Не колеблясь ни секунды и не бросив прощального взгляда на королевство, которое было его домом последние тридцать лет, Джисон выходит за дверь навстречу будущему, которое он сам для себя построит. Чувство победы длится едва ли полчаса. В ту же секунду, как он оказывается перед высокими деревьями Гвонримского леса и смотрит в кромешную тьму, вся его уверенность улетучивается. Возможно, стоило дождаться рассвета. Возможно, лучше было бы вернуться и поговорить с Феликсом. Возможно… Джисон качает головой. И тоже легонько хлопает себя по щеке. Ради Хаона, он же принц, наследный принц, и даже если ножны, висящие у него на боку, нужны только для устрашения, у него есть сумка, полная зелий, которые он без колебаний использует. Словно в подтверждение своих слов, он роется в сумке и быстро выпивает зелья, которые ему больше всего нужны. Исцеляющие капли на обожженных лодыжках и запястьях. Он ни за что не сможет пройти через этот лес, если его руки и ноги не будут работать. Конечно, успокоительные. Он выпивает полфлакона. Если он хочет спасти Сынмина из королевства альф, то не может позволить себе впасть в течку в самый разгар операции. И, конечно, что-нибудь, чтобы подавить голод. Горьковатый привкус сумеречника еще долго ощущается на его языке после того, как он убирает флаконы в сумку и выпрямляется, готовясь войти. Он разминает пальцы, шевелит пальцами ног в ботинках, а затем, глубоко вдохнув, входит в лес Гвонрим. После двух часов непрерывной бесцельной ходьбы становится ясно, насколько невыполнима эта задача. Он бредет куда глаза глядят (он почти уверен, что ходит кругами). Джисон спотыкается о корни, которые, кажется, появляются из ниоткуда, и раз десять уже расцарапал лицо о торчащие ветки. Кроме того, он почти уверен, что деревья сдвигаются с места, потому что часто слышит, как что-то шуршит в подлеске, и каждый раз, когда он оборачивается, ему кажется, что все вокруг придвигается ближе, словно лес сговорился задушить его ветвями и колючими кустами. Он идет быстрее, раздвигая ветки и переступая через корни, но еще через час его накрывает усталость. У него похмелье, хотя за последние, как знает Хаон, несколько часов Джисон не выпил ничего, кроме сока лотосового дерева Феликса. К счастью, впереди появляется небольшая поляна, и Хан, не теряя времени, прислоняется к стволу дерева и прижимает сумку к груди. Оказывается, его склянки не так полезны, как он думал. Конечно, он не чувствует ни голода, ни жжения в лодыжках и запястьях. Но он устал, как-то неестественно устал, и уже не в первый раз жалеет, что оставил того бету в доме. Даже раненым он мог бы хотя бы нести его на спине и стоять на страже, пока тот хорошенько не выспится. Сон. Точно. Джисон прислоняет голову к стволу и громко ругается. Он забыл принять зелье для подавления сна. Конечно, его сестра, должно быть, сварила что-то; она никак не могла сварить все эти другие зелья, не бодрствуя всю ночь, используя какое-то вмешательство. Мысли о купе сестры заставляют его задуматься о его содержимом, и инстинктивно он лезет в свою сумку и достает письмо, которое нашел. Она немного помялась, и в темноте почти ничего не видно, но он щурится и читает снова. К его разочарованию, слова не изменились. Они рассказывают ту же историю: Сынмин — энигма. Джисон перечитывает письмо. В нем говорится, что он — энигма, — рассуждает Джисон. — Значит, возможно, Сынмин не является полноценной энигмой. И очевидно, что один из его родителей, по всей видимости, отец, был бетой. А еще в письме говорится, что Сынмин вообще не проявляет никаких признаков энигмы. Эта мысль почему-то успокаивает Джисона, и, перечитав письмо в шестой раз, он решает, что лучше всего проигнорировать это откровение. В конце концов, это ничего не значит. У Сынмина могут быть признаки энигмы, омеги, альфы или кого угодно еще, но в итоге он останется бетой, разум которого Джисон может контролировать. В конце концов, кем бы он ни был, кем были его родители и почему покойная наследная принцесса им помогала, Сынмин — его. Он отправится в Тайшэн, чтобы спасти Сынмина от всех этих варварских альф, извинится, если это поможет, а потом уедет с Сынмином в другую далёкую страну, где не будут иметь значения их второй пол, социальный статус и сомнительное происхождение. И будут жить они долго и счастливо, только вдвоем. А если Сынмин осмелится пожаловаться, Джисон всегда может заставить его замолчать и поцеловать. Когда через пару часов над горизонтом занимается рассвет и свет, словно светлячки, пробивается сквозь кроны деревьев, Джисон преисполняется такого оптимизма, что даже лес Гвонрим начинает казаться ему безобидным. Даже веселым. Ветви, которые прошлой ночью напоминали руки скелетов, теперь в цвету: по их краям пробиваются крошечные листочки, а тут и там распускаются красивые цветы. Прохладный ветерок развевает волосы, прогоняя жар Хэана и приоткрывая завесу над холодным королевством, лежащим за ним. При его появлении из кустов разбегаются кролики и белки, над головой щебечут птицы, перелетая с ветки на ветку. Время от времени он натыкается на стадо оленей, щиплющих траву под каким-нибудь навесом. Увидев его, они на секунду-другую замирают, но потом понимают, что он не опасен. Утро выдалось приятным, и, вдыхая свежий воздух, Джисон чувствует, как проясняется его разум, а тело наконец снова становится его собственным. Все прекрасно и мило — до тех пор, пока откуда-то из-за спины Хаона не прилетает стрела и не вонзается в землю у его ног. Джисон резко оборачивается, с него слетает вся напускная невозмутимость, и он бросает безумный взгляд на деревья, кроны и кусты. Из тени между двумя деревьями вылетает еще одна стрела, и ему ничего не остается, кроме как издать самый нелепый сдавленный крик в своей жизни и бежать. Он бежит по лесу, петляя по извилистой тропинке, а в спину ему летят стрелы. Некоторые падают на землю у его ног, поднимая в воздух листья и грязь, другие пролетают в опасной близости от его ушей. Одна стрела даже вонзается прямо в его сумку, разрывая ткань. Все склянки вылетели бы из сумки, если бы он не подхватил ее на руки и не продолжил бежать, прижимая к себе, как драгоценного ребенка. Даже в полубессознательном состоянии он замечает это проклятое письмо, зажатое между двумя флаконами, и, не особо раздумывая, выхватывает его и засовывает глубоко в карман. — Стойте! — кричит он, обернувшись. — Стоп! Я не враг! — Конечно, это ложь, ведь он почти уверен, что за ним охотится банда альф, которые, должно быть, расположились в этом лесу, чтобы выслеживать таких омег, как он. Стрела пролетает у него над головой, едва не задев пятку. От удара он спотыкается и едва не падает лицом на землю, но каким-то чудом ему удается удержаться на ногах и развернуться лицом к нападающим. Неверный ход. Как только он оборачивается, в него летит стрела, острие которой нацелено прямо в лицо, и в этот момент тело Джисона решает его предать. Он замирает. Он как в замедленной съемке наблюдает за тем, как стрела рассекает воздух, и, как последний идиот, зажмуривается и готовится к боли. Это вообще не происходит. Проходит секунда, потом еще одна. Но лицо Джисона по-прежнему в целости и сохранности. Кровь стучит у него в ушах, когда он медленно, осторожно открывает глаза. У него перехватывает дыхание, когда он видит блестящий наконечник стрелы прямо перед собой. Еще пара сантиметров, и стрела пробила бы ему левый глаз. Это не происходит — потому что его остановило что-то другое. Рука, мускулистая и бледная, протягивается прямо перед его лицом, словно щит, пронзенный стрелой. По острому наконечнику стекает кровь, которую Джисон сначала не заметил. Его глаза расширяются от ужаса, когда он отводит взгляд от руки и поднимает голову, чтобы посмотреть на ее владельца. Его спасителя. Этот мужчина — самый красивый из всех, кого он когда-либо видел. Он похож на Феликса, у него такие же темные и длинные ресницы, что все омеги в Хэане позеленели бы от зависти, если бы увидели его, но при этом в нем есть что-то мужественное, от чего кончики ушей Джисона без всякой причины розовеют. Его волосы взъерошены, пряди небрежно спадают на лоб, а темный мех на воротнике касается подбородка, подчеркивая его легкую округлость. В целом эффект был бы поразительным, если бы не хмурое выражение лица мужчины. Он выглядит так, будто стрела, вонзившаяся ему в руку, причиняет ему огромное неудобство, и он намерен призвать к ответу Джисона. Когда он наклоняется к Хану, его раздражение рассеивается, но вместе с ним приходит кое-что еще. Насыщенный, темный аромат с нотками мяты заставляет его принюхиваться. Глаза Джисона расширяются, а колени едва не подгибаются от шока. О, нет. — Кто ты такой? — спрашивает мужчина с ноткой нетерпения в голосе. Джисон не может заставить себя ответить. Взгляд мужчины падает на грудь Джисона, он прищуривается, увидев королевский знак, и хмурится еще сильнее. — Я так и знал, — кивает он себе, словно разгадал какую-то сложную древнюю загадку. — Шпион из Хэана. Альфа. Это альфа. На губах мужчины появляется улыбка, и если раньше Джисон не был напуган до смерти, то теперь он в ужасе. — Хёнджину это понравится. О, нет.