Создание монстров.

В последний раз Минхо был счастлив или хотя бы приближен к этому эмоциональному состоянию, когда был лошадью. Или, точнее, его душа была внутри лошадиного тела. Это были чудесные времена. Целыми днями он скакал по полям и лесам, ел яблоки и сено, мучил заносчивых конюхов. Воспоминания о бесчисленных случаях, когда он пытался затоптать людей своими сильными копытами, до сих пор вызывают у него улыбку. Поначалу тот факт, что его душа ослабла настолько, что ему оставалось только стать лошадью или коровой, вызывал у него сильное негодование. Но теперь, когда он об этом думает, ему кажется, что жизнь в облике лошади была намного лучше, чем жизнь в качестве стража-альфы. По крайней мере, о животном заботились. Его уважали. Боялись. Люди действительно прислушивались к его мнению, хотя он мог говорить только с помощью ржания и фырканья. — Хотел бы я снова стать лошадью, — говорит он Чану, который перестал его слушать еще час назад. — Я бы весь день просидел в конюшне, подальше от всех, —потому что я, видимо, «надоедливая задница», — чтобы люди могли жить своей жизнью, влюбляться и забывать о том, что мы скоро умрем, если ничего не предпримем, чтобы вернуть свои силы и контроль над нашими смертными телами. Я хочу сказать, какой смысл быть человеком, иметь этот рот и произносить все эти слова, если люди тебя не слушают? — Он взмахивает руками и вздыхает, сидя напротив королевского советника. — В конце концов, ты едва ли меня слушаешь. — Я тебя слушаю, Минхо, — невозмутимо отвечает он, не отрываясь от своих мыслей, — продолжай. — Нет, не слушаешь. На этот раз за его раздражением скрывается такая острая боль, что Чан поднимает глаза. Минхо крепко скрестил руки на груди, его толстый плащ был надет так плотно, что половина лица скрывалась под меховым воротником. Если бы не слегка покрасневший нос и уши — признаки того, что он снова простудился, — он был бы похож на очень недовольную бабушку. Он расстроен, что не редкость, но очевидно, что на этот раз хмурый вид вызван не просто раздражением. Вздохнув, Чан сворачивает свитки, разбросанные по столу, откладывает их в сторону и снова поворачивается к Минхо, чтобы уделить ему все свое внимание. Чтобы показать, что на этот раз он действительно слушает, он даже снимает очки. — Ладно, — говорит он, сложив пальцы домиком на столе. — В чем проблема? Минхо тут же убирает руки со скрещенных запястий и наклоняется вперед. — Проблема в том, — говорит он, понижая голос до шепота, — что они влюбляются. Чан приподнимает бровь. Очевидно, что эта идея кажется ему нелепой. Поэтому Минхо ничего не остается, кроме как представить все имеющиеся у него доказательства в поддержку своей версии, начиная с того момента, как три дня назад он впервые застал их спящими вместе — на одной кровати. — Минхо, — говорит Чан со всем терпением, которое он может собрать в этот момент. — Если они планируют спариваться, то им необходимо спать в одной постели. Ты же не ожидаешь, что они будут делать это на… полу или на… снегу. Как это вообще возможно? Если они будут делать это на снегу, тот, кто окажется снизу, в конце концов получит обморожение и… — Хён. Они спали в обнимку на одной кровати, они явно не совокуплялись. Они просто… Хёнджин был весь… — Минхо пытается изобразить это жестами, но в итоге просто размахивает руками. В конце концов он откидывается на спинку стула и говорит: — Они обнимались. — Обнимались? — Ну знаешь, когда обнимаешь человека во сне? Но дело даже не в этом, — добавляет Минхо, прежде чем Чан успевает задуматься о том, как именно обнимаются во сне. — Дело в том, как Хёнджин смотрел на него. Минхо никогда не забудет этот взгляд. За долю секунды до того, как он отодвинул занавеску и Хёнджин развернулся, чтобы наброситься на него, Минхо успел заметить на лице Хёнджина нежность, его черты расслабились, но брови слегка нахмурились, а взгляд застыл где-то между тоской и обожанием. Сынмин спал, развалившись на Хёнджине, как будто они были знакомы не три недели, а три столетия, и, что еще хуже, Хёнджин, похоже, не возражал против того, чтобы его царственное тело было покрыто отвратительными слюнями омеги. Словно одержимый, Хёнджин собирался поцеловать вспотевшую кожу этого омеги, и каждый раз, когда Минхо об этом думал, его это ужасно раздражало. Он ожидал, что Чан отреагирует так же, скажет что-то вроде: «Это неправильно, нам нужно поговорить с Хёнджином и заставить его определиться с приоритетами». Но вместо этого он получил еще один терпеливый, слегка раздраженный взгляд. — Минхо. Душа Хёнджина сейчас находится в теле альфы. Вполне естественно, что, когда он находится рядом с омегой, его тело реагирует так, как никто из нас не ожидал. — Тогда почему наши тела так не реагируют? — Минхо указывает на них обоих. — Я не пускаю слюни, когда вижу, как этот высокомерный самозванец-омега расхаживает по дворцовым коридорам. — И это потому, что ты не замужем за ним, — объясняет Чан. — Ты же знаешь, как серьезно альфы относятся к брачным узам, как непоколебима их верность своим партнерам. Ты тоже сейчас в теле альфы, и ты ничего не чувствуешь к Сынмину, потому что твое тело знает и принимает, что он не твой партнер. Конечно, все может измениться, если у кого-то из вас начнется течка или гон, и тогда возникнут некоторые сложности… — Дело не только в том, что он в теле альфы, хён, — перебивает Минхо Чана, прежде чем тот успевает начать затянувшуюся лекцию о гоне и инстинктах. — Если бы дело было только в том, что он альфа, Хёнджин должен был бы поддаться естественному желанию спариться со своим женатым партнером; весь наш план держится на этом единственном. Вместо этого он поклялся хранить целомудрие. Это самая абсурдная вещь, которую Минхо когда-либо слышал, при жизни или после смерти, а это о многом говорит. Правило «не прикасаться». Когда Хёнджин впервые рассказал ему об этом, он чуть ли не заорал ему в лицо, ведь тот «отказался от своих планов на Сынмина, потому что он решил, что отныне и пальцем не притронется к своему мужу, пока тот не даст ему разрешения». Минхо громко расхохотался. — Ты же шутишь, да? — спросил он, вытирая слезы, выступившие в уголках глаз. Его смех оборвался, когда он увидел каменное выражение лица Хёнджина. — Ты же… шутишь, верно? Оказалось, что Хёнджин не шутил. И все, что Минхо мог делать последние пару дней, — это смотреть, сначала с нарастающим недоумением, а потом с нарастающим гневом, как его наследный принц, ключ к его выживанию, тот, кому он служил последние пять веков, ничего не предпринимает. Каждый раз, когда Хёнджин встречается с Сынмином между заседаниями совета или после ужина, он держит руки за спиной. Его костяшки пальцев часто белеют от напряжения, когда он сдерживается — один или два раза Минхо даже видел, как из-под ногтей, которыми он впивался в ладони, сочилась кровь, — но Хёнджин ни разу не протянул руку и не коснулся Сынмина. А Сынмин, верный своей мелочной натуре, никогда его об этом не просил. — Это безумие, хён. — Минхо вскидывает руки, откидывается на спинку стула и рассеянно смотрит на закрытые окна и падающий за ними снег. Сколько времени прошло с тех пор, как в этом королевстве взошло солнце? Что они вообще здесь делают, притворяясь теми, кем не являются, пытаясь возродить давно исчезнувший дом? — Полное безумие. — Минхо. — Голос Чана стал мягче, добрее. Должно быть, он тоже смотрит на снег и думает о том, что когда-то было там. — Хёнджин делает все это, чтобы он чувствовал себя в безопасности, он следует моим советам, чтобы Сынмин мог войти в естественное для него состояние течки. И если все пойдет хорошо, то, по моим расчетам, это произойдет в течение недели. Как только у него начнется течка… — Как только у него начнется течка… — Минхо бросает косой взгляд на Чана, — какие у нас гарантии, что Хёнджин не передумает? Потому что, судя по тому, как все идет, он обязательно начнет говорить о разрешении и согласии и о том, что все это не по-настоящему, пока у Сынмина течка, и все отменит. Говорю тебе, именно так он и поступит. — Хёнджин знает, что поставлено на кону, Минхо. Он наследный принц, а не деревенский парень, которого тянет к конюху. И даже если, — продолжает Чан, — он откажется от спаривания с Сынмином во время течки, у них будет больше возможностей позже. Судя по тому, как развиваются события, Сынмин начнет больше ему доверять, и они смогут спариваться, как обычные супружеские пары. Это… даже лучший способ. — Что? — Минхо почти уверен, что ослышался. — Лучший способ? Разве не ты говорил нам, что для результата нужно, чтобы Хёнджин женился на омеге, а потом вызвал течку, чтобы произошел союз альфы-омеги и мы могли вернуть свои силы? — И этот союз альфы и омеги все еще может состояться. В пророчестве говорится только о спаривании альфы и омеги, но не уточняется, что омега должна быть в течке, а альфа — в гоне. Если Хёнджин и Сынмин начнут доверять друг другу, а затем спарятся естественным образом, все получится. И… это будет более гуманно. — Гуманно? — Минхо пытается сохранять спокойствие, но по какой-то причине его голос становится на пару тонов выше, и кажется, что он кричит, как ястреб. — Гуманно? Ты хочешь проявить человечность к омеге? То, чего они не проявили к нам, когда на наших глазах вырезали всю нашу семью, все наше королевство? Что же, ты поговорил с Сынмином и передумал? Минхо просто пошутил. Застенчивый, виноватый взгляд, на мгновение промелькнувший на лице Чана, говорит ему, что на этот раз это не шутка. В оправдание Чана можно сказать, что он не собирался разговаривать с Сынмином — да и вообще с кем бы то ни было, — когда устроился на своем любимом месте в королевской библиотеке, чтобы просмотреть все официальные записи писцов с утренних заседаний совета. Как бы ему ни претило напрягать свой мозг, чтобы помогать Тайшэну, кто-то должен поддерживать порядок, пока Хёнджин, вероятно, собирает корзины с фруктами для своего любимого мужа. В отличие от Минхо, Чан не так сильно переживал из-за того, как развиваются события. Его больше волновали цели, а не средства. Тем не менее, когда Сынмин пришёл к нему, он с подозрением нахмурился. — Советник Чан, — Сынмин глубоко поклонился ему, как обычно кланяются высокопоставленным чиновникам. В тот день на нем была темно-красная мантия и черный плащ, в котором Чан сразу узнал плащ Хёнджина. Взгляд омеги скользнул по свиткам, разложенным на столе Чана, и он нахмурился, снова посмотрев на Чана. — Кажется, я пришел не вовремя. Прошу прощения за… — Нет, конечно, нет, Ваше Высочество. — Чан вскочил с места, когда Сынмин снова попытался поклониться, и указал на свободное место с другой стороны. — Не стоит беспокоиться. Пожалуйста, присаживайтесь. Поколебавшись еще несколько секунд, Сынмин, наконец, сел напротив Чана, поплотнее закутываясь в плащ. В серебристом свете люстры, висящей над их головами, его лицо казалось немного менее изможденным, чем было изначально. Тени под глазами начали исчезать, на щеках появился румянец. Здоровый. Сынмин выглядел здоровее. Снова переключив внимание на свитки, Чан спросил: — Чем я могу Вам помочь, Ваше Высочество? — С чего Вы взяли, что мне нужна Ваша помощь, советник? Может быть, я просто пришел сюда, чтобы выразить благодарность за то, что Вы спасли мне жизнь… в тот раз. Чан улыбнулся. — Ваша благодарность принята, Ваше Высочество. Но мы оба знаем, что Вы здесь не только ради этого. Вас что-то беспокоит, — добавляет он, бросая многозначительный взгляд на морщинку между бровями Сынмина, — и Вам нужна моя помощь. Так скажите мне, Ваше Высочество. Если я могу Вам помочь, обещаю, я сделаю все, что в моих силах. Сынмин вздыхает, его плечи опускаются. — Это… это из-за Хёнджина. — Хёнджина? — Вы ведь знаете о его кошмарах, да? — Когда Чан не отвечает, Сынмин наклоняется вперед, и свет люстры отражается в серебряных украшениях в его ушах. — Вы хоть представляете, что это может быть… и как ему помочь? — Он спрашивал тебя о кошмарах Хёнджина? — Минхо вскакивает со стула и начинает расхаживать по кабинету Чана. — Как он вообще… а что, если он увидел, как меняются глаза Хёнджина, и понял, что происходит? Что, если настоящий принц ему что-то рассказал? Что тыему сказал? Чан сдерживается, чтобы не прижать руку к пульсирующим вискам. Вместо этого он натянуто улыбается Минхо и просит его присесть и успокоиться. — Я сказал Сынмину то же, что мы говорим каждому слуге, стражнику и советнику в этом дворце, — отвечает он. — Что кошмары Хёнджина вызваны стрессом, что на его плечах лежит тяжкое бремя, что он переживает за своего больного отца. — И он в это поверил? — Со временем да. — Какой же он идиот. Учитывая картину, которую нарисовал для него Чан, Сынмину ничего не оставалось, кроме как поверить. Картина, на которой изображен наследный принц, потерявший мать в очень юном возрасте, чей отец борется с, возможно, неизлечимой болезнью, который с восемнадцати лет управляет целым королевством в качестве регента, — королевством, не лишенным трудностей. Чан не упустил возможности поделиться своими опасениями по поводу брака Хёнджина — не настолько, чтобы казалось, будто он обвиняет Сынмина, но достаточно, чтобы показать, что эта ситуация так же напрягала принца-альфу, как и омегу. Он хотел подтолкнуть Сынмина к осознанию того, что то, что он воспринимал как соперничество, на самом деле может быть проблемой, требующей сотрудничества. — Этот чертов омега, — ругается Минхо себе под нос. — Зачем он лезет в дела, которые его не касаются? — Хёнджин — его муж, Минхо, — напоминает Чан. — Конечно, он будет беспокоиться за него. — Беспокоиться? — усмехается Минхо. — Он не беспокоится, хён. Он пытается понять, в чем слабость Хёнджина, чтобы, когда придет время, ударить его в самое уязвимое место. — Я так не думаю, — вздыхает Чан. — Сынмин не такой, Минхо. — О, правда? И ты знаешь, какой он человек, после всего лишь одного разговора? — Да. Удивительно, но одного разговора с Сынмином хватило Чану, чтобы понять, что за человек этот омега. Конечно, он до сих пор не уверен в мотивах, побудивших его жениться на Хёнджин. Когда он попытался осторожно расспросить об этом Сынмина, тот явно затруднился ответить на важные вопросы. Однако во всех остальных отношениях Сынмин оказался гораздо более глубоким и человечным, чем можно было бы ожидать от омеги из Хэана. Вместо того чтобы уйти, получив помощь, за которой он пришел, Сынмин остался в библиотеке, чтобы поговорить. Судя по всему, его интересовало все, что связано с Тайшеном: история, география, люди, прошлое, настоящее. Больше всего его, похоже, занимали истории о былых временах, мифы о горах Чонак и лесах Квонрим, и Чан с радостью включился в роль рассказчика. — Хёнджин был прав, — сказал Сынмин в конце, когда Джиён наконец пришла, чтобы сопроводить его на ужин. — В чем, Ваше Высочество? — спросил Чан, немного удивившись, увидев легкую улыбку на губах Сынмина. Возможно, он впервые увидел, как омега из Тайшэна улыбается. — Он сказал, что если мне когда-нибудь станет скучно, я всегда могу найти Вас в библиотеке и пристать с расспросами. — Я рад, что смог Вам помочь, Ваше Высочество. — Чан поклонился Сынмину. — Если захотите послушать еще историй, Вы знаете, где меня найти. — Спасибо, советник. — С последней улыбкой Сынмин развернулся и ушел вместе с Джиён. Даже когда он давно скрылся из виду, а Чан уже дочитывал пятый свиток утренней встречи, теплое чувство, которое он оставил в душе Чана, не исчезло. — И вот почему, — заключает Чан, поправляя очки, которые чуть не слетели с его носа, — я знаю, что Сынмин не такой. Минхо застонал, проведя руками по лицу. — Сначала Хёнджин, а теперь ты — неужели я единственный во всем дворце, у кого еще работает мозг и кто не очарован омегой? Он же омега, черт возьми. Они появляются на свет, хлопая ресницами; их учат соблазнять людей улыбками и цветистыми речами с того самого момента, как они достигают совершеннолетия, а может, и раньше. Вы оба забыли из какого он королевства, что он самозванец и мы ничего не знаем о его местонахождении? Насколько нам известно, он может быть шпионом, который прямо сейчас докладывает Хэану, насколько доверчивы альфы Тайшена. — Минхо… — И даже если он ангел, спустившийся с небес, как вы оба, похоже, считаете, Хёнджину все равно нужно спариться с ним, чтобы вернуть свои силы. На случай, если вы забыли, душа Хёнджина находится в теле, которое пытается его убить! — Минхо, успокойся, — шепчет Чан, бросая обеспокоенный взгляд на закрытую дверь своего кабинета. — Как я и говорил, у Сынмина скоро начнется течка, и Хёнджин спарится с ним. И даже если Хёнджин откажется спариваться во время течки, они все равно смогут спариться естественным образом, когда будут достаточно доверять друг другу. Сынмин — неплохой человек, Минхо, и, честно говоря, я считаю, что он заслуживает уважительного отношения. — А как же мы, хён? — спрашивает Минхо, и его слова дрожат от гнева, который он пытается сдержать. — А как же наши семьи? Неужели мы все такие плохие, и поэтому так сильно страдали? Разве мы не заслуживали, чтобы к нам относились с уважением, с добротой, с человечностью? Или это то, что мы должны проявлять к другим, но никогда не требовать для себя? — Минхо… — Забудь об этом. — Минхо резко встает, чуть не опрокидывая стул, и проводит рукой по своим и без того растрепанным волосам. — Вы оба сошли с ума. Если бы я знал, что ты разжалобишься из-за ебаной омеги, я бы никогда не согласился ни на что из этого. — Когда он снова смотрит на Чана, его глаза краснеют. Более мягким шепотом он добавляет: — Лучше бы я остался мертвым. Чан тоже встает со стула. — Минхо, это не… — Да пошел ты. Не успевает Чан его остановить, как Минхо топает к двери, распахивает ее и выбегает вон. Кровь так громко стучит у него в ушах, что заглушает все остальные звуки дворца: шепот слуг, проходящих мимо, слабый металлический звон мечей во дворе, где тренируются солдаты, щебетание надоедливой синей птички, которая кружит по всему двору. Гнев пульсирует в нем, горячий и яркий, и впервые с тех пор, как Минхо ступил на землю этого проклятого королевства, воротник его мехового плаща кажется ему слишком теплым. Ему хочется проломить дыру в ближайшей стене. Ему хочется взять одну из этих картин, швырнуть ее на пол и топтать до тех пор, пока лицо на ней не станет неузнаваемым от следов его сапог. Вот где место всем этим портретам правителей-альф прошлого — под его сапогами. Должно быть, в нем еще осталась какая-то рациональность, потому что вместо того, чтобы поддаться этим безумным, но манящим порывам, Минхо молча выходит из дворца и направляется к конюшням. Ему нужно уйти, решает он. Ему нужно на какое-то время уехать из этого королевства, иначе он точно разрушит его в приступе ярости. — Минхо-щи! Он оборачивается на звук, и красная пелена, уже застилающая его взор, становится еще гуще, когда он видит фигуру, бегущую через двор к нему. Среди мрачной архитектуры Сынмин в своем ангельском белом одеянии и серебряных украшениях выделяется, как надоедливая лампа, которую кто-то забыл выключить перед сном. На нем снова один из плащей Хёнджина, королевский герб поблескивает сквозь меха, и Минхо крепко сжимает зубы, потому что почти уверен, что над ним насмехаются. — Минхо-щи, — выдыхает Сынмин, останавливаясь перед ним. Его щеки раскраснелись, как будто он бежал наперегонки, а грудь тяжело вздымается. Его карие глаза слегка расширились, как будто он сам удивился, что позвал его вот так. — Минхо-щи, я… ты занят? Минхо скрещивает руки на груди и смотрит на него сверху вниз. Это непростая задача, особенно сейчас, когда они стоят лицом к лицу и он видит, что Сынмин выше его на пару дюймов. Это его раздражает, ведь омеги должны быть ниже и слабее. — Конечно, — отвечает он, вкладывая в слова всю свою досаду, — потому что, в отличие от кое-кого, я не могу позволить себе увиливать от обязанностей и нежиться у фонтана, ни о чем не заботясь. К его удовлетворению, при этих словах Сынмин действительно съеживается, его лицо инстинктивно мрачнеет, а хватка на корзинке становится крепче. Корзинке. Взгляд Минхо устремляется на нее и сужается, когда он видит, сколько фруктовых пирожных в ней. — А, я вижу, ты снова опустошал кладовую, — насмешливо замечает он. Наклонившись ближе, он добавляет: — Скажи мне правду: в Хэане ты голодал? Для человека, родившегося в самом богатом королевстве мира, ты ешь так, будто никогда раньше не пробовал нормальной еды. — Это не… — Сынмин вздыхает и качает головой, отмахиваясь от слов протеста. Вместо этого он просто смотрит на Минхо решительным взглядом. — Прости меня. — За что? — Я извиняюсь за прошлый раз, за то, что так ударил тебя, — объясняет Сынмин. — Твои слова были обидными, я не собираюсь лгать, но это также и моя вина за то, что я отреагировал, не подумав предварительно. Я попытался взглянуть на это с твоей точки зрения, и хотя я не все понимаю, я понимаю, что ты расстроен из-за того, что я не был… тем, кем вы все хотели меня видеть. Поверь мне, если бы я мог, я бы рассказал тебе всю правду, но я… я не могу. И меня это тоже расстраивает, — его голос немного срывается, и он делает глубокий выдох, чтобы взять себя в руки. — Что я хочу сказать, так это то, что я… я хочу попытаться… понять всех здесь… получше, — протягивая ему корзинку с пирожными, он добавляет: — И это касается тебя, Минхо-щи. Минхо бросает взгляд на корзину, а затем снова смотрит на Сынмина. При виде его выжидающего взгляда он тут же презрительно усмехается. — Понять всех получше? — фыркает он, а затем наклоняется так близко, что с удовлетворением замечает, как округляются глаза Сынмина. — Слушай сюда, самозванец, — говорит он. — Может, тебе и удалось обвести вокруг пальца Хёнджина, Чана и всех остальных в этом королевстве, но если ты думаешь, что сможешь одурачить меня, то ты сильно ошибаешься. Я знаю, на что способны омеги, я знаю, что они делают. Все эти сладкие речи и трепещущие ресницы на меня не подействуют. А эти пирожные? — он бросает многозначительный взгляд на корзину. — Засунь их себе в… — Принц! Они оборачиваются на звук. Джиён, личная помощница Сынмина, бежит к ним, оставляя за собой глубокие следы на снегу, как и на ее встревоженном лице. — Принц! — Она дышит так же тяжело, как и Сынмин до этого. — Куда вы пропали? Я так волновалась! Сынмин оборачивается, чтобы ответить ей, и, как бы Минхо ни хотелось помучить его, пока тот не прольет пару слезинок, он разворачивается и уходит, возможно, впервые выбрав мир. Вскоре он обретает истинное умиротворение, ощущая запах сена и соломы, слушая стук копыт и фырканье лошадей, глядя на ряды стойл и пылинки, кружащиеся в лучах света. В это время дня в королевских конюшнях кипит работа: конюхи носятся от стойла к стойлу, наполняя кормушки сеном и водой для сотен горных лошадей, обитающих в этом здании. Увидев его, несколько работников, стоявших у входа, быстро кланяются, а один даже пытается пошутить. — Вы снова пришли проведать своего сына, сэр? Минхо быстро обрывает его, бросив на него мрачный взгляд. Однако конюх не ошибается: когда Минхо наконец оказывается лицом к лицу со своим скакуном Рю, он действительно испытывает прилив родительских чувств. Рю, вороной скакун, был его напарником с того самого дня, как двадцать лет назад Минхо забрал душу охранника-альфы. Говорят, что лошади чувствуют своих хозяев, могут видеть их душу, а не только внешность, но если эта лошадь и почувствовала какие-то изменения в душе Минхо, то ни разу не подала виду, что ей некомфортно. Она молча приняла Минхо, а Минхо, в свою очередь, принял ее. — Похоже, ты уже наелся, — замечает Минхо, глядя на пустое ведро Рю и поглаживая лошадь по гриве. — Готов прокатиться? Рю ржёт и бьёт копытом, и Минхо понимает это как «да», потому что именно так он делал, когда хотел сказать «да» — когда был лошадью. Он осторожно открывает дверь в стойло Рю, седлает его и забирается верхом, держась за поводья. Одного ощущения прочной кожи под пальцами достаточно, чтобы немного успокоиться. Наклонившись, он что-то шепчет Рю на ухо, и от этого лошадь начинает бить копытами и опасно пятиться. И вот они уже скачут галопом из конюшни, через арки, через центральный двор. Сынмин все еще стоит там, держа в руках свою дурацкую корзину, и Минхо подгоняет лошадь, слегка поворачивая ее в сторону омеги. Он испытывает немалое удовлетворение, видя, как омега вскрикивает и отшатывается, чуть не падая на свой плащ; его сердце почти поет от радости, когда корзина выскальзывает из рук Сынмина и падает на землю, раздавив половину пирожных. «Получай, самозванец!» — ликует он про себя и тут же чувствует себя ребенком из-за этого. Ну и ладно, он же не произнес эти слова вслух. Даже когда они выезжают за главные ворота дворца, Минхо не сбавляет темп, не обращая внимания на ледяной ветер, бьющий ему в лицо, и желая лишь одного — поскорее убраться отсюда. Он не чувствует вины перед Рю: к этому моменту лошадь уже привыкла к его особенностям. Минхо кажется, что, как и он сам, лошадь любит делать то, что опасно для жизни, например скакать в метель. Несмотря на сильный снегопад, Минхо уже не раз бывал в этих местах и знает дорогу в гору, все крутые повороты, которые ведут прямо к обрыву, и слишком скользкие тропы. На крутых поворотах он замедляет шаг и осторожно ведет Рю по извилистым тропам, а на скользких спусках спускается вниз и идет рядом с Рю, время от времени заговаривая с ним, чтобы отвлечь от мыслей о холоде. — Думаешь, я поступаю неразумно, Рю? — спрашивает он. Он уже третий день вне дворца, и они почти спустились с горы. Через два дня они будут в лесу Квонрим. — Как думаешь, может, мне стоит быть более… снисходительным? В ответ Рю просто качает головой, взъерошивая гриву, и Минхо сразу понимает, что это отказ. Он дает лошади морковку в награду за то, что она разделяет его настрой. — Правильно? Все с ума посходили из-за его смазливой мордашки. Для омеги он не такой уж и смазливый, знаешь ли. Он высокий, а омеги не должны быть высокими. А еще эта его манера есть — никакого этикета. Он что, вырос в сарае? А еще… Он продолжает говорить, нарушая тишину их путешествия своими гневными тирадами, которые время от времени перемежаются ржанием и фырканьем его лошади. Когда наступает ночь, он укладывает Рю под деревом, накрывает лошадь своим плащом и устраивается рядом, убаюканный мерным покачиванием и теплом лошадиного тела. Эта рутина настолько умиротворяющая, что к пятому дню после того, как они покинули Тайшен, Минхо почти забывает о причине этой импровизированной вылазки. Отчасти его хорошее настроение связано с тем, что они наконец спустились с гор Чонак и вошли в лес Гвонрим. Наступило приятное утро, деревья синхронно покачиваются, а птицы щебечут вокруг, приветствуя их по-своему. Расцветают цветы всех форм, оттенков и размеров, а вдалеке слышится журчание воды. Возможно, это ручей. Минхо направляет Рю к нему и, убедившись, что течение не настолько сильное, чтобы животное могло случайно утонуть, оставляет там лошадь. — Я сейчас вернусь, хорошо? Схожу добуду что-нибудь поесть для нас обоих. — Минхо пару раз похлопывает Рю по боку. — Веди себя хорошо. В ответ ржание и топот копыт. Да. Минхо с улыбкой уходит, петляя по лесу. Он забыл взять с собой меч, но у него есть кинжалы, все шесть, прикрепленные к поясу и сапогам. Этого должно хватить, чтобы срубить несколько веток с сочными плодами или заколоть маленького кролика, если попадется. Впрочем, судя по тому, как громко хрустят ветки под его ногами, вряд ли он встретит пугливое животное. Это фрукты и — его взгляд останавливается на нескольких кустах, спрятавшихся за гигантским дубом, — возможно, ягоды. Он как раз срывает ягоды с куста и складывает их в плащ, который использует как импровизированную сумку, когда слышит крик. Крик такой громкий, что нарушает всю мирную гармонию леса, такой пронзительный, что его невозможно спутать ни с чем другим. Ягоды падают с его плаща на землю, когда он выпрямляется и оборачивается на звук. Он хмурится и в замешательстве щурится, но когда крик раздается снова, тут же бросается в погоню. Отбросив плащ, Ли бежит, перепрыгивая и пробираясь сквозь заросли ежевики и ветви деревьев, пока не выходит на тропинку, с которой свернул ранее. Вот так. Его взгляд сразу же падает на фигуру в чёрном, которая бежит вверх по склону, прижимая что-то к груди, и пытается укрыться от града стрел. Стрелы. Минхо ругается себе под нос, подбегая к несчастному. Опять эти бандиты-беты. В этот момент в воздухе пролетает стрела, целясь в мужчину, который оборачивается, останавливается и смотрит на нее как на нечто невероятное. Минхо инстинктивно закрывает лицо мужчины рукой, и стрела вонзается в его мышцы. Ему больно, он едва сдерживает стон, но когда Минхо смотрит на источник боли, все его гневные слова слетают с губ. Это действительно мужчина, который смотрит на него широко раскрытыми карими глазами, держа в руках какие-то бутылки, одетый в темную одежду, похожую на униформу. — Кто ты такой? — спрашивает он. Его взгляд скользит по груди мужчины и задерживается на ней. — Я так и знал, — кивает он себе, складывая все кусочки головоломки воедино. — Шпион из Хэана. Если это возможно, глаза мужчины становятся еще шире. Минхо улыбается, чувствуя триумф во всех клеточках своего тела. — Хёнджину это понравится, — замечает он и улыбается еще шире, когда мужчина качает головой. — Я не… Деревья шелестят, и этот звук сопровождается едва различимым скрипом натягиваемого лука. Улыбка Минхо тут же исчезает. Он хватает мужчину за запястье и быстро тащит его к ближайшему укрытию, проклиная себя за то, что очередная стрела пролетает прямо у его уха. Они прячутся за разросшимися кустами, их лица почти полностью скрыты ветвями, нависающими над головами. Это трусость — вот так прятаться, и Минхо тихо ругается, когда его рука дергается и он снова чувствует боль. Несмотря ни на что, он продолжает сжимать запястье незнакомца, как утопающий хватается за спасательный круг. Только на этот раз утонет не он. А этот незнакомец из Хэана. — Что… что происходит? — спрашивает незнакомец, тяжело дыша, словно пробежал через весь лес. Его глаза по-прежнему широко раскрыты. Минхо приходит к выводу, что так они и должны выглядеть. — Почему они на меня нападают? — Они не нападают на тебя, — шепчет Минхо. Неужели все в Хэане такие эгоистичные? — Они нападают на всех, кто заходит в этот лес. — Кто они? — Как будто я стану рассказывать об этом такому шпиону, как ты. — Я не… — Заткнись. — Минхо сжимает запястье незнакомца так сильно, что тот едва не вздрагивает. — Прибереги свою ложь до тех пор, пока мы не выберемся отсюда. — Он оборачивается и смотрит на открытую лесную тропинку, его взгляд скользит в другую сторону. Похоже, атака прекратилась, по крайней мере пока. Не теряя ни секунды, он засовывает два пальца в рот и свистит. Звук разносится по всему лесу, заставляя птиц в панике взмывать ввысь. Через несколько секунд или даже раньше, когда бандиты придут в себя, они снова нападут на них и, возможно, на этот раз добьются успеха. Но ему нужно всего несколько секунд. Поправка: его лошади достаточно нескольких секунд. Из темноты леса выскакивает Рю, могучий конь, от топота копыт которого земля слегка вздрагивает. Он останавливается прямо рядом с незнакомцем у куста и даже слегка пригибается, чтобы тому было удобнее забраться в седло. Благодарно улыбнувшись коню, Минхо обхватывает незнакомца за пояс и взваливает его на спину Рю. — Подожди… подожди… — незнакомец пытается прижать сверток к груди, но из него выпадают и катятся в кусты несколько бутылок. — Мои флаконы, я не могу… — Заткнись и перестань сопротивляться, — шипит Минхо ему в ухо, бесцеремонно забрасывая незнакомца на лошадь и взбираясь следом, прежде чем тот успевает спрыгнуть. — Хочешь сохранить склянки или свою жизнь? — спрашивает он, обхватывая незнакомца за талию, чтобы взять поводья. — Если первое, дай мне знать. Хёнджин будет очень рад, если я куплю у него труп шпиона, пронзенный стрелами. — Говорю тебе, я не… Не успевает он договорить, как Минхо пришпоривает Рю, и они срываются с места так быстро, что за считаные секунды преодолевают атакованный участок леса и уносятся прочь от бандитов. Ветер развевает его волосы, и он улыбается — возможно, отчасти потому, что впервые у него появились доказательства его многочисленных подозрений. — Можешь ехать чуть помедленнее? — слабым голосом спрашивает незнакомец, прикрывая рот рукой. — Кажется… кажется, меня сейчас стошнит. Минхо ослабляет поводья, чтобы Рю скакал немного быстрее. В ответ на эту абсурдную просьбу он предупреждает: — Если ты посмеешь блевануть на мою лошадь, я лично разорву тебя на куски и скормлю ему. — Лошади — вегетарианцы, — доносится приглушенный ответ, и Минхо громко смеется. — Только не в Тайшэне, — наклонившись, он подносит губы к уху незнакомца и самым угрожающим тоном шепчет: — Здесь все — монстры.

***

Руки Чанбина не дрожат, когда он стучит в закрытую деревянную дверь. — Наложница Кан? Я пришел с подарком от Его Величества. — Подарок? — доносится из-за двери веселый, ласковый голос. — Заходи. Глубоко вдохнув, Чанбин натянуто улыбается дежурному охраннику в коридоре и, протянув руку, открывает дверь. Внутри покоев наложницы Кан — нынешней фаворитки короля — все так, как он и ожидал: воздух пропитан приторным, удушающим запахом духов, яркие цветы в вазах, со вкусом расставленных на шкафах и возле колонн, красочная ширма с изображением живописного, хоть и немного причудливого пейзажа. Перед четырехстворчатой ширмой сидит наложница Кан. На столе перед ней разложены заколки для волос, гребни и масла. Рядом с ней двое слуг втыкают драгоценности в ее волосы, уложенные в традиционной манере. Из-за этого она выглядит старше своих лет, но по тому, как она оживляется, увидев его, он понимает, что ей едва ли больше двадцати. Она служит королю уже пять лет. — О, Чанбин, это ты! — восклицает она, как будто они лучшие друзья и она ждала его прихода. За последние пять лет они, должно быть, разговаривали всего пять раз. — Ох, присаживайся! Что на этот раз прислал мне Его Величество? Новую заколку для волос? О, неужели это одна из тех дерзких штучек, которые сейчас в тренде? Я также хотела купить новый халат, надеюсь, он… Ее слова обрываются, когда она видит поднос, который Чанбин осторожно ставит на ее и без того заставленный стол. — …это чай. — Она натянуто улыбается, глядя на чашку; Чанбин знает, что она пытается скрыть гримасу. — Его Величество прислал мне чай в подарок? — Да, госпожа Кан. — Чанбин склоняет голову в поклоне, а затем выпрямляется и садится на пятки. — Но это не просто чай, — быстро добавляет он, торопясь произнести эти слова, пока его не охватило чувство вины. — Этот чай сделан из листьев очень редкого цветка, который растет только на окраинах очень… далекого королевства. — Чем дольше он смотрит на ожидающее лицо госпожи, тем сильнее слабеет его решимость. Она так молода. — Обычно его принимают перед сном, чтобы расслабиться, но если принять его перед… перед любым любовным актом, он также помогает справиться с болью. — Это помогает от боли? — на лице наложницы вспыхивает надежда, и она протягивает руку, чтобы взять фарфоровую чашку. Поднеся ее к лицу, она принюхивается. — Как приятно пахнет. — Да, — отвечает Чанбин, сжимая пальцы на коленях, и его улыбка становится натянутой. — Его Величество особо просил, чтобы Вы выпили это перед тем, как… перед тем, как Вы встретитесь с ним сегодня вечером. — Его Величество такой заботливый, — бормочет она. Когда она снова обращается к нему, в ее голосе звучит неподдельная теплота. — Пожалуйста, передай мою благодарность Его Величеству, Чанбин. И, пожалуйста, заходи ко мне, когда будет время. Мне так скучно сидеть здесь весь день в ожидании, пока Его Величество пригласит меня в свои покои. Мне бы не помешала компания. — Конечно, госпожа Кан. — Чанбин кланяется так низко, что его лоб почти касается пола. Когда он поднимает голову, госпожа уже допивает из чашки. Чувство вины и облегчения тесно переплетаются в его сердце, и каждое из них отчаянно пытается вытеснить другое. Прежде чем она успевает заговорить с ним и одарить очередной невинной, полной надежды улыбкой, Чанбин уходит. Он выпрямляется, открывает дверь и закрывает ее за собой. Охранник в коридоре кивает ему, он кивает в ответ и идет обратно тем же путем, что и пришел. Раньше у него не тряслись руки, но теперь они дрожат. Ему кажется, что если он посмотрит вниз, то увидит, как кровь покрывает его ладони и стекает на пол. Каждый его вздох, каждый шаг, само его существование теперь запятнаны преступлением, которое он только что совершил. Как только он выходит из дворца и ступает на узкую дорожку, огибающую здание, кто-то хватает его за руку и тащит на другую тропинку, обсаженную кустами. Эта тропа уже и темнее, но даже в полумраке лицо Феликса словно светится изнутри, когда он смотрит на Чанбина. — Ну что? Как все прошло? — Его карие глаза сверкают в предвкушении. В безумии. — Она выпила? Чанбин сглатывает, его пальцы сжимаются в кулаки. — Да, — выдыхает он, и этот вздох такой же тяжелый, как тяжесть в его желудке. — Да, она выпила. — О, это хорошо, это очень хорошо. — Феликс беззвучно хлопает в ладоши, его лицо сияет от удовольствия. Должно быть, он надеялся на такую же реакцию от Чанбина, но, увидев мрачное выражение лица Беты, его улыбка меркнет. — Что случилось? Он выглядит смущенным. Чанбин едва сдерживает смех. — Что случилось? — Он моргает, чтобы смахнуть слезы, и проводит руками по волосам, а потом хватает себя за голову. — Что… Феликс, ты только что… я только что убил молодую девушку. Она выпила весь чай, и к утру она будет мертва. Из-за меня. Из-за тебя, Феликс. — Он инстинктивно хватает Феликса за руки и сжимает их так крепко, словно хочет заставить его почувствовать хотя бы часть той боли, которую он причиняет другим. — Феликс, — шепчет он, и, наверное, он сошел с ума, потому что, несмотря на все, что произошло, какая-то его часть хочет, чтобы Феликс продолжал быть омегой, который хлопал ресницами и хихикал. — Феликс, пожалуйста… прекрати это. — Ой, да заткнись ты. — Феликс вырывается из его хватки с выражением крайнего презрения на лице, а затем хватает Чанбина за челюсть и притягивает к себе. — Единственный, кому нужно останавиться, — это ты, — отвечает он, и его взгляд больше не сверкает, когда он скользит по лицу беты. — Перестань вести себя так, будто тебе вдруг стало не все равно, что происходит с омегами. Супруга Кан — омега, король Хэана — омега; такая мразь, как ты, не должна беспокоиться о том, умрут они или выживут. Единственный, о ком тебе стоит беспокоиться, — это твой дорогой друг Чонин, который умрет очень скоро, если ему не дадут противоядие от яда, который распространяется по его телу. Ты этого хочешь? — Нет, нет… конечно нет… Чонин… — Вот поэтому, если ты хочешь, чтобы Чонин остался жив, делай, как я говорю, хорошо? — спрашивает Феликс, ослабляя хватку на челюсти Чанбина и инстинктивно запуская пальцы в его волосы. Всего неделю назад он точно так же проводил ночи, перебирая пальцами волосы Чанбина, улыбаясь, когда бета притягивал его к себе, целовал и заставлял чувствовать, что единственное место, где он должен быть, — это его объятия. Всего неделя, но как же давно это было. — Если тебе от этого станет легче, — добавляет он, и Хаон понимает, что он имеет в виду, — то, что ждет наложницу Кан после смерти, гораздо, гораздо лучше того ада, в котором она жила последние пять лет. Со стороны может показаться, что наложницы — самые счастливые люди на свете, ведь они пользуются благосклонностью стольких влиятельных людей, имеют доступ к самым дорогим украшениям, самой мягкой одежде и лучшим слугам в обмен на несколько ночей секса, но на самом деле каждая наложница мечтает о смерти. Быстро и безболезненно. Это самое близкое к спасению, что они могут себе представить, а ты только что спас госпожу Кан. Чанбин моргает, по его щеке молча скатывается одинокая слеза, и Феликс инстинктивно вытирает ее большим пальцем. От этого зрелища у него что-то сжимается в груди. Он сомневается, что Чанбин испытывал чувство вины за то, что предал его, но когда дело дошло до отравления наложницы, которую он едва знал, он плачет? Разве это справедливо? Он убирает руку с щеки Чанбина и снова хватает его за запястье. На этот раз хватка крепче, и всё его раздражение чувствуется в каждом движении пальцев. — Пойдем, — только и говорит он, прежде чем развернуться и выйти из дворцового комплекса, волоча за собой бету. Бета-стражник и омега, гуляющие вместе так поздно вечером, — обычное зрелище. Одно из преимуществ жизни омеги в Хэане, помимо множества других, заключается в том, что никто и глазом не моргнет, если увидит, как ты бродишь по темным улицам. Феликс так часто бывает во дворце, что его даже не замечают, когда он проходит мимо главных ворот. Стражники, если они вообще удосуживаются взглянуть, видят лишь красивого наложника-омегу, которого стражник провожает обратно в его развлекательный дом после того, как он обслужил другого высокопоставленного чиновника. Все складывается в пользу Феликса: в это время на улицах тихо, большинство омег заняты ночным рынком, и, хотя он внимательно следит за тем, что происходит вокруг, Ли уверен, что за ними никто не следит. Ни у кого нет причин следить за ними. Все складывается в его пользу — до тех пор, пока он не возвращается домой. Можно с уверенностью сказать, что его сердце на мгновение замирает, а затем камнем падает в желудок, как только он видит пустую кровать. — Чонин! — кричит Чанбин у него за спиной, не теряя времени, подбегает и опускается на корточки рядом с телом, лежащим лицом вниз у стены. — Чонин! Чонин, очнись! Чонин! Феликс, помоги ему! Сейчас Феликса меньше всего волнует помощь Чонину — охраннику-бете, которого он использовал, чтобы заманить Чанбина. Словно в тумане, он подходит к пустой кровати, и в голове у него крутится Нет, нет, нет, нет, пока он смотрит на смятые простыни, полупустые флаконы и разорванные цепи. Разорванные цепи. Он вздыхает, протягивает руку, чтобы взять металлические цепи, и рассматривает их оплавленные края. Конечно. Он снова смотрит на флаконы, берет пару штук и принюхивается к содержимому. Конечно. В ту же секунду, как он понимает, в чем дело, его взгляд устремляется на Чонина, который едва в сознании из-за потери крови и яда в венах. Конечно. Чонин. Единственный, кто оказался настолько глуп, чтобы помочь такому, как Джисон. Должно быть, наследный принц даже не использовал свою власть, чтобы заставить его это сделать. Одного упоминания о Сынмине и Тайшене было достаточно, чтобы он приполз на коленях, как собачонка. Феликс крепко сжимает цепи в пальцах, позволяя металлу впиваться в нежную кожу ладони, пока не становится больно, а затем бросает их на кровать и подходит к лежащему без сознания Чонину. Чанбин держит его на руках, пытаясь привести в чувство, и при виде его беспомощного лица, залитого слезами, гнев Феликса разгорается еще сильнее. — Отойди. — Он бесцеремонно отталкивает Чанбина, заставляя его отпустить друга. Но прежде чем тело Чонина снова падает на пол, Феликс хватает его за воротник халата и прижимает к стене, чтобы тот не упал. Чанбин тут же бросается к нему, чтобы оттащить. — Что ты… — ЗАТКНИСЬ! — крик Феликса разносится по округе. Звук такой резкий и громкий, что, если бы они не находились в заброшенном районе на окраине города, все омеги в радиусе километра проснулись бы от этого звука. Чанбин тут же замолкает — не потому, что его лишила дара речи ярость Феликса, а потому, что этих двух слов оказалось достаточно, чтобы заставить его подчиниться. Но это еще не все. Он не может пошевелиться… хотя такого не должно быть. Феликс приказал ему только «заткнуться», а не оставаться на месте, но Чанбин застыл как вкопанный, словно из него высосали всю энергию. Феликс пару секунд смотрит на его оцепеневшую фигуру, а затем снова переключает внимание на Чонина. Что бы ни происходило с Чанбином, это может подождать. Он засовывает руку в карман халата, достает пузырек и одной рукой открывает его. — Выпей это, — говорит он, прижимая крышку к пересохшим губам Чонина и выливая все содержимое. Тело беты содрогается один раз, другой, а затем раздается хруст костей, встающих на место. Феликс откидывается на пятки, держа в руках пустые склянки, и с нетерпеливым выражением лица наблюдает за тем, как тело Чонина исцеляется: срастаются все ребра и лодыжка, которую сломал Су Чжэнь, затягиваются все раны и порезы на лице и руках, из его вен уходит весь яд. К тому времени, как зелье подействовало, Чонин выглядит как новенький: кожа гладкая и сияющая, все раны зажили, все кости на месте и целы. Его глаза приоткрываются, и первое, что он видит, — это фигура рядом с Феликсом. — Чанбин-хён? Феликс щелкает пальцами перед его лицом, чтобы привлечь его внимание. — Эй, посмотри сюда. Ты помнишь, кто я? Чонин хмурится. Ему требуется некоторое время, чтобы узнать его, — вероятно, потому, что его взгляд постоянно возвращается к Чанбину, — но в конце концов он его узнает, и его глаза расширяются. — Ты… ты… — Да, я знаю. У меня нет ни времени выслушивать твои ругательства, ни терпения, чтобы все тебе объяснять. И я не хочу слышать от тебя никаких объяснений, — добавляет Феликс, когда Чонин открывает рот, чтобы возразить. — Я знаю, что ты помог Джисону сбежать, так что даже не пытайся отрицать. Теперь я хочу, чтобы ты привел его обратно из Тайшэна. Произнося эти слова, Феликс окутывает Чонина своими феромонами, которых так много, что сам воздух наполняется его сладким ароматом. Будучи омегой, он не знает, как на самом деле пахнут его феромоны. Его прошлые клиенты в основном описывали их как вызывающие привыкание, что не очень-то помогает. Он знает только то, что, когда омега использует свою силу на бете, тот чувствует запах ее феромонов, ощущает их вкус на языке, чувствует, как они щекочут ноздри, как они струятся по венам, словно мед. Это сладкое, едва уловимое воздействие делает разум беты таким податливым, таким легко управляемым и внушаемым. Таким легким для подчинения. И сейчас Феликсу нужно, чтобы Чонин был на его стороне, пусть даже только в бою. На секунду, прежде чем отдать зелье Чонину, он задумался, не стоит ли поручить это задание Чанбину. Но как только он об этом подумал, в груди снова возникло знакомое чувство — смесь тоски и разочарования, которую он всегда испытывает, глядя на Чанбина. Какая-то его часть знала, что Чанбин рано или поздно предаст его, с самого начала, но другая его часть, глупая, хотела верить во всю ту ложь, которую плел для него бета. Сказки о далёком королевстве, обещания будущего, в котором он сможет жить так, как захочет. Даже когда Су Чжэнь сказал ему правду, какая-то глупая часть сердца Феликса отказывалась верить, что человек, который всегда так нежно обнимал его и наряжал перед уходом, способен на такую… жестокость. Он знает, что Джисон уехал в Тайшэн, и какая-то его часть хочет отправить Чанбина, чтобы тот притащил его обратно, сюда, где его место. Но прежде чем он успевает принять решение, эта глупая часть его останавливает. Он хочет видеть страдальческое выражение на лице Чанбина днем и ночью; хочет видеть, как оно искажается от ярости, омрачается печалью, застилается слезами. Он не готов выпустить Чанбина из виду — по крайней мере, пока. Но ему нужно вернуть Джисона. Генерал Су Янь, советник Инь, советник Ли, советник Ян — он устранил все препятствия на пути Джисона к трону, последним из которых был сам король. Если сегодня все пройдет хорошо, то и он умрет через неделю, и тогда Джисон должен быть здесь, в Хэане, чтобы самому занять трон. В противном случае все, чего Феликс добился до сих пор, пойдет прахом. — Бета, — обращается он к Чонину, у которого на лице то самое ошеломленное, ожидающее выражение. Пот стекает по лицу Феликса, напоминая ему, что контролировать двух бет одновременно выходит за рамки его возможностей; тем не менее, он преодолевает это. — Я хочу, чтобы ты вернулся в дворцовый комплекс, веди себя так, как будто ты был в отпуске. Ничего не говори о том, что здесь произошло: о том, что ты видел, что ты слышал, через что ты прошел. Через пару дней Его Величество отправит в Тайшэн посланника, чтобы выяснить, есть ли у «наследного принца» ребенок. Я хочу, чтобы ты вошел в состав этого посольства. Когда ты прибудешь в Тайшэн, я хочу, чтобы ты нашел Хан Джисона и привез его сюда, в Хэан. Понятно? — Да, конечно, — кивает Чонин, на его лице застыло выражение постоянного недоумения. Он хмурится, глядя на Чанбина, как будто забыл что-то очень важное и пытается вспомнить. — Но он наследный принц, — замечает он, снова посмотрев на Феликса. — Что, если он откажется поехать со мной? Ах. Точно. Феликс на мгновение прикусывает нижнюю губу, размышляя, как обойти тот факт, что Джисон вполне может подчинить себе разум Чонина и отменить его приказ. В конце концов, они оба омеги, а Чонин — бета, и его разум для них — не более чем глина, с которой можно играть. Через несколько секунд Феликс находит ответ. Он быстро выдвигает один из ящиков стоящего рядом шкафа, достает свиток пергамента, чернила и перо и приступает к делу. Берет перо, обмакивает его в чернила и пишет небольшое, но важное письмо. Как только Джисон его прочтет, ему ничего не останется, кроме как бросить все дела и бежать обратно к Хэану, к нему. Как только чернила высыхают, Феликс складывает пергамент и отдает его Чонину. — Если наследный принц откажется возвращаться, передайте ему это, — приказывает он с милой улыбкой на лице. — И скажите, что его сестра скучает по нему. Очень, очень сильно.