Создание монстров.

Впервые в жизни Джисон понимает, что в его нынешнем положении виноват только он сам, потому что о чем он только думал? О чем он думал, когда безоружный и неподготовленный вошел в Гвонримский лес, имея при себе лишь сумку с зельями, половину которых он, вероятно, потерял? О чем он думал, когда в одиночку сбежал из Хэана, не имея рядом никого, даже раненого слуги-беты, который мог бы его защитить? Даже если бы ему удалось освободиться от цепей, ему следовало остаться в том доме, дождаться возвращения Феликса и потребовать от него объяснений его абсурдного, граничащего с психозом поведения. Даже если бы ему удалось сбежать из этого дома и проникнуть во дворец через потайной туннель, ему следовало сначала пойти к отцу. Королю Хэана, защитнику всех омег. Ему следовало все рассказать отцу, вымолить у него прощение и понести любое наказание. Что угодно, любой из этих сценариев был бы лучше той реальности, в которой он оказался сейчас. Реальности, в которой его схватил альфа и он, скорее всего, умрет в ближайшие два часа. Или меньше, если у альфы будет особенно плохое настроение, а судя по всему, так оно и есть. О чем он думал? Джисон зажмуривается, крепко прижимает к груди изорванную сумку и поджимает губы, чтобы не закричать. Кровь стучит в ушах в такт стуку копыт лошади, несущейся по лесу. Ветер хлещет его по лицу, резкий и колючий, и от каждого прыжка лошади он вздрагивает так, что кажется, будто кости хрустят под кожей. Учитывая, как Джисон сидит — ноги свисают с одной стороны, а с другой его удерживают только руки альфы, — вероятность того, что он упадет и его череп раздавят копыта зверя, настолько высока, что, несмотря на все тревожные звоночки в голове, Джисон сжимает руку в кулак и накрывает ею руку альфы. Если случится худшее, по крайней мере, он утянет их обоих за собой (будет надеяться). Они скачут еще долго, даже после того, как оставляют позади бандитов и их стрелы. Альфа не сбавляет темп, заставляя лошадь скакать все быстрее и быстрее, петляя между деревьями, которые словно по волшебству появляются у них на пути. Каждый раз, когда Джисон набирается смелости открыть глаза и выглянуть, он видит, что они вот-вот врежутся в гигантский дуб или сосну, и снова зажмуривается и молится Хаону. Но, конечно, они не врезаются. Мимо проносится лес — размытое пятно зелени и коричневого, с редкими розовыми, красными и белыми вкраплениями. В тот момент, когда Джисон задается вопросом, не собирается ли альфа гнать их до самого края света, они замедляют ход. А потом, наконец, милосердно, остановливается. Тело лошади вздрагивает под ним — как и тело, прижатое к нему вплотную. Сердце Джисона все еще колотится со скоростью сто миль в час, а шум в ушах никак не стихает. Когда ему наконец удается открыть глаза, его снова охватывает страх, когда он видит, что альфа смотрит на него с мрачным выражением на бесспорно красивом лице. Джисон сглатывает, облизывает губы, не в силах подобрать слова. Каждый его вздох сопровождается дрожью, лицо пылает. — Я… — Отпусти. Джисон моргает. — А? — Отпусти, — повторяет альфа, его голос звучит напряженно от раздражения, — сейчас же. Джисону требуется несколько секунд, чтобы понять, о чем говорит альфа. Когда он понимает, глаза округляются. Его рука сжимает ткань плаща альфы так сильно, что костяшки пальцев белеют. Он тут же отпускает ткань. — Точно. Извини, что… Его частичное извинение остается без внимания. Как только Джисон убирает руку, альфа отпускает поводья и слезает с лошади. Теперь все его внимание сосредоточено на животном. — Слезай, — приказывает он с легким упреком в голосе, проводя рукой по вспотевшей гриве. — Рю долго нас вез, ему нужно воды и отдых. Джисон тоже не хочет оставаться ни секунды на спине этого чудовищного зверя, но, когда он оглядывается, ему кажется, что слезть с лошади так же невозможно — и так же смертельно опасно, — как прыгнуть со скалы. Земля слишком далеко. — Я не могу, — признается он, качая головой. — Я сломаю ногу, если прыгну отсюда. Это невозможно. — Я считаю до трех. — Альфа даже не смотрит на него. — Если ты не спустишься, я сам переломаю тебе обе ноги. Джисон сглатывает. — Подай мне хотя бы руку! Как я могу… — Раз. — Послушай, я никогда… — Два. — Тогда просто подержи вот это! — Джисон протягивает альфе свою порванную сумку. — Я спущусь, клянусь, я спущусь. Просто подержи это. Альфа смотрит на него, его взгляд на мгновение задерживается на лице Джисона, а затем опускается к сумке. Вздохнув и закатив глаза, он выхватывает сумку из рук Джисона и ловко ловит две фляги, которые выпадают из порванного мешка. Теперь, когда руки свободны, Джисон прижимает ладони к седлу и готовится к прыжку. Если не считать тех провальных попыток королевского наставника научить его верховой езде, Джисон ни разу не садился на лошадь самостоятельно — и уж тем более не слезал с нее. Если бы ему понадобилось куда-то поехать в Хэане, его паланкин был бы готов в мгновение ока. Он садился на лошадь только по ночам, когда Сынмин приходил, чтобы отвезти его обратно во дворец после очередной очередной выходки. Несмотря на недовольный вид, бета всегда был осторожен, помогая Джисону спешиться, и уверенно и крепко обнимал его, пока нес в его покои. Когда Джисон смотрит на лужайку, он на мгновение видит там Сынмина, который протягивает к нему руки. «Прыгайте, ваше высочество,» — как будто говорит он. «Я вас поймаю.» И тут Джисон находит ответ на свой предыдущий вопрос. О чем он думал, когда пришел сюда вот так? Все просто. Он думал о Сынмине. — Три… Джисон прыгает. Приземление… не задалось. Ботинки, которые он стащил у того бедолаги-беты в Хэане, оказались ему велики, а подол униформы — на два дюйма длиннее, чем нужно. Едва коснувшись земли, он поскользнулся, подвернул лодыжку и рухнул на лесную подстилку жалкой кучкой. Он вскрикнул от боли, на глаза навернулись слезы, а лодыжка заныла так, что его чуть не стошнило. Что-то с глухим стуком и звоном падает на землю рядом с ним, и, подняв глаза, он видит, что альфа уже взял поводья и ведет его лошадь в неизвестном Хаону направлении. — Даже не думай сбежать, — звучит предупреждение, которое витает в воздухе даже после того, как альфа исчезает за поворотом в лесу. Джисон усмехается, обхватив пальцами ушибленную лодыжку. Куда он вообще побежит в таком состоянии? Смаргивая слезы, он тянется к своей сумке, подтаскивает ее ближе и начинает перебирать оставшиеся склянки. К счастью, у него еще остались средства, подавляющие жар, одна склянка сумеречного корня и почти все ингредиенты для приготовления новых средств. Не хватает только синей валериановой смолы — основного ингредиента для его средства, — а также двух склянок «Вдовьего огня», которые он сохранил. Ну что ж, его организм и так вырабатывает достаточно адреналина. И как раз в тот момент, когда он думает, что забыл взять самое необходимое зелье, его пальцы сжимают маленький пузырек с бледно-голубой жидкостью. Ах. По его губам расплывается усталая, но довольная улыбка. Исцеляющие капли. Держа пузырек в одной руке, он быстро стягивает ботинок с правой ноги и задирает штанину. Как и ожидалось, лодыжка уже опухла, и с каждой секундой кожа краснеет все сильнее. Возможно, растяжение, а может, и разрыв связки. Он прикусывает губу и осторожно наклоняет пузырек над лодыжкой, так, чтобы несколько капель упали прямо на ушиб. Первые пару секунд — это сплошная агония, как будто жидкость просочилась сквозь кожу и прожгла огненную полосу в мышцах, но как только первая боль проходит, начинается исцеление. Его тело восстанавливается, мышцы укрепляются, кожа возвращается к своему обычному цвету. — Как ты это сделал? Джисон вздрагивает, его улыбка меркнет, когда он поднимает глаза и видит альфу всего в нескольких шагах от себя. На лице у того выражение крайнего недоверия и изумления, когда он смотрит на зажившую лодыжку. — Твоя нога. — Он хмурится все сильнее, придвигаясь ближе, и тянется к кинжалу, висящему у него на поясе. — Как ты… — В мгновение ока он выхватывает кинжал и направляет его прямо в лицо Джисону. — Что это за колдовство? Говори, шпион из Хэана, или лишишься голоса навсегда. По всем законам жанра, Джисон должен быть в ужасе. Альфа, направив кинжал ему в лицо, готов в любой момент вонзить его. Однако его собственный страх отступает на задний план, когда он смотрит на лицо альфы и видит страх. Его отголосок мгновенно исчезает, но Джисон понимает, что альфа был напуган, пусть и на мгновение. Верно. На протяжении всей истории человечества алхимия омег была для альф загадкой — чем-то, что они изо всех сил пытались понять, но держались от этого подальше, когда не могли. — В последний раз повторяю, — отвечает Джисон, не сводя глаз с лица альфы, — я не шпион из Хэана. — Пауза. — Я целитель. — Целитель, говоришь? — Минхо делает шаг вперед. — А что делает целитель в Квонриме в форме королевской гвардии Хэана? Джисон опускает взгляд и прикусывает губу, чтобы сдержать ругательство, которое чуть не срывается с языка, когда он замечает королевский герб на униформе прямо над сердцем. «Думай», — приказывает он себе. «Думай.» — Я стащил эту форму у охранника, — признается он, возможно, впервые говоря правду. Он знает, что альфа с нетерпением ждет объяснений, и дает их. — Я работал целителем в Хэане, в королевском дворце, в семье одного чиновника. После женитьбы наследного принца дела пошли… не очень хорошо. Особенно для нас, бет. Я долго планировал побег и прошлой ночью наконец-то смог это сделать. Я слышал… я слышал, что альфы дают приют таким же бродягам, как я, бетам, так что… Он замолкает, предпочитая смотреть на альфу со всей надеждой, которой на самом деле не питает. Выдать себя за бету, спасающегося бегством от омег из Хэана, — гораздо лучший план, чем его первоначальная идея, которая заключалась в том, чтобы проникнуть в Тайшен под видом Хаона и таким же образом вывести Сынмина. Хвала Хаону за то, что он прислушался к советнику Вану, когда тот рассказывал ему о бетах, которым удалось сбежать из Хэана и найти убежище в Тайшэне. Если честно, это просто смешно. Кто в здравом уме покинет Хэан и отправится в Тайшэн в поисках спасения? Джисон не сомневается, что, когда эти беты доберутся до Тайшэна, их будут жестоко пытать, сжигать на кострах, а потом, скорее всего, съедят. Кто знает, на что способны эти альфы, варвары до мозга костей. Альфа, о котором идет речь, по крайней мере, выглядит озадаченным. — Ты бета? У Джисона на секунду замирает сердце. Но он сохраняет невозмутимое выражение лица. — Разве я не похож на бету? В ответ альфа хмурится еще сильнее. Он засовывает кинжал обратно за пояс, но как раз в тот момент, когда Джисон думает, что опасность миновала, альфа пригибается к нему и снова лишает его дара речи. Темные глаза альфы скользят по его лицу, задерживаясь на шее, и Джисон замирает, как статуя, не смея поднять взгляд на лицо альфы. Но это становится невозможным, когда рука обхватывает его челюсть и заставляет повернуться к нему. Пальцы впиваются в его щеки, слегка сжимая их. Не успевает Джисун пискнуть в знак протеста, как альфа наклоняет его голову в сторону и прижимается к его шее. Пальцы Джисона сжимаются в кулаки, лежащие на земле, он изо всех сил цепляется за траву и грязь. «Успокойся», — говорит он себе. — «Успокойся. Успокойся». Он принял подавители, принял зелье, которое препятствует выделению феромонов. Если не считать его хрупкого телосложения и неземной красоты, с которыми он ничего не может поделать, никто не примет его за омегу. Пока что он не пахнет как омега. Однако то, что он не пахнет как омега, не отменяет того факта, что с физиологической точки зрения его тело — тело омеги, созданное для того, чтобы реагировать на феромоны Альфы. Его тело может и не источать собственный запах, но когда его окутывает аромат кедрового дерева с нотками шалфея, сохранять нейтралитет становится непросто. Он понимает, что делает альфа, используя свой собственный запах, чтобы влиять на его поведение. Бета не чувствует запаха ни альфы, ни омеги, если только они не используют свои способности. Поэтому Джисон должен уметь сохранять невозмутимость, если хочет, чтобы его маскарад в роли беты сработал. Должно быть, ему это каким-то образом удалось, потому что после нескольких мучительных минут, в течение которых альфа обнюхивал его шею, как бешеный волк, он наконец отстранился и опустил руку. — Что ж, — говорит он, выпрямляясь, — кем бы ты ни был, целитель или шпион, бета или омега, ты будешь принят при дворе Тайшэна. Моя задача лишь в том, чтобы… — он обводит взглядом разбросанные по земле фляги, а затем снова смотрит на него, — доставить тебя к Его Высочеству Хван Хёнджину. При упоминании этого имени в сердце Джисона тут же вспыхивает страх. Его почти-муж, наследный принц Тайшэня, самый жестокий из всех. Тот, на ком женат Сынмин, — напоминает он себе, когда страх едва не заставляет его повернуть назад. Тот, от кого, вероятно, страдает Сынмин. Тот, от кого он должен спасти Сынмина. — Спасибо, — бормочет он, поднимаясь на ноги. — Пока не за что, — отвечает альфа, глядя на него сверху вниз, словно на лесного жука, ползущего по его штанине. — До Тайшэня еще несколько дней пути. Если ты замерзнешь насмерть в дороге, я не виноват. — Я не замерзну. — Джисон подбирает свой порванный рюкзак, чувствуя и демонстрируя решимость, которой у него никогда раньше не было. — Я целитель, я не позволю никому из нас умереть во время путешествия. Минхо усмехается, качает головой и уходит. — Если хочешь, — окликает его Джисон, заставляя остановиться, — я могу позаботиться и об этом. — Он кивает на руку альфы, из которой все еще торчит стрела. — Должно быть больно. И это я виноват, что ты так пострадал. — Это? — Альфа хмурится, глядя на свою руку, словно совсем забыл о торчащей из нее стреле. Не говоря ни слова, он хватает стрелу за наконечник, ломает его и бросает на землю. А что с оставшейся частью? Он без труда вытаскивает ее из руки, даже не поморщившись. — Это? — На его губах появляется ухмылка, когда он поднимает руку, чтобы Джисон мог ее рассмотреть. Кровь толстыми струйками льется из раны, которая кажется такой глубокой, что ее уже не залечить. Однако через пару секунд кровотечение останавливается, и Джисон, приоткрыв рот, смотрит, как рана затягивается — быстрее, чем это сделали бы его целебные капли. Верно. Как он мог забыть? Альфы могут исцелять себя сами. Именно это делает их такими смертоносными в бою. — Прибереги свои фокусы для себя, бета, — альфа фыркает, глядя на сумку и на то, как у Джисона отвисла челюсть. — Единственному, кому здесь грозит смерть, — это тебе. С этими словами он разворачивается и уходит, оставив Джисона стоять посреди чего-то похожего на лесную поляну. Схватив сумку и натянув на лицо нейтральную маску, Джисон следует за альфой, потому что у него нет другого выбора. Ему нужно добраться до Тайшэна, и этот альфа с его раздраженным видом и немного странным поведением — его лучший шанс. Если, конечно, он не погибнет в пути.

***

На третий день их совместного путешествия один из них действительно выглядит на грани смерти, и, что удивительно, это не Джисон. — Ты… все в порядке? Едва Джисон успевает закончить вопрос, как альфа чихает так громко, что даже лошадь вздрагивает. Они уже далеко в горах Чонак, преодолевают опасные перевалы, которые с каждым поворотом становятся все выше и выше. В воздухе витает свежий запах сосен, а на них самих падают мягкие снежинки. Джисону, выросшему в Хэане, где круглый год светло и тепло, поначалу было трудно поверить в то, что он видел, не говоря уже о том, что он чувствовал. Этот холод, этот ледяной озноб в кончиках пальцев, этот мягкий снег, который крошится от малейшего прикосновения, — казалось, что он попал в совершенно другой мир, где из окон видны только острые горные вершины, небо всегда мрачное, серое, а солнце никогда не светит. Когда Джисон впервые ощутил снег на языке, он был так поражен, что даже не почувствовал холода. Теперь, два дня спустя, он начинает понимать, почему его альфа-партнер постоянно ворчит и хмурится. Одной рукой придерживая сумку, другой он делает глоток целебного зелья. Сначала оно обжигает, но когда жидкость попадает в желудок, по венам разливается тепло, прогоняя ледяное оцепенение. Целебное зелье ускоряет гомеостаз, возвращая организм в состояние равновесия. Хорошо, что в сумке у него осталось еще две склянки: иначе ему ни за что не выжить в этой горе в этой хлипкой униформе. Позади него Альфа шмыгает носом, вытирает покрасневший нос тыльной стороной ладони и снова берет поводья в руки. Джисон никогда бы не подумал, что может использовать слово «жаль» по отношению к альфе, но, когда он оглядывается через плечо, именно это слово приходит ему на ум, когда он видит слезящиеся глаза и насморк альфы. Это кажется ему странным. Для человека, который может исцелять себя сам, организм этого альфы, похоже, отчаянно сопротивляется лечению обычной простуды. Джисон открывает рот, собираясь снова предложить зелье Альфе, но потом закрывает его и поворачивается лицом к дороге. В свою защиту он может сказать, что предлагал зелье альфе несколько раз — особенно после того, как тот чихнул прямо ему в лицо. В ответ на его редкий акт милосердия он получил лишь раздраженный взгляд, который напомнил ему, почему он вообще никогда не был добр к незнакомцам. — Это ты во всем виноват, — бормочет альфа себе под нос. — Это из-за тебя я потерял плащ в лесу. Это все из-за тебя. На этот раз Джисон не отвечает. В первый раз, когда он напомнил Альфе, что он сам вмешался и спас ему жизнь, между ними завязалась такая ожесточенная ссора, что он снова оказался лицом к лицу с острием кинжала. Во второй раз, когда он решил извиниться и предложить свое целебное зелье в качестве перемирия, он получил такой испепеляющий взгляд, что, несмотря на то, что он выпил половину своего зелья, холод, сковавший его тело, не исчез. За последние два дня путешествия с этим альфой он понял одну вещь: чем меньше он говорит, тем выше его шансы выжить. Весь день — судя по всему, сейчас день, потому что небо не такое темное, как раньше, — альфа ворчит и переговаривается сам с собой. Джисон приходит к выводу, что именно так и должны говорить жители Тайшэна. Они идут весь день, останавливаясь лишь на короткие передышки. К тому времени, когда наступает ночь и небо окрашивается в голубой цвет, ноги Джисона так затекли, что даже целебное зелье не помогает. Когда альфа наконец останавливает лошадь у ровного участка земли, полностью покрытого толстым слоем снега, Джисон чуть не целует его за его доброту. Вместо того чтобы совершить этот абсурдный поступок, он просто щурится от снегопада и спрашивает: — Что это такое? — Хватит задавать вопросы, — только и говорит альфа, прежде чем спешиться, снова взять поводья и направить их обоих, и человека, и лошадь, к одинокому строению, стоящему поодаль. Когда они подъезжают ближе, Джисон понимает, что это небольшой дом, ничем не больше и не хуже того, в котором его держал Феликс. При этом воспоминании его начинает тошнить, но он сдерживается, чтобы не испачкать лошадь. Он не забыл первое предупреждение. Маленький домик оказывается амбаром, хотя Джисон не может понять, почему амбар оказался здесь, да еще и в таком месте. Его предупредили, что задавать вопросы не стоит, и ему ничего не остается, кроме как подавить любопытство, слезть с лошади, не упав лицом в снег (что ему не удается), и последовать за альфой. Внутри стоит густой запах сена, плесени и гнили, из-за которого сдержать рвоту становится практически невозможно. Если не обращать внимания на резкий запах, в сарае как минимум на несколько градусов теплее, чем на улице. Оглядевшись, Джисон замечает у стены тонкие поленья. «Можно развести костер», — думает он, с надеждой глядя на альфу, который привязывает лошадь к одному из столбов. Если бы только он… — Хватит стоять столбом, разожги костер, — приказывает альфа, как раз в тот момент, когда Джисон открывает рот, чтобы сказать то же самое. — Где-то тут должен быть кремень, используй сено и дрова. Джисон не может сдержать недоверчивого фырканья. — Ты хочешь, чтобы я развел огонь? — спрашивает он, прижимая руку к груди и оглядываясь по сторонам, как будто в сарае материализовался третий человек. — Конечно, ты шути… Альфа бросает на него такой испепеляющий взгляд, что рука Джисона инстинктивно опускается. — Точно. — Он нервно оглядывается. — Костер. Я… я разожгу костер. Конечно. Джисон понятия не имеет, как развести огонь в таком месте. С помощью веток, сена, кремня. В Хэане никогда не было нужды в огне, потому что там всегда было тепло, а когда ему все же требовался огонь для приготовления зелий, у него были надежные и простые в использовании приспособления. Никаких таких… примитивных методов. Глубоко вздохнув, он подходит к деревянным бревнам. Теоретически он понимает, что нужно делать. Уложить бревна друг на друга, добавить немного сухого сена, а затем ударить кремнем по чему-нибудь острому, чтобы высечь искры и поджечь кучу. Первый шаг дается довольно легко: через несколько минут Джисон с гордостью смотрит на небольшую кучку дров, сена и других сухих листьев, которую ему удалось собрать. Проблема возникает, когда он пытается использовать кремень. Он начинает чиркать кремнем о найденный маленький камешек, но, сколько бы раз он ни чиркал, искры не появляется, даже на мгновение. Его дыхание вырывается белыми облачками, пальцы немеют. Он уже готов сдаться, но тут кто-то выхватывает у него из рук кремень, и он с удивлением и благоговением наблюдает, как альфа чиркает кремнем о свой стальной кинжал и разжигает огонь. Раздражение, которое Джисон испытывал всего несколько мгновений назад, полностью улетучивается, как только он ощущает тепло огня на своем лице, прогоняющее холод, который уже почти стал его частью. Он протягивает руки к огню, чтобы согреть почти обмороженные ладони. Альфа, сидящий рядом, тоже устраивается поудобнее, скрестив ноги. Наступает тишина, которую нарушают лишь шипение и потрескивание огня да редкое фырканье привязанной неподалеку лошади. Время от времени Джисон поглядывает на альфу, и в его горле вертятся сотни вопросов, но ни один из них не срывается с губ. Когда молчание перестает быть комфортным и становится неловким — по крайней мере, для него, — он откашливается и спрашивает: — Как тебя зовут… сэр? Альфа смотрит на него. Почти все его лицо, кроме глаз, в которых отражается пламя, скрыто в тени, но Джисон готов поклясться, что видел, как его губы дрогнули в ответ на этот вопрос. — Зачем тебе это знать? — Мы путешествуем вместе уже три дня, — замечает Джисон. — Вполне естественно проявлять любопытство по отношению к своему спутнику. — Пауза. — А тебе… не любопытно, кто я такой? — Мне все равно. Ответ обрушивается на Джисона, как ушат холодной воды. Не то чтобы он хотел, чтобы этот альфа с его глупым, хмурым, но красивым лицом грезил о нем всю ночь; скорее, он рад, что его присутствие так мало занимает этого альфу, который, похоже, больше увлечен своей лошадью. Для него это даже лучше — эта отстраненность, этот безразличный интерес. Но все же… неужели ему совсем не любопытно? Неужели он не хочет узнать о нем больше? Джисон крепче обхватывает руками подтянутые к груди колени. Неужели он настолько не нужен? Настолько нежеланный? — Я… я Ян Чонин, — представляется он, натянуто улыбаясь, и снова поворачивается к альфе. — Мне двадцать девять лет, через несколько месяцев исполнится тридцать. А тебе… тебе сколько? Ты выглядишь старше, лет на тридцать пять… — Мне тридцать два. Джисон удивленно округляет глаза. — Точно. Тридцать два. Я как раз собирался это сказать. — Прочистив горло, он поворачивается к альфе и спрашивает: — Ты часто бываешь в этих краях? Альфа снова смотрит на него, и его взгляд кажется более пронзительным, чем прежде. Джисон уверен, что снова не получит ответа, но тут он произносит: — Да. Я один из капитанов королевской армии Тайшена. В мои обязанности входит время от времени патрулировать леса и горы, чтобы не подпускать к городу бандитов. — Совсем один? — Иногда. Джисон кивает и снова поворачивается к огню. Капитан королевской армии Тайшэна. Значит, у него есть доступ в королевский дворец. Если ему удастся завоевать его расположение, возможно, он сможет… Тихий звон отвлекает его от мыслей, и краем глаза он замечает, как альфа откупоривает металлическую флягу и делает большой глоток. По его гримасе и облегченному вздоху становится ясно, что в фляге. Джисон не сводит с нее глаз, его горло сжимается, во рту пересыхает. Прошло слишком много времени. Слишком много времени прошло с тех пор, как он ее пробовал. Заметив его взгляд, альфа протягивает ему фляжку. — Хочешь? Джисон растерянно смотрит на альфу, гадая, не проверка ли это, а затем снова опускает взгляд на фляжку. — Можно я… — он нерешительно протягивает руку. Когда его пальцы обхватывают холодный металл, все его тело наполняется наслаждением, словно он уже вздохнул с облегчением. Он обхватывает губами маленькое горлышко и делает глоток, ощущая вкус слюны альфы и алкоголя, который обжигает горло. Это рай. Настоящий рай. Альфа снова чихает и чуть не роняет склянку, когда Джисон возвращает ее. Кажется, его нос покраснел еще сильнее, а глаза стали еще более влажными. После секундного замешательства Джисон быстро тянется к своей сумке и достает склянку с целебным зельем. Это самое меньшее, что он может сделать для человека, который только что угостил его амброзией. — Выпей пару капель, — говорит он, протягивая склянку альфе. — Твоя простуда прогрессирует, я не хочу, чтобы ты умер до того, как мы доберёмся до Тайшэна. — Я не собираюсь умирать, — бормочет альфа, снова поворачиваясь к костру, который и так уже хорошо разгорелся. Джисон еще несколько секунд протягивает фляжку, но, видя, что ее не принимают, просто убирает ее обратно в рюкзак. Что ж, он попытался. — А на зубы действует? Джисон замирает на полпути, не успев убрать фляжку, и оборачивается, нахмурив брови. — Что? — Несколько дней назад я сломал зуб, — объясняет альфа, не отрывая взгляда от огня. — Он, конечно, отрастает, но не так быстро, как хотелось бы. Во рту какие-то странные ощущения. — О. Э-э… если ты покажете мне это место, возможно, я смогу лучше… Должно быть, этот зуб очень важен для альфы, потому что вместо того, чтобы бормотать что-то себе под нос, он на этот раз поворачивается к Джисону, плотно сжав губы. От этого зрелища Джисон слегка вздыхает. — Тебе нужно открыть рот. Альфа закатывает глаза, но все равно делает, как его просят. С фляжкой в руке Джисон придвигается ближе и опускается на колени прямо перед альфой, который открывает рот. В мерцающем оранжевом свете костра Джисон едва различает клык, торчащий с левой стороны. Он маленький, едва ли вполовину меньше остальных, полностью сформировавшихся зубов, и почему-то Джисону он кажется невероятно милым. — Держи рот открытым, — инструктирует он, инстинктивно переходя на шепот по мере того, как расстояние между ними сокращается. Протянув руку, он кладет большой палец на середину подбородка альфы. — И наклони голову вот так. Он откидывает голову альфы назад и аккуратно наклоняет флягу так, чтобы капли целебного зелья попали прямо на маленький клык. Альфа морщится от первой волны боли, но вскоре это чувство сменяется облегчением, которое отражается на его лице, когда он ощупывает языком сломанный зуб. Его глаза расширяются, когда он понимает, что это не маленький клык, а полноценный, слегка заостренный зуб. Он смотрит на Джисона так, словно тот только что совершил чудо — и, честно говоря, так оно и было. — Не нужно меня благодарить, — улыбается Джисон, ставя флягу на пол. Вместо того чтобы отстраниться и сесть обратно, он кладет руки на плечи альфы и низким, соблазнительным шепотом добавляет: — Может, тебе еще что-нибудь нужно? Может, у тебя немного болят мышцы после целого дня верхом… — он проводит рукой по руке альфы, едва касаясь, но этого прикосновения достаточно, чтобы по спине побежали мурашки. — Или, может быть, — шепчет он, нежно поглаживая альфу по щеке другой рукой, — тебе холодно от всего этого… — Что ты делаешь? Джисон замирает, вопрос хлещет его, как пощечина. Его уверенность пошатнулась, когда альфа бросил на него раздраженный взгляд. Джисон поспешно натянул на лицо улыбку, с помощью которой он затаскивал в постель бесчисленное множество наложниц. — А ты как думаешь? — спрашивает он, глядя на альфу сквозь ресницы и слегка надув нижнюю губу. — Отстань от меня. — Мне холодно, — вместо этого говорит Джисон. — Мои зелья больше не согревают меня. Может, ты… поможешь мне? Если ему это удастся, если он сможет успешно соблазнить этого альфу и завоевать его расположение, это определенно будет ему на руку. Джисон может использовать его как шпиона, телохранителя, а может, и как еще одну игрушку, когда ему надоест… Альфа отталкивает его, и тот падает прямо на пол в сарае. Видимо, именно этого и не хватало Джисону, чтобы очнуться от своих грез. Он оборачивается через плечо, и в его голосе больше нет той певучей, соблазнительной интонации, когда он почти кричит: — Зачем ты это сделал? — Я же сказал тебе отстать, — пожимает плечами альфа и поворачивается к костру. — Не моя вина, что ты не послушался. — Ты не можешь просто… — Джисон выплевывает несколько соломинок и вытирает рот тыльной стороной ладони. — Ты не посмеешь снова так со мной поступить, когда узнаешь, кто я такой. — Позволь спросить, кто ты такой? Взгляд Джисона становится пронзительным, ответ уже на кончике его языка. Вместо того чтобы поддаться гневу и навлечь на себя беду, он просто вздыхает и отвечает: — Никто. — Он возвращается на свое место у костра, на этот раз подальше от альфы, поджимает колени к груди и шепчет: — Абсолютно никто. Возможно, тогда его жизнь была бы проще.

***

— Сынмин? — Сынмин? Сынмин приходит в себя, быстро моргает, чтобы прийти в себя, и оборачивается. Хёнджин смотрит на него с недоумением, между его бровями залегла складка, а на губах играет полуулыбка. — Ты в порядке, милый? — спрашивает он, окинув взглядом фигуру Сынмина, прежде чем снова посмотреть ему в лицо. — Что-то случилось? — Нет, конечно, нет. — Сынмин качает головой, инстинктивно крепче сжимая поводья. По всем меркам, он должен был бы прыгать от радости: после трех недель, проведенных во дворце, он наконец-то выходит на улицу и сопровождает своего мужа в поездке в столицу Тайкё. Вдобавок ко всему этому неожиданному везению Хёнджин удивил его, передав поводья красивой гнедой лошади с такой блестящей гривой, что она переливается при каждом движении головы. Лошадь звали Кадзэ, и, учитывая, что она считается одной из самых быстрых в конюшне, уступая в скорости только Рю Минхо, имя вполне подходящее. За три недели, проведенные в Тайшэне, Сынмин был счастлив как никогда, настолько, что даже не обиделся, когда Хёнджин грубо пошутил, что его «дорогой муж больше увлечен верховой ездой, чем им самим». Теперь, когда они идут по лесной тропе в столицу Тайкё, возбуждение Сынмина немного спадает, уступая место нервному напряжению, от которого его ладони становятся влажными от пота, а внимание рассеивается. Он впервые в городе — в любом городе Тайшэна, — и, учитывая большую процессию, которая следует за ним, — более двух десятков стражников, несколько слуг, несколько человек с королевскими знаменами, — становится ясно, что его появление в городе станет настоящим событием, праздником. Как только они въедут в город, все внимание будет приковано к ним обоим — к нему и Хёнджину, — и ему негде будет спрятаться. Все, чего он, по глупости, может пожелать, — это чтобы выпал такой сильный снег, что он полностью его засыплет. Но, учитывая, что сегодня небо снова ясное, исполнение этого желания кажется маловероятным. Ради Хаона. Почему Хёнджин не мог просто отвести его в одно из тех уединенных мест у озера, где ему не пришлось бы выступать перед таким количеством людей? Что, если он оступится? Что, если кто-то — Хёнджин, Чан, кто-то из стражников, кто-то из горожан — поймет, что он не омега, и выстрелит ему прямо в грудь… — Любимый. — Хёнджин нежно берет у него из рук поводья и останавливает его лошадь. Процессия позади них тоже останавливается. — Что случилось? Сынмин прикусывает нижнюю губу. Он не может полностью довериться Хёнджину, даже если бы захотел, поэтому говорит лишь половину правды. — Я просто… нервничаю. — Нервничаешь? Из-за чего? Когда Сынмин не отвечает, Хёнджин подъезжает ближе и наклоняется, чтобы посмотреть на опущенное лицо мужа. — Ты нервничаешь из-за встречи с жителями Тайшена? — спрашивает он едва слышным шепотом. — Боишься, что они будут пялиться на тебя и, не знаю, швыряться в тебя тухлыми яйцами за то, что ты омега? Сынмин бросает на Хёнджина слегка раздраженный взгляд. — Если так, — добавляет Хёнджин, отстраняясь, — то тебе не о чем беспокоиться, милый. В отличие от того, что тебе говорили, жители Тайшэна относятся ко всем одинаково — как к людям. Вот что бывает, когда столько людей растут в такой враждебной среде. Внешние различия не имеют значения, когда природа наказывает всех одинаково. Сынмин хмурится, немного сбитый с толку отсутствующим и мрачным выражением лица Хёнджина, но не успевает он и рта раскрыть, как ему возвращают поводья. — Поехали, — говорит Хёнджин, крепко сжимая свои поводья. — Твой народ ждет. Эти слова застают его врасплох. Твой народ. Его народ. Неужели? По мере того как они продвигаются вперед, высокие деревья по обеим сторонам постепенно сменяются все более низкорослыми кустами и кустарниками. Внезапно, сразу за очередным поворотом, лес, через который они ехали, заканчивается, и начинается город Тайкё. У Сынмина отвисает челюсть, на какое-то время он теряет способность мыслить, завороженно глядя на открывающийся перед ним вид. С этой высоты кажется, что город стекает по склону горы каменным каскадом. Он даже не замечает, как Хёнджин снова берет поводья и направляет их лошадей вниз. Все внимание Сынмина приковано к планировке города, его странной, но гармоничной красоте. По мере спуска перед ними одна за другой открываются террасы, на каждой из которых теснятся дома с черепичными крышами и яркими фасадами, а узкие улочки извиваются между ними, словно трещины в скале. Утренний туман все еще окутывает нижние ярусы, заполняя промежутки между зданиями, так что кажется, будто целые кварталы парят в облаках. — Ваши Высочества! — кричали люди, размахивая руками из окон и стоя на обочине. Большинство пожилых людей держали в руках маленькие флажки Тайшэня, а дети — охапки цветов, которыми они осыпали процессию. — Ваше Высочество! — визжали и хихикали они в унисон, а некоторые из них широко раскрыли глаза, увидев Сынмина. — Добро пожаловать в Тайшэн! Хёнджин, с рождения принадлежащий к королевской семье, с привычной легкостью и изяществом принимает все это внимание и ласку, машет всем рукой и улыбается в меру. По сравнению с ним Сынмин выглядит так, будто за всю свою жизнь не получил ни капли любви и внимания, по крайней мере в таком ошеломляющем количестве. У него сразу пересыхает в горле, а когда он пытается повторить жест Хёнджина и помахать, его рука не двигается. Альфы Тайшена, старые и молодые, мужчины и женщины, похоже, не обращают внимания на его неловкость. Кажется, они искренне рады видеть его, омегу, в своем королевстве. Постепенно напряжение в груди Сынмина спадает, и он тоже начинает чувствовать себя по-настоящему счастливым. Внизу, на рыночной площади, построенной на большой ровной поверхности, уже кипит жизнь. Вверх поднимаются звуки сотен голосов и громкая музыка, похожая на ту, что звучала на его свадебном банкете. Из открытых кухонь поднимаются тонкие струйки дыма, воздух уже наполнен аппетитным запахом жареного мяса и сладких деликатесов, а улицы то тут, то там украшены разноцветными лентами в знак приветствия. Королевская процессия останавливается, когда они наконец добираются до рыночной площади, на которой собралось множество горожан-альф, желающих поближе рассмотреть своего наследного принца и его супруга-омегу. Хёнджин первым спешивается и подходит к лошади Сынмина. Сынмин едва сдерживается, чтобы не оттолкнуть руку Хёнджина, но вовремя спохватывается и принимает помощь, в которой не нуждается. Он осторожно спускается с лошади, все это время улыбаясь сквозь зубы. К его чести, он замирает лишь на секунду, когда Хёнджин переплетает их пальцы и ведет его к ожидающей толпе. Вот вам и «не трогу без разрешения». — Мои возлюбленные подданные, — обратился Хёнджин к жителям Тайшэня. Его голос звучал уверенно, ровно и спокойно. По-королевски. — Сегодня я предстаю перед вами не только как ваш принц, но и как человек, которому даровано безмерное благословение. Рядом со мной мой муж и супруг Ким Сынмин, и вместе мы смиренно просим вас благословить наш союз. — Его взгляд скользит по собравшимся, теплый, но царственный. — Я понимаю, что этот визит состоялся позже, чем многие ожидали. Поэтому я прошу вас отнестись к этому с пониманием. Больше всего я заботилась о том, чтобы моему мужу было предоставлено время и покой, необходимые для того, чтобы он мог обрести душевный комфорт во дворцовой жизни. Слабая улыбка трогает его губы, когда он оборачивается, чтобы еще раз взглянуть на Сынмина. Его взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно, прежде чем он снова обращается к собравшимся. — Ким Сынмин теперь член королевской семьи, но, что еще важнее, он один из нас. Он — часть Тайшэна, а Тайшэн — его дом. Поэтому я прошу вас принять его как члена семьи: с добротой в сердце, уважением в словах и теплотой в поступках. — Уже громче он добавляет: — Покажите ему красоту нашего королевства. Пусть он узнает Тайшэн не просто как горную местность, но и как дом, который его принимает! Толпа разражается такими громкими одобрительными возгласами, что Сынмин на несколько секунд почти оглох. На них снова сыплются цветы — крошечные лепестки голубого цвета прилипают к его волосам и одежде и покрывают всю землю, уже припорошенную тонким слоем снега, выпавшего прошлой ночью. Внутри у него все сжимается в предвкушении, но вместо того, чтобы наброситься на него, как обезумевшие волки, альфы быстро расходятся по своим торговым рядам, расположенным вокруг просторной рыночной площади. Музыканты рассаживаются у небольшого фонтана, торговцы начинают раскладывать товары на тщательно продуманных прилавках, повара жарят мясо и варят супы — все они молча соперничают за его внимание. — Итак, — Хёнджин наклоняется и инстинктивно проводит большим пальцем по костяшкам пальцев Сымина, — куда ты хочешь пойти первым делом? Это самый глупый и бессмысленный вопрос, который Сымин когда-либо слышал. Десять минут спустя Сынмин уже вовсю уплетает пятую и шестую палочки с мясными шашлычками, причем ест их одновременно, в то время как его муж все еще мучается со второй. Для альфы у Хёнджина действительно нет аппетита. Сынмин разочарованно качает головой. Он уже собирается перейти к следующему прилавку, как вдруг понимает, что ничего не заплатил. Его лицо бледнеет, когда он осознает, что и заплатить ему нечем. — О, Ваше Высочество, неужели Вы думаете, что я возьму с Вас деньги? — восклицает торговец, когда принц спрашивает, сколько стоят шашлычки. Он прижимает руку к груди и делает вид, что оскорблен. — Для меня большая честь обслуживать Вас, Ваше Высочество. Большая честь! — Но все же… Прежде чем Сынмин успевает возразить, Хёнджин протягивает ему мешочек с монетами. — Пожалуйста, примите это, сэр, — говорит он с вежливой улыбкой. — Это самое меньшее, что я могу сделать в благодарность за то, что Вы так хорошо кормите моего мужа. — О, Ваши Высочества. — Продавец качает головой, у него почему-то слезящиеся глаза. — Большое вам спасибо за вашу доброту, — говорит он, принимая мешочек из рук Хенджина. — Пожалуйста, заходите еще. Мой дом находится прямо на второй улице, напротив магазина «Портной». Когда вы это сделаете… К тому времени, как он заканчивает объяснять, где живет, еще пару раз благодарит их и почти добивается от Хёнджина обещания, что тот его навестит, Сынмин успевает съесть еще четыре шашлыка. Заметив это, Хёнджин лишь качает головой и протягивает продавцу еще один мешочек поменьше. Так продолжается и дальше. Сынмин идет впереди — то пробует нарезанные фрукты, то съедает целую тарелку супа, — а Хёнджин следует за ним, протягивая мешочки с монетами каждому торговцу, у которого они останавливаются. На этой рыночной площади царит хаос — веселый, слегка сумбурный. Люди бродят между прилавками, болтают и смеются, некоторые задерживаются, чтобы послушать музыкантов у фонтана. Дети носятся между взрослыми, хихикают и чуть не падают, спотыкаясь о чьи-то мантии. Их щеки раскраснелись скорее от возбуждения, чем от холода. Все это кажется Сынмину странным — вся эта радость, вся эта беззаботность. В Хэане он часто ходил с Джисоном на ночной рынок, который был таким же большим и, пожалуй, даже более шумным, чем этот. Принцип был тот же: торговцы расхваливали свой товар, пытаясь заманить покупателей аппетитным мясом и блестящим шелком, — но теперь, проходя мимо, Сынмин не может не сравнивать эти два места. В Хэане приезд в город любого члена королевской семьи вызывал страх: при виде королевского паланкина толпа тут же расступалась, и все замолкали, хотя еще несколько секунд назад могли смеяться. Каждый торговец дрожал, на его лбу блестели капли пота, когда королевский паланкин останавливался у его прилавка. Взгляд торговцев метался из стороны в сторону, словно они искали, куда бы сбежать, а слова застревали у них в горле. Никто из них не мог понять, хотят ли они, чтобы королевский паланкин остался или уехал. Почитание королевской семьи сулило невообразимые блага, а случайное оскорбление могло привести к смерти. Жители Тайшэна, похоже, не разделяют подобных предубеждений. Они приветствуют членов королевской семьи поклоном, широкой улыбкой и особым отношением, но не более того. Никто из них не трепещет в его присутствии, никто из покупателей не роняет свой товар и не пятится назад. Напротив, всякий раз, когда Сынмин не может выбрать между двумя вариантами, люди вокруг вмешиваются и советуют, что ему стоит попробовать. Этот суп на говяжьем бульоне, Ваше Высочество. О, этот браслет будет так красиво смотреться на Вас, примерь его. Ваше Высочество, думаю, эта голубая мантия Вам очень пойдет. Оглянувшись через плечо, Сынмин видит, что Хёнджина почти поглотила толпа женщин у прилавка с украшениями ручной работы. Они хихикают над чем-то, что он сказал, — он и не подозревал, что у его мужа есть чувство юмора, — и когда одна из них наклоняется, чтобы что-то ему протянуть, Сынмин отворачивается. Неважно. — Аджосси, — обращается он к торговцу в лавке рядом с ним, на которую смотрит пожилой мужчина в тяжелом меховом плаще, с обветренными щеками, покрытыми розовыми пятнами. — Дайте мне две, нет, четыре ореховые булочки, самые большие. — И с милой улыбкой добавляет: — Мой муж за них заплатит. — Как пожелаете, Ваше Высочество, — улыбается старый торговец, обнажая щербатый зуб, и быстро заворачивает пирожные в чистую ткань. Сынмин благодарит его и, не теряя времени, берет одно из пирожных и откусывает большой кусок. Оно мягкое и рассыпчатое, с легким ореховым привкусом. Он тихо стонет. — Как вкусно. — Что такое? Сынмин вздрагивает и оборачивается, чтобы увидеть, что прямо за его спиной стоит Хёнджин с довольной улыбкой на лице. Сынмин быстро проглатывает только что съеденный кусочек, едва не подавившись. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, раздраженный внезапным вторжением. — Тебе что, заняться нечем? Хёнджин смотрит на него, склонив голову набок и вопросительно приподняв бровь. — Похоже, кто-то ревнует. Сынмин усмехается. — Размечтался, Ваше Высочество. Хёнджин наклоняется ближе, его лицо оказывается всего в нескольких сантиметрах от лица Сынмина, а взгляд, скользящий по его чертам, оставляет за собой огненный след. — В моих снах ты не просто ревнуешь, любовь моя, — шепчет он, и его взгляд темнеет, когда он опускает его к губам Сынмина. В этот момент весь мир замирает: все звуки, все образы, все запахи. Все, что слышит Сынмин, — это бешеное сердцебиение, грохочущее в груди, тук-тук-тук, которое становится все громче и громче. Когда Хёнджин протягивает руку и смахивает крошку с уголка его рта, сердце Сынмина замирает. — В моих снах, — добавляет наследный принц, — ты… — Ваше Высочество! Пронзительный визг вырывает их обоих из оцепенения, и они отскакивают друг от друга. Дезориентированный и сбитый с толку, Сынмин не сразу понимает, откуда донесся этот крик. Вокруг него собрались трое детей, девочка и два мальчика, один из них дергает его за халат. Они едва достают ему до колена, такие они маленькие. — Ваше Высочество! — снова визжит маленькая девочка, ее бледное раскрасневшееся лицо почти полностью скрыто меховой шапкой. — Ваше Высочество, у нас для вас подарок! Вы пойдёте с нами? Пожалуйста, пойдёмте с нами! — Подарок? — Сынмин смотрит на Хёнджина, думая, что тот что-то знает, но в ответ тот лишь пожимает плечами. Сынмин снова поворачивается к детям. — Ладно, я могу… Не успевает он согласиться, как дети снова визжат, хватают его за руки и тащат бог знает куда. К счастью, Сынмин успевает передать пакет с пирожными Хёнджину, прежде чем его утаскивают. Хёнджин смотрит ему вслед с нежной улыбкой на губах — улыбкой, которую он быстро стирает, почувствовав рядом с собой Чана. — Вот, — говорит он, протягивая пирожные своему советнику. — Держи. У меня есть дела. Не сказав больше ни слова, он уходит, чувствуя, как жар поднимается к его затылку без всякой на то причины. Это не преступление, говорит он себе, разминая пальцы и чувствуя, как потеют ладони. Улыбаться собственному мужу — не преступление. Он просто делает это, чтобы Чан чувствовал себя в безопасности, как и просил его, и чтобы у него началась естественная течка, чтобы они могли как можно скорее спариться. Все, что он делает, — это пытается вернуть свои силы, и ничего больше. Ничего. Больше ничего. Тогда почему кажется, что он только что совершил предательство? Хёнджин качает головой и заставляет себя сосредоточиться на текущей задаче. Он снова подходит к прилавку с украшениями ручной работы и начинает рассматривать выставленные товары. Как наследный принц, он обязан время от времени одаривать своего партнера подарками, но, кроме старых плащей, которые он отправил, он ничего не дарил Сынмину. Это его долг: люди смотрят на него и ждут, что он это сделает. Однако в глубине души он хочет подарить Сынмину что-то, что будет напоминать ему об их времени вместе, о его пребывании в Тайшэне. После того как он успешно соединится со своим мужем и вернет свои силы, он понятия не имеет, что произойдет с его телом, его личностью, его мыслями. Узнает ли он Сынмина, когда это тело станет сосудом для души Энигмы? Узнает ли Сынмин его? Абсурдно думать о таких вещах, когда они планировали истребить всех омег и альф, но, может быть… Сынмина можно пощадить? Очевидно, что он тоже страдает от чьих-то рук, вероятно, очень могущественного омеги с бесчеловечными намерениями. Может быть… он может увезти Сынмина куда-нибудь далеко-далеко, стереть его воспоминания и позволить ему начать новую жизнь, без него, без всего этого? — Отличный выбор, Ваше Высочество. Хёнджин выныривает из своих мыслей и опускает взгляд. Его пальцы сжимают серебряную заколку для волос, конец которой украшен сверкающими сапфирами в форме синих цветов сейран. Это красивое украшение, которое в Тайшэне носят в основном женщины, поскольку мужчины здесь не носят такие длинные волосы. Но как только Хёнджин смотрит на заколку, он не может не представить, как она украшает волосы Сынмина. Длинные темные пряди, собранные и закрепленные этой заколкой, обнажают его шею сзади, приглашая покрыть ее поцелуями и укусами. Хёнджин моргает, чувствуя, как к шее приливает кровь. — Я возьму, — говорит он, протягивая серебряный мешочек, несмотря на возражения торговца. Он прячет заколку в карман плаща и качает головой. О чем он только думал? Все из-за того сна, — заключает он. — Все из-за того нелепого сна, который ему приснился на днях, о том, как они были в его теперь уже забытом королевстве, как Сынмин нес на руках его ребенка… — Ваше Высочество! Хёнджин хмурится и оборачивается на звук. Это снова дети, но в такой плотной толпе ему не сразу удается их разглядеть, особенно учитывая их хрупкое телосложение. Когда он наконец их видит, его взгляд падает не на хихикающих и визжащих детей. Это Сынмин. Его рот приоткрывается. Однако не только он пялится на него. Пока дети тянут Сынмина к нему, другие прохожие тоже прекращают делать покупки и оборачиваются, чтобы посмотреть. Конечно, они не виноваты, ведь на Сынмина невозможно не засмотреться. Его одежда точно такая же, как и раньше: под ней малиновая мантия, поверх нее более плотный белый плащ, подбитый мехом, серебряные украшения на запястьях, шее, ушах. А вот его волосы. Это совсем другое дело. В обычное время он всегда собирает волосы в высокий хвост. По словам Джиён, именно в таком виде Сынмину удобнее всего, потому что волосы не лезут в лицо. Но Хёнджин не понимает, зачем такому омеге, как он, убирать волосы с лица. Но теперь резинка развязалась, и волосы рассыпались по плечам, словно полотно из темного шелка, а на голове красуется венок из цветов: синих и белых, таких крупных, что Сынмин становится похож на какую-то горную фею, обитающую в горах Чонак. Мало того, дети заплели волосы, обрамляющие лицо Сынмина, в крошечные косички и тоже украсили их цветами. Хёнджин вспыхивает, его щеки краснеют, а сердце бешено колотится в груди. О. — Ваше Высочество, повернитесь! — кричит девушка, подталкивая Сынмина, который, кажется, сам покраснел от смущения, чтобы он повернулся к толпе. — Покажите ему спину! Спина красивее! Сзади почему-то еще красивее. Хёнджин почти уверен, что у него невольно вырвался вздох, когда Сынмин повернулся, демонстрируя толпе творение детских рук. Пряди волос Сынмина были зачесаны с обеих сторон и заплетены в сложную косу. Бесчисленное множество голубых цветов было вплетено в верхнюю часть косы, создавая иллюзию сверкающего водоема. Ниже расположение цветов становится более продуманным: синий цвет перемешивается с белым, совсем как в одном из близлежащих водопадов. — Ваше Высочество! — дети поворачиваются к нему, их глаза сияют от волнения и едва сдерживаемого восторга. — Как он выглядит? Он такой хорошенький, правда? Правда? Хёнджин сглатывает, его сердце колотится так сильно, что он почти ничего не слышит. Он делает шаг вперед, словно в тумане, и останавливается только тогда, когда оказывается прямо перед Сынмином. Почувствовав его присутствие, омега тоже оборачивается, и на его лице читается одновременно раздражение и смущение. Его щеки пылают. — Выглядит странно, правда? — спрашивает он, бормоча что-то себе под нос и касаясь своего цветочного венца. — Я сказал им… — он поднимает глаза на Хёнджина и тут же хмурится. — Что случилось? — спрашивает он с тревогой в голосе. — У тебя все лицо… красное. Ты что, заболел? Не успев себя остановить, Сынмин протягивает руку и прижимает тыльную сторону ладони ко лбу Хёнджина. — Ты в порядке? — снова спрашивает он с тревогой в голосе, вероятно, навеянной воспоминаниями о той ночи, когда он застал Хёнджина за просмотром кошмара. — Тебе нужно… О. — Нет, я… — Хёнджин делает шаг назад, отводя взгляд от лица Сынмина, и пытается собраться с мыслями. — Кажется, я… Кажется, я влюбился. — Ваше Высочество! Хёнджин поворачивается на звук и слегка хмурится, увидев, как сквозь толпу взволнованных зевак пробирается стражник-альфа с обеспокоенным выражением лица. — Ваше Высочество! — задыхаясь, произносит он, когда наконец добирается до Хёнджина. Его бледное лицо раскраснелось от напряжения, а изо рта вырываются белые облачка пара. — Что случилось? — Хёнджин заводит руки за спину, надеясь изобразить хотя бы подобие самообладания, которого он только что лишился. Как бы он ни старался, он все еще чувствует тепло руки Сынмина на своем лбу, все еще видит обеспокоенный взгляд в его глазах. — Что произошло? — Ваше Высочество, я… — Оглядев присутствующих, стражник немного колеблется, прежде чем наклониться и что-то прошептать Хёнджину на ухо. Его голос звучит так тихо, а слова так быстро слетают с губ, что, хотя Сынмин стоит всего в паре шагов от мужа, он не может разобрать ни слова. Он видит только морщинку между бровями Хёнджина, которая с каждой секундой становится все глубже. Когда стражник отступает и склоняет голову в поклоне, возможно, ожидая дальнейших распоряжений, Хёнджин лишь устало вздыхает. Повернувшись к Сынмину, он говорит: — Кажется, мне пора возвращаться во дворец, любовь моя. Есть одно неотложное дело, которым я должен заняться. — Прямо сейчас? — Сынмин пытается изобразить раздражение, но в итоге звучит так, будто он крайне разочарован. Весь этот визит в столицу был его планом, а теперь он уезжает? Разумеется, от альфы можно ожидать такого неуважения. Хёнджин улыбается. — Прошу прощения, что оставляю тебя одного. Но советник Чан будет здесь, — добавляет он, указывая на альфу рядом с собой. — Он проводит тебя по рынку и вернет во дворец. В целости и сохранности. — Обращаясь к советнику, он спрашивает: — Верно, хён? — Конечно. — Советник склоняет голову в поклоне, его очки поблескивают в лучах слабого солнечного света. В уголке его рта прилипла крошка от пирожного. Видя, что Сынмин все еще хмурится, Хёнджин подходит к нему ближе, наклоняется и шепчет: — Тебе станет легче, если я на прощание поцелую тебя, любовь моя? Сынмин усмехается. — Конечно, нет. Хёнджин надувает губы в ответ. — Но мне станет легче, если ты поцелуешь меня перед уходом. — Да ради всего святого, просто уйди. — Сынмин отталкивает Хёнджина, и тот едва не падает. Толпа ахает, все смотрят на них широко раскрытыми глазами, и тут Сынмин понимает, что он только что сделал. Оттолкнул своего мужа, наследного принца Тайшэна, как какого-то простолюдина. — Я имею в виду… — запинаясь, произносит он, придерживая полы мантии и изображая фальшивую учтивость, которая выглядит так же комично, как и цветочный венец на его голове. — Хорошего пути обратно во дворец… — он поднимает глаза на Хёнджина, и жар приливает к его шее, когда он видит слегка удивленное и в то же время благожелательное выражение на лице альфы. Не успев себя остановить, он произносит это слово шепотом, таким же хрупким и нежным, как нити судьбы, медленно связывающие их. — Муж.