Шервуд

Путь до лагеря Нора запомнила урывками, вспышками боли и унижения. Её не вели, как пленницу в кино — с гордо поднятой головой. Её тащили. Тот, с гнилыми зубами, не стал церемониться. Он просто дернул её вперед, и когда Нора, запутавшись в собственных ногах и корнях, упала на колени, он не дал ей встать. Он потащил её волоком, как мешок с мусором, как тушу убитого оленя. Джинсы рвались о камни. Грязь забивалась в рот, в нос, в глаза. Нора пыталась кричать, но из горла вырывался только жалкий, скулящий хрип. Она чувствовала себя не человеком, а предметом. Громоздким, неудобным грузом, который доставляет проблемы. Это было то самое чувство вины, выдрессированное годами. Вина за то, что ты существуешь и создаешь сложности. Даже сейчас, когда её жизнь висела на волоске, ей было стыдно за свою беспомощность. Лес расступился. Запах дыма стал гуще, к нему примешался запах жареного мяса и немытых тел. Её швырнули на землю. Удар выбил воздух из легких. Нора свернулась калачиком, инстинктивно закрывая голову руками, ожидая удара ногой. Вокруг слышались голоса. Грубые, резкие, похожие на лай собак. — Hwæt hafast þu þær, Much? — спросил кто-то. (Что у тебя там, Мач?) — Wicce, — ответил её похититель, тяжело дыша. — Fand hīe in wuda. (Ведьма. Нашел её в лесу.) Кто-то подошел ближе. Нора почувствовала, как носок сапога ткнул её в бедро. Не больно, но унизительно. Как проверяют качество товара на рынке. — Wicce? Hīe is hnesce. (Ведьма? Она мягкая.) Гогот. Слово «hnesce» (мягкая, нежная, слабая) прозвучало как приговор. В этом мире, состоящем из жил и железа, быть мягкой означало быть кормом. Слезы брызнули из глаз, смешиваясь с грязью на щеках. Ей хотелось исчезнуть. Раствориться в этой земле, стать частью мха, лишь бы не чувствовать на себе эти оценивающие, животные взгляды. — In þone pytt, — раздался новый голос. Спокойный. Властный. Ледяной. В нем не было интереса, только скука. — Morgen. (В яму. Утром.) Её снова схватили. Рывок. Земля ушла из-под ног. Полет был коротким. Она упала на что-то мягкое и гнилое — прелую солому, смешанную с грязью. Сверху с грохотом опустилась решетка, сколоченная из толстых веток. Щелкнул засов. И наступила тишина. Нора лежала на дне, боясь пошевелиться. Яма была глубокой, метра три. Стены — сырая глина, скользкая и отвесная. Пахло плесенью и мочой. Видимо, она была не первым гостем в этих апартаментах. Она подтянула колени к груди, обхватив их дрожащими руками. Зубы выбивали чечетку. Куртка была порвана, свитер промок. — Мама... — прошептала она. Это слово вырвалось само. Ей было двадцать один, она писала диплом, жила с мужчиной, считала себя взрослой. Но сейчас, в холодной яме посреди средневекового леса, она снова была пятилетней девочкой, которую забыли забрать из садика. «Это сон. Это просто очень плохой, реалистичный сон. Я устала с дороги, вот мне и снится кошмар. Сейчас зазвонит будильник. Марк будет ворчать. Я встану, сварю кофе, и все закончится». Она зажмурилась, изо всех сил пытаясь проснуться. Она щипала себя за руку, впиваясь ногтями до крови. Боль была настоящей. Кровь была настоящей. Сверху, сквозь прутья решетки, было видно небо. Край луны, зацепившийся за ветку. Дым от костра, поднимающийся вверх. Она была в аду. Время тянулось, как густая смола. Нора не знала, сколько прошло времени. Час? Вечность? Она начала замерзать по-настоящему. Конечности немели. Мысли становились вязкими. Она думала о Марке. Ищет ли он её? Или он решил, что она ушла гулять и просто выключила телефон, чтобы позлить его? «Он сейчас ест, — подумала она с неожиданной ясностью. — Заказал пиццу или бургеры. Сидит в тепле, смотрит сериал. Ему хорошо. Ему спокойно без меня. Я всегда была для него шумом. Помехой. А теперь я исчезла, и в его жизни наступила идеальная тишина». От этой мысли стало так больно, что физический холод отступил. Одиночество было страшнее ямы. Она была никому не нужна. Ни там, в 2025 году, ни здесь. Здесь она была просто «мягкой» добычей в яме. Сверху послышались шаги. Тихие. Почти бесшумные. Не шарканье Мача. Это была поступь хищника. Тень перекрыла луну. Нора вжалась в стену ямы, задержав дыхание. Кто-то стоял у края решетки и смотрел вниз. Она не видела лица. Только темный силуэт на фоне звездного неба. Широкие плечи, скрытые плащом. Капюшон. И ощущение тяжелого, давящего внимания. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел. Как смотрят в аквариум с экзотической рыбой, которую собираются съесть, но еще не решили, как приготовить. Нора почувствовала себя голой. Этот взгляд просвечивал её насквозь, видел её страх, её слабость, её никчемность. Она не выдержала. — Кто вы? — крикнула она. Голос сорвался на визг. — Выпустите меня! Это незаконно! Я гражданка Великобритании! У меня есть права! Силуэт не шелохнулся. Молчание длилось секунду, две, десять. Оно было издевательским. Затем сверху что-то упало. Упало ей на колени. Нора вздрогнула и отпрянула. Она нащупала предмет в соломе. Гладкий. Холодный. Её телефон. — Hwæt is þis? — спросил голос сверху. Голос был низким, спокойным, лишенным той хрипоты и агрессии, что была у Мача. Это был голос человека, который привык, что его слушают. Голос, в котором звучала сталь. (Что это?) Нора сжала телефон. Это был её шанс. — Это... это магия, — соврала она, переходя на ломаный староанглийский, который всплывал в памяти кусками лекций. — Leoht... Light... (Свет) — Mage? — в голосе проскользнула насмешка. — Nā. Hit is iren. (Магия? Нет. Это железо.) Он знал. Или догадывался. Он не был тупым крестьянином, который падает ниц перед фонариком. — Выпустите меня, — взмолилась она, переходя на современный язык, забывая про роль.— Пожалуйста. Я замерзну здесь. Я умру. — Eallum sculon deigan, — равнодушно ответил голос. (Все умрут). Он присел на корточки. Теперь он был ближе. Нора смогла разглядеть только блеск глаз под капюшоном. Холодных, внимательных, жестоких глаз. — Why eart þu hēr? — спросил он тихо. — Spīere? (Почему ты здесь? Шпионка?) — Нет! Я не шпионка! Я... я из другого места. Из далека. — Franca? (Француженка?) — Нет! Он хмыкнул. — Ты странно одета. Ты говоришь как ребенок, жующий кашу. И ты изнеженная. Твои руки не знают работы. Каждое слово было пощечиной. — Шпионы должны быть сильными. Или хитрыми. Ты — ни то, ни другое. Ты — обуза. Нора закусила губу, чтобы не разрыдаться снова. — Зачем вы меня держите? — Curiosity, — произнес он слово на латыни с идеальным произношением. (Любопытство). Он выпрямился. Его тень снова накрыла её целиком. — Доживи до утра, — сказал он на староанглийском. — Если ты не замерзнешь насмерть, может быть, ты будешь полезна. А если замерзнешь... земля всех примет. Он развернулся и ушел. Без угроз. Без криков. Просто ушел, оставив её с разряженным телефоном в руках и абсолютным, кристальным пониманием: её жизнь для него стоит дешевле, чем факел, который он несет. Нора осталась одна. Она прижала телефон к груди, как икону. Холод проникал все глубже. Но теперь к нему примешалось другое чувство. Злость. Крошечный, тлеющий уголек злости. «Я изнеженная? Я обуза? Ну уж нет. Я не сдохну здесь, чтобы доставить тебе удовольствие. Я выживу. Назло тебе. Назло Марку. Назло всему этому чертовому миру». Она зарылась глубже в солому, пытаясь сохранить остатки тепла. Утро. Ей нужно просто дожить до утра.