Шервуд

День в средневековом лесу не имел ничего общего с романтикой. Он состоял из запахов и звуков, от которых хотелось зажать нос и уши. Лагерь разбойников, к которому её привели, напоминал не веселую коммуну из фильмов, а военный бивак после поражения. Палатки из шкур, землянки, вырытые в корнях деревьев, костры, над которыми висели закопченные котлы. Здесь пахло прогорклым жиром, мокрой псиной и человеческими отходами. Никаких туалетов. Лес был туалетом. Нору посадили у дерева, привязав веревкой за лодыжку, как козу. Она сидела на голой земле, поджав ноги. Её «рокерская» куртка была изодрана, джинсы покрыты коркой глины. Она чувствовала себя грязной. Липкой. Ей хотелось в душ. Горячий душ с гелем, пахнущим лавандой. Эта мысль была такой острой, что на глаза навернулись слезы. «Я бы все отдала за зубную щетку», — подумала она, проводя языком по зубам. Мимо проходили люди. Мужчины. Они смотрели на неё. Взгляды были разные. Кто-то смотрел с опаской (ведьма!), кто-то с насмешкой, кто-то — с откровенной похотью. Один из разбойников, молодой парень с рябым лицом, подошел ближе и швырнул ей под ноги кусок хлеба. Хлеб был черным, твердым как камень. — Et, — буркнул он. — Ne swelt. (Ешь. Не подыхай.) Нора взяла хлеб. Руки дрожали. Она откусила кусочек. На вкус это напоминало опилки пополам с песком. Но желудок скрутило спазмом голода, и она начала жевать, давясь сухими крошками. В центре лагеря, у большого костра, сидел Робин. Он был без плаща. На нем была простая льняная рубаха, расшнурованная на груди, и кожаные штаны. Он чистил меч. Нора не могла оторвать от него взгляда. Он был красив. Пугающе, хищно красив. В его движениях — экономных, точных — чувствовалась сила. Он не суетился. Он был центром этого хаоса. Вокруг него толпились люди. Мач, Уилл Скарлет (тот рыжий), и еще один гигант, похожий на медведя — может Маленький Джон? Они спорили. Громко, агрессивно. Мач размахивал куском пергамента. Свиток с печатью. Красной сургучной печатью сломанной пополам. — Ic ne cann hit rǣdan! — орал Мач. — Hit is Dēofles tunge! (Я не могу это прочесть! Это язык Дьявола!) Робин забрал свиток. Он пробежал глазами по строкам. Нахмурился. Нора видела, как напряглись мышцы на его челюсти. Он тоже не мог прочесть. Или мог, но с трудом. — Hit is Læden, — сказал он тихо. — Church shit. (Это латынь. Церковное дерьмо.) — И что там? — спросил Джон. — Где обоз? Робин швырнул свиток на бревно. — Я знаю буквы, Джон. Но эти монахи пишут так, будто курица лапой водила. Тут что-то про «Vesper» и «Sancta Maria». Вечерняя служба? Или место? Они зашли в тупик. Без информации из этого письма они упустят добычу. Или попадут в засаду. Нора смотрела на свиток. Он лежал всего в десяти метрах от неё. Её сердце забилось быстрее. Это был её выход. Она знала латынь. Она учила её три года, проклиная склонения, но сейчас эти мертвые слова могли купить ей жизнь. Она набрала в грудь воздуха. — Я могу прочесть, — сказала она громко, на современном английском. Разговор у костра стих. Все головы повернулись к ней. Робин медленно поднял взгляд. В его глазах был лед. — Что ты сказала? — Я могу прочесть, — повторила она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это латынь. Я знаю её. Робин встал. Он взял свиток и подошел к ней. Он навис над ней, закрывая солнце. — Ты лжешь, — сказал он спокойно. — Женщины не знают латыни. Только монахини. Ты не монахиня. — Проверь меня, — Нора подняла подбородок. В ней проснулась злость. Злость отличницы, чьи знания ставят под сомнение. — Дай сюда. Он усмехнулся. Криво, одним уголком рта. — Если соврешь — я отрежу тебе язык. Он тебе все равно не нужен. Он сунул ей пергамент. Нора развернула его. Бумага была грубой, шершавой. Чернила — коричневыми, выцветшими. Почерк был ужасным — готический курсив, полный сокращений. Но она видела такие тексты сотни раз в библиотеке. «Ad Episcopum... pecunia... via nigra... post occasum solis...» — Это письмо Епископу, — начала она, переводя на ходу. — Здесь говорится о деньгах. Налогах. Они не повезут их по Королевскому тракту. — Где? — перебил Робин. — Via Nigra, — прочитала она. — Черная дорога. Или Черный путь. Они пойдут там после заката. Post occasum solis. Охрана усилена. Десять всадников. Тишина. Разбойники переглянулись. — Черный путь... — пробормотал Уилл. — Это старая тропа через болота. Мы там засаду не ставили. Мы ждали их на мосту. Робин смотрел на Нору. Внимательно. Изучающе. Как будто видел её впервые. — Десять всадников? — переспросил он. — Decem equites armati, — ткнула она пальцем в строчку. — Вооруженных всадников. Он вырвал свиток из её рук. — Если там никого не будет, — сказал он, наклоняясь к ней, так близко, что она снова почувствовала его запах — дым и опасность, — ты умрешь. Медленно. — А если будут? — спросила она. Голос предательски дрогнул, но она удержала зрительный контакт. Робин выпрямился. — Тогда, возможно, я дам тебе одеяло. Он развернулся к своим людям. — Джон! Собирай парней. Мы идем на болота. Уилл, бери лучников. Лагерь пришел в движение. Люди хватали оружие, тушили костры. Робин подошел к Мачу. — Следи за ней. Головой отвечаешь. Он даже не посмотрел на Нору напоследок. Но она почувствовала изменение. Воздух вокруг неё стал чуть менее плотным. Она больше не была просто «мясом». Она была полезным инструментом. Отверткой, которую пока не выкинули. Нора прислонилась головой к дереву и закрыла глаза. Она купила себе еще один день. Но теперь ей нужно было что-то сделать с одеждой. Джинсы натирали, и она чувствовала на себе взгляды, полные непонимания и агрессии. Женщина в таких штанах — это вызов. Это грех. Ей нужно было стать незаметной. Стать частью этого серого, грязного мира. Иначе она не выживет.