Шервуд

Лес сомкнулся за их спинами, словно зеленая вода над утопленником. Как только спина последнего лучника исчезла в подлеске, лагерь накрыла тишина. Не та умиротворяющая тишина из приложений для медитации, которую она включала перед сном, чтобы заглушить шум проспекта. Это была тяжелая, плотная тишина хищника, затаившегося перед прыжком. Нора осталась сидеть у дерева. Веревку с лодыжки сняли — Мач, оставленный «нянькой», решил, что бежать ей всё равно некуда, — но ощущение пута у ноги осталось фантомной болью. Мач сидел у догорающего костра, метрах в пяти от неё. Он точил нож. Шрк. Шрк. Шрк. Монотонный, сводящий с ума звук. Он не смотрел на неё, но Нора чувствовала: он весь — как натянутая струна. Если она дернется, он выстрелит. Или метнет этот самый нож. Не потому что он злой, а потому что он напуган не меньше её. Робин ушел. И забрал с собой её единственный шанс на жизнь. — Десять, — беззвучно прошептала Нора, обхватив себя руками. Холод пробирался под изодранную джинсовую куртку, кусал кожу. — Их там десять. Если она ошиблась в переводе... Если decem в том проклятом тексте значило что-то другое... Тогда Робин умрет. А следом умрет она. Желудок скрутило спазмом — резким, болезненным, до тошноты. Голод смешался со страхом, превратившись в горячий ком где-то под ребрами. — Эй, — голос Мача прозвучал как выстрел. Нора вздрогнула. Он смотрел на неё исподлобья, с тем выражением брезгливой жалости, с которым люди смотрят на сбитую собаку на обочине. — Жрать будешь? «Жрать». Не «есть», не «ужинать». Здесь эти слова не подходили. Здесь люди набивали брюхо, чтобы ноги носили тело. — Да, — её голос был хриплым, чужим. Мач зачерпнул из закопченного котелка что-то густое, серое и плюхнул варево в деревянную миску. Протянул ей, не вставая. Нора взяла миску. Пальцы дрожали. От еды пахло старым салом, пережаренным луком и дымом. Жир плавал на поверхности желтыми кругами, застывая на холодном воздухе. В прошлой жизни — боже, это было всего вчера? — она бы скривилась. Она бы начала подсчитывать калории. Она бы вспомнила голос Марка: «Ты опять ешь это на ночь? Нора, у тебя и так бока висят, зачем тебе лишние углеводы? Я же о тебе забочусь, глупышка». Его голос в голове звучал так отчетливо, что ей захотелось зажмуриться. Марк всегда «заботился». Он упаковывал свои оскорбления в фантики заботы, заставляя её чувствовать себя виноватой за каждый кусок хлеба, за каждую складку на животе. Он заставлял её верить, что она — нелепая, рыхлая, недостойная любви, и только он, великодушный, терпит её рядом. Нора зачерпнула ложкой жирное месиво и отправила в рот. Вкус был отвратительным. Но тело приняло его с благодарностью. Телу было плевать на бока. Тело хотело жить. — Мне нужно... — она сглотнула, чувствуя, как краснеет. Даже здесь, в аду, стыд оставался с ней. — Мне нужно в туалет. И переодеться. Мач фыркнул. — Кусты вон там. Ручей чуть дальше. Сделаешь шаг в другую сторону — прострелю колено. Я серьезно. Нора с трудом поднялась. Ноги затекли. Джинсы впивались в талию жестким поясом, напоминая о том, что она здесь чужая. Ручей был узким, черным и ледяным. Нора опустилась на колени в грязь. Она зачерпнула воду, плеснула в лицо. Холод обжег кожу, смывая пыль, но не смывая усталость. Отражения она почти не видела, и слава богу. Она знала, что там. Красное, одутловатое от слез лицо. Растрепанные волосы, похожие на гнездо. «Ты выглядишь жалко, Нора. Ты всегда выглядишь жалко». Заткнись, Марк. Просто заткнись. Она стянула джинсы. Это было мучение. Ткань прилипла к ногам, молния заедала. Когда она наконец освободилась от них, то почувствовала странное облегчение, смешанное с ужасом уязвимости. Она стояла посреди леса, в грязном белье, дрожащая, белая, рыхлая. Идеальная мишень. Мач кинул ей сверток еще до того, как она ушла к ручью. — На, — буркнул он тогда. — Рубаха Уилла, штаны старые. Твои тряпки демаскируют. Ты как пятно краски на холсте. Она развернула одежду. Грубая, колючая шерсть. Рубаха пахла чужим потом и дымом, но была сухой. Натягивая штаны, Нора приготовилась к привычному унижению. Они не налезут. Сейчас они застрянут на бедрах, и мне придется возвращаться к Мачу и говорить, что я слишком жирная для их средневековых стандартов. Но штаны оказались огромными. Они просто повисли на ней. Это были мужские штаны, сшитые на кого-то вроде того гиганта Джона. Нора затянула веревку на талии так туго, что перехватило дыхание, подвернула штанины снизу. Рубаха доходила ей до середины бедра, скрывая всё то, чего она так стеснялась. В этой одежде она перестала быть женщиной. Она стала бесполым существом, мешком с костями и страхом. И впервые за долгое время это дало ей странное чувство защищенности. Никто не будет оценивать её фигуру в этом мешке. Она вернулась к костру и села, поджав ноги. — Лучше, — коротко бросил Мач, скользнув по ней взглядом. — Теперь хоть на человека похожа, а не на попугая. Время потекло медленно, как густая смола. Солнце начало падать за верхушки деревьев, окрашивая небо в тревожный багровый цвет. Тени удлинились, превращая кусты в чудовищ. Нора сидела и смотрела в огонь. Её мысли крутились вокруг одной точки. Via Nigra. Черный путь. Она представляла себе засаду. Десять всадников. Это много. Это чертовски много. В фильмах герои раскидывают врагов пачками. Но Робин... она видела его руки. Сбитые костяшки. Шрамы. Он был живым человеком, а не супергероем. «Если он умрет, это будет моя вина. Я послала его туда». Почему ей вообще было дело до него? Он обращался с ней как с грязью. Он угрожал отрезать ей язык. Но когда он смотрел на неё там, у костра... В его взгляде не было той липкой снисходительности, к которой она привыкла с Марком. Там была угроза, да. Но там был и интерес. Он слушал её. Он поверил ей. Пусть и под угрозой смерти. Марк никогда её не слушал. «Ой, опять ты со своими историческими фактами, кому это интересно, зая? Лучше бы прическу нормальную сделала». Робин Гуд, разбойник и убийца, оценил её знания выше, чем её парень за два года отношений. Какая ирония. — Почему они так долго? — её голос прорезал тишину, дрожа от напряжения. Мач перестал точить нож. Он посмотрел на небо, где уже загорались первые звезды. — Обоз идет медленно, — сказал он, но в его голосе не было уверенности. — И бой... бой с десятью солдатами — это не драка в таверне. Это грязь, кровь и дерьмо. Он помолчал и добавил тише: — Если Джон ранен, они будут идти еще медленнее. А если ранен Робин... Он не закончил. Ему не нужно было заканчивать. Нора обхватила колени руками, впиваясь ногтями в грубую ткань штанов. Пожалуйста. Пусть я буду права. Пусть они справятся. Страх стал физическим. Он давил на грудь бетонной плитой. Нора начала раскачиваться взад-вперед, пытаясь успокоить себя, как в детстве. И тут она услышала. Звук был чужеродным, ломающим лесную тишину. Скрип. Тяжелый, натужный стон деревянной оси под большим грузом. И глухое фырканье лошади, выбивающейся из сил. Мач вскочил мгновенно. Камень, на котором он сидел, покатился в траву. Меч вылетел из ножен с сухим металлическим шелестом. Он встал перед Норой, закрывая её собой — не из заботы, а инстинктивно защищая тыл. — Кто идет?! — крикнул он в темноту. Голос звенел напряжением. Кусты раздвинулись, и из чащи показалась морда лошади. Она тянула телегу, колеса которой глубоко увязали в мягкой лесной почве. Телега была накрыта серым брезентом, под которым угадывались очертания ящиков. На козлах, ссутулившись, сидел Маленький Джон. Его огромная фигура казалась меньше обычного. Левая рука висела плетью, темный рукав блестел от влаги, но здоровой рукой он держал вожжи крепко и уверенно. Следом вышли остальные. Уилл Скарлет, вытирающий лицо тряпкой, и еще двое разбойников. Они выглядели измотанными, грязными, но в их походке чувствовался тяжелый триумф выживших. Робин замыкал шествие. Он вел под уздцы вторую лошадь, навьюченную тюками. Капюшон был откинут назад. Его лицо было серым от дорожной пыли и копоти. На скуле наливался темный синяк, а на расшнурованной рубахе виднелись бурые пятна. Он хромал. Сильно. На правую ногу. Но спину держал прямо, словно стальной стержень внутри не давал ему согнуться. Мач с шумным выдохов опустил меч. — Взяли? — спросил он тихо. Робин не ответил сразу. Он передал поводья Уиллу и подошел к костру. Тяжело оперся на свой длинный лук, переводя дух. Затем он поднял глаза на Нору. Она сжалась, ожидая привычного. Сейчас он скажет что-то едкое. «Повезло тебе, дура» или «Чуть не сдохли из-за тебя». Марк всегда находил способ превратить даже её правоту в её вину. «Ну да, ты угадала, но могла бы сказать мягче/раньше/иначе». Но Робин смотрел прямо. Его взгляд был тяжелым, холодным, как осенняя река, но в нем не было насмешки. Только жесткая, сухая оценка. — Десять, — произнес он. Голос был хриплым, уставшим. — Их было ровно десять. И они шли через болота. Всё, как было в письме. Он сделал шаг к ней. Нора невольно отступила, но он не собирался нападать. Он просто смотрел на неё, словно видя впервые. Не как «бабу», которая путается под ногами, а как источник информации, который сработал без сбоя. — Твой перевод был точным, — сказал он. Это не было похвалой. Это была констатация факта. Как если бы он проверял качество меча: острый, годится. — Мы взяли золото. — Вы... вы ранены? — спросила она, кивнув на его ногу. Вопрос вырвался сам собой. Робин проследил за её взглядом, словно только сейчас вспомнил о боли. — Пустяк. Касательное. Он перевел взгляд обратно на её лицо. — Я сказал, что убью тебя, если ты солгала. Ты не солгала. Значит, живешь. В этом не было ни капли той липкой снисходительности, которой её душил Марк. Робин заключал сделки: жизнь за правду. Она выполнила свою часть — он выполнил свою. Честный обмен. Жестокий, но честный. — Мач, — Робин повернулся к своему помощнику, теряя к ней интерес, потому что дело было сделано. — Помоги Джону с рукой. Уилл, разгружай телегу. Золото пересчитать, оружие в оружейную. Он захромал прочь, к центру лагеря, отдавать приказы, игнорируя боль в ноге. Нора осталась стоять, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется странным, горячим чувством. Её не унизили. Её слова не поставили под сомнение. Её услышали. И это было самое странное ощущение за весь этот бесконечный день.