Шервуд

Лагерь перестал быть тихим. Он жил своей грубой, шумной жизнью: треск вскрываемых ящиков, звон монет, резкие голоса мужчин, которые сегодня обманули смерть. Нора сидела у своего дерева, сжавшись в комок. Ей хотелось стать невидимой. Она чувствовала себя чужеродным телом в этом механизме, лишней деталью, которую пока не решили, куда деть. В центре лагеря, у главного костра, назревала беда. Маленький Джон сидел на бревне, тяжело дыша. Его лицо было землистым, капли пота терялись в густой бороде. Он стянул пропитанную кровью куртку. Рана на предплечье выглядела жутко — глубокое, рваное месиво, уже начинающее темнеть. — Дай сюда, — мрачно сказал Уилл Скарлет. В его руке был кинжал. Он сунул лезвие в красные угли костра. Металл начал менять цвет, наливаясь тяжелым багровым жаром. Нора похолодела. Она знала, что сейчас будет. Прижигание. Средневековая классика, от которой в её учебниках предостерегали на каждой странице. Боль, шок, и почти гарантированный некроз. Уилл вытащил дымящийся нож. Джон напрягся, стиснув зубы так, что побелели желваки. Внутри Норы боролись страх и здравый смысл. Страх шептал голосом Марка: «Не лезь. Сиди тихо. Ты никто». Но она не могла смотреть, как они калечат друг друга из-за невежества. Она встала. Ноги дрожали. — Стойте! — её голос был тихим, но в наступившей паузе прозвучал отчетливо. Уилл обернулся, держа раскаленный нож. В его глазах было раздражение. — Чего тебе? Сядь на место. Нора сцепила руки в замок, чтобы скрыть дрожь. — Не делайте этого. Пожалуйста. Если прижечь грязную рану, вы запрете инфекцию внутри. Начнется гниение. Он потеряет руку. Робин вышел из тени. Он хромал, но старался этого не показывать. Его взгляд, холодный и усталый, остановился на ней. — И что ты предлагаешь? — спросил он ровно. — Оставить как есть? Нора сглотнула. — Нет. Промыть. Мне нужна горячая вода. И спирт. Вино, самогон — что у вас есть самое крепкое. И чистая ткань. Не шерсть. Робин молчал секунду, глядя ей в глаза. Он искал там ложь или истерику, но видел только страх и упрямство. — Убери нож, — кивнул он Уиллу. — Тащите вино Следующие двадцать минут Нора работала. Она стояла на коленях в грязи, её руки были по локоть в чужой крови. Ей было дурно от запаха, от вида развороченного мяса, но она заставляла себя действовать. — Прости, Джон, — прошептала она, когда промывала рану водой. — Сейчас будет больно. Очень. Когда она плеснула на рану самогон, гигант зарычал, дернувшись всем телом. Нора закусила губу, чувствуя вину за эту боль, но продолжила накладывать повязку. — Терпи, пожалуйста... Всё. Всё. Самое страшное позади. Когда она закончила, то чувствовала себя выжатой. Она вытерла пот со лба рукавом, оставив на лице грязный развод. Она подняла глаза на Робина. Он сидел на ящике с добычей, неестественно вытянув правую ногу. — У вас тоже кровь, — тихо сказала она. — Я в порядке, — отрезал он. — Вы хромаете. Робин посмотрел на неё тяжелым взглядом. — Я сказал, я в порядке. — Пожалуйста, — мягко попросила Нора. Она не требовала, она просто не могла уйти, зная, что там тоже рана. — Я быстро. Просто чтобы убедиться. Он смотрел на неё еще секунду, потом медленно начал расшнуровывать сапог. Нора подползла к нему. Его нога была тяжелой, горячей, жесткой от мышц. Касаться его было... слишком интимно. И страшно. Он был как натянутая струна. Робин сидел с каменным лицом, пока она промывала порез водой. Но когда она потянулась за кувшином с самогоном, он перехватил её руку. — Не надо, — процедил он сквозь зубы. — Надо, — так же тихо ответила Нора. — Иначе загноится. Он не отпускал её руку. Его пальцы были жесткими, горячими. — Я подую, — прошептала она, чувствуя себя полной дурой. Робин странно посмотрел на неё, но руку разжал. Нора быстро обработала края раны. И действительно подула, стараясь облегчить жжение. Она чувствовала, как напряглись его мышцы под её пальцами. Он не издал ни звука, только дыхание стало резким. — Всё, — выдохнула она, завязывая узел. — Жить будете. Она поспешно отстранилась, чувствуя, как горят щеки. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Ночь опустилась на лес. Костры горели ярко, трещали дрова. Воздух наполнился запахом жареного мяса. Нора сидела у своего дерева, обхватив колени. Она старалась не смотреть на еду, хотя желудок сводило болезненными спазмами. Марк приучил её: «Не накладывай себе сама. Жди. Тебе вредно есть на ночь». Она так привыкла к этому контролю, к этому чувству вины за каждый кусок, что даже здесь, умирая от голода, ждала разрешения. Тень заслонила огонь. Робин стоял перед ней с двумя деревянными тарелками. На одной гора мяса, на другой — поменьше. Он молча протянул ей ту, что поменьше. — Держи, — сказал он, садясь рядом на траву. — Спасибо, — еле слышно ответила Нора. Она смотрела на жирный, истекающий соком кусок свинины. В голове включился привычный калькулятор калорий. «Тут дневная норма. Плюс жир. Я буду выглядеть отвратительно, когда буду это есть». Она деликатно отломила маленький кусочек хлеба. Робин, уже успевший съесть добрую часть своей порции, покосился на неё. — Ты чего? — спросил он. В его голосе не было насмешки, только непонимание. — Я... не очень голодна, — соврала Нора, опуская глаза. Робин перестал жевать. Он посмотрел на неё внимательно, изучая её профиль в свете костра. — Врешь, — спокойно сказал он. — У тебя руки дрожат от голода. Нора вспыхнула. — Я просто... Я стараюсь не есть много. Мне нужно следить за собой. — Зачем? — искренне удивился он. — Чтобы не быть... толстой. Робин хмыкнул. Он сделал глоток вина, не сводя с неё глаз. — Странные у вас понятия о красоте, леди из дальних земель. Здесь худые умирают первыми, когда приходят холода. А ты... ты мягкая. Он сказал это слово — мягкая — без тени отвращения. Скорее как факт. Как описание хорошей ткани или удобной постели. — Ешь, — добавил он жестче. — Ты сегодня спасла Джону руку. Ты работала. Кто работает — тот ест. Мне нужно, чтобы у тебя были силы, а не осиная талия. Нора посмотрела на мясо. Потом на Робина. В его словах была грубая правда. Ему было плевать на её комплексы. Ему было важно, чтобы она выжила. — Ладно, — прошептала она. — Но если я не влезу в эти штаны, вы будете искать мне новые. Робин усмехнулся — коротко, уголком рта. — Договорились. Штаны Джона на тебя точно налезут. И Нора решилась. Она взяла мясо руками. Оно было горячим, жирным, настоящим. Она ела, и ей было все еще неловко. Но Робин просто сидел рядом, плечом к плечу, и ел свою порцию. И в этом простом действии — разделить еду — было больше принятия, чем она чувствовала за последние годы. Когда с мясом было покончено, сытость накатила тяжелой, теплой волной. Нора почувствовала, как веки тяжелеют. Напряжение двух бесконечных дней начало отпускать, уступая место изматывающей усталости. Она украдкой зевнула, прикрыв рот ладонью. Ночной холод начал пробираться под одежду. Костер грел только лицо, а спина мерзла, напоминая о том, что она все еще в лесу, на голой земле. Робин поднялся. Он выглядел немного лучше — еда и отдых вернули краски его лицу, хотя хромота никуда не делась. Он подошел к телеге с добычей, порылся в одном из тюков и вернулся к ней. В руках он держал сверток. — Держи, — он кинул ей что-то тяжелое и мягкое. Нора поймала. Это было одеяло. Не грубая попона для лошадей, а настоящее, шерстяное одеяло, явно взятое из личных вещей какого-то богатого путешественника. Оно пахло пылью и лавандой, а не дымом и потом. — Я обещал, — сказал Робин, глядя на неё сверху вниз. — Ты не соврала. Ты получила одеяло. У нас всё просто. Он повернулся, чтобы уйти к своему месту у огня, но остановился и добавил, не оборачиваясь: — Спи. Дозорные выставлены. Никто тебя не тронет. Нора развернула одеяло и закуталась в него с головой, как в кокон. Шерсть кололась, но тепло было блаженным. Она прислонилась спиной к дереву, чувствуя, как уходит дрожь.